Читать книгу "Детектив для уютной осени"

– Значит, грош ей цена, – с удовольствием подытожил он.

Ему очень хотелось перевести все в нормальную, земную систему координат. Труп настоящий. Вот фонарь, вполне материальная штука. Пропавший изумруд – реальное событие.

Никаких видений, никаких озарений. Потусторонних сил тоже никаких!..

– Как ты думаешь, – спросил он, – смерть Ванюшки как-то связана с похищением изумруда?

– Не знаю, – ответила Мура. – Вася, не надо говорить про изумруд. Пожалуйста.

– Что такое?!

– Ничего, ничего, – заторопилась она. – Просто это… совсем другая история. Я не могу тебе ее рассказать.

– А кто может?

– Только хозяйка камня, больше никто.

– Значит, я спрошу ее.

– Вот и спроси.

– И спрошу!..

Василий Васильевич отправился разыскивать Кристину.

И не нашел. Девчонку с утра никто не видел, она исчезла бесследно.

Спал Меркурьев плохо.

Он проснулся среди ночи от грохота бури за окном. Море ревело, и казалось, что во тьме к берегу подплыли доисторические чудовища: это они ревут и беснуются. С черного неба лил ледяной дождь и налил на полу меркурьевской комнаты довольно большую лужу, в которую Василий Васильевич попал, когда встал, чтобы закрыть окно. Поджимая мокрые пальцы, он некоторое время смотрел в темноту и думал, и мысли его были тревожны.

Известно, что ночью невозможно надумать ничего хорошего, уж так устроена ночь, особенно – осенняя, особенно – глухая, с дождем и бурей. Василий Васильевич думал, что изумруд стащили черти или духи, они же уволокли Кристину, потому что за перстень отвечает его хозяйка и больше никто. И теперь их не найти, они в другом измерении или в другой Вселенной, словно за волшебным стеклом – придется просить Муру, то есть Антипию, чтобы она в мире духов поговорила с Кристиной, ведь отныне с ней никак не поговорить.

Еще Василий Васильевич думал, что поблизости от дома в темноте бродит убийца – тот самый, что заманил Ванюшку на маяк. Он бродит по берегу, поджидая очередную жертву. Меркурьев словно даже видел его – в резиновых сапогах и кепке, с корзиной на локте, в корзине – набор отвратительных инструментов. От него не спастись. Он хитер, умел и всесилен, ему служат силы тьмы. Эти силы уже заполучили одну жизнь и ведьминский перстень и теперь подбираются к Муре. С первого раза у них не получилось ее убить, и они готовят новое наступление.

Меркурьев думал обо всем этом довольно долго. Потом его обуял ужас – от мыслей, темноты и грохота моря за окнами. Этот ужас, похожий на детский, он никак не мог унять. Он натягивал на голову одеяло, накрывал ухо подушкой, чтобы не слышать бури, – ничего не помогало, и только спустя время он догадался зажечь свет.

При свете стало полегче, он даже попробовал читать – у него была с собой книжка про Ходжу Насреддина. В Бухаре Меркурьев как-то набрел на памятник веселому и неунывающему страннику Насреддину и обрадовался. Это был словно привет из далекого, чудного прошлого, когда все сказки казались правдой и не было ничего невозможного. И в голову не приходило сомневаться в том, что Ходжа Насреддин выйдет победителем из любой передряги, накажет гнусного ростовщика Джафара, спасет дорогую прекрасную Гюльджан и выдаст своего серого ишака за очарованного принца!.. Только так и может быть, только так правильно.

Василий Васильевич некоторое время читал, и Ходжа помогал ему, прогонял страх, веселил и утешал.

Меркурьев сильно мерз под одеялом – в комнате похолодало, окно нужно было раньше закрыть, но вечером он и не вспомнил про него. Ноги были совсем ледяными, хотелось встать и взять еще одно одеяло, но невозможно было себя заставить. Так он лежал, читал, замерзая все больше и больше, а потом в его камине зажегся огонь.

Только что Меркурьев смотрел в этот самый камин и мечтал, чтобы он пылал – огонь спас бы его. Но камин был холоден и безучастен, дрова сложены в топке – для красоты, а не для тепла. Подтыкая под пятки одеяло, Василий Васильевич услышал словно легкий хлопок воздуха, а потом щелчок, оглянулся в изумлении – и замер.

В камине горел огонь.

Он горел так, словно разожгли его уже давно – ровно и сильно, ярким веселым пламенем. Дрова налились сухим жаром и потрескивали.

– Ерш твою двадцать, – сказал Василий Васильевич, тараща глаза на пылающий камин.

Нужно было встать и подойти к огню, но у инженера Меркурьева отнялись ноги.

Он сидел на кровати, смотрел на огонь и не мог встать.

Спустя некоторое время его словно отпустило, он откинул одеяло и подошел к камину. Огонь пылал, дрова весело потрескивали.

– Что это значит? – требовательно спросил Меркурьев у очага. – Ты откуда взялся?!

Огонь ничего не отвечал, продолжая плясать.

– Так, секунду, – сказал инженер. – Сам по себе огонь вспыхнуть не мог. Я его не зажигал. Вопрос: кто зажег?..

Чувствуя себя последним идиотом, он обошел всю комнату и ванную, заглянул за шторы и под шкафы, отодвинул комод, чтоб удостовериться, что под ним никто не засел.

Никого.

Меркурьев полез было в дымоход, чтобы посмотреть, нет ли там автоподжига, но в дымоходе было горячо, он только сажей перемазался!..

Он выглянул в коридор и послушал. Дом спал, стрельчатое окно лестницы заливал дождь. Он закрыл дверь, запер ее на замок, проверил, закрыта ли, завернулся в одеяло и сел к огню.

– Дурь какая-то, – жалобно сказал он, помолчав. – Ну, елки-палки, ну, так не бывает!

– Вы о чем изволите говорить? – раздался у него за спиной негромкий голос. – В чем ваши сомнения?

Инженер Меркурьев вскочил, схватил кочергу и приготовился к бою.

В кресле возле круглого столика сидел человек, совершенно незнакомый. Он был довольно молод, кудри до плеч. Как ни в чем не бывало он качал ногой, на которой болталась домашняя туфля. Туфля неожиданно слетела, и человек, немного съехав в кресле, стал нащупывать ее босой ногой, чтобы снова нацепить.

– Вы кто?! – рявкнул Меркурьев. – Как вы сюда…

– Полно! – перебил его незнакомец, нащупав туфлю. – Вы же понимаете, что я не вошел в дверь и не влетел в окно! Вы разумный человек.

– Я?! – поразился Меркурьев. – Как вы сюда попали?! С балкона залезли?! Вы что, новый гость?!

– Старый, – сказал незваный гость. – Фридрих Вильгельм Бессель, с вашего позволения. Я не гость, а хозяин. То есть бывший хозяин! Этот дом давно принадлежит другим людям. Поставьте кочергу. Вам не к лицу ею размахивать.

– Уходите отсюда, – велел Меркурьев.

Человек в кресле засмеялся.

– И вы ни о чем не хотите меня спросить?.. Вам не интересно?

– Мне интересно, как вы сюда попали.

– Это самое примитивное. Догадайтесь сами.

Воцарилось молчание.

С кочергой в руке Меркурьев чувствовал себя глупо. Гость продолжал качать ногой.

Он не перелез с балкона. Дверь заперта, как и та, что в коридор. На улице льет, а гость абсолютно сухой – и волосы, и одежда.

Вот оно!.. Одежда!..

Незнакомец был в джинсах и клетчатой байковой рубахе. Василий Васильевич приободрился.

– Фридрих Бессель?

– К вашим услугам.

– Вы сказали, что вас можно спросить?

– О чем угодно.

– В ваше время тоже носили джинсы?

Человек засмеялся и опять обронил на паркет туфлю. Съехал в кресле и стал шарить ногой.

– Нет, – сказал он. – Я, конечно, мог явиться в сюртуке, панталонах и шейном платке. Но это очень неудобно. Правда! Со временем одежда меняется в лучшую сторону. Вы одеваетесь гораздо более удобно и рационально, чем мы. Это все, что вас интересует, Василий Васильевич?

– Меня интересует, кто вы такой и как сюда попали.

Гость вздохнул.

– Скучно с вами, – сказал он. – Между прочим, Гаусс мне говорил когда-то, что человеческий разум даже не то чтоб ограничен, а чрезвычайно однобок. Я ему не верил. – Тут он счел нужным пояснить: – Гаусс – мой учитель. Теорему Гаусса вы ведь знаете?

– Знаю, – буркнул Меркурьев. – Мы ее в университете проходили.

– Ну вот.

Меркурьев пристроил кочергу на место и осторожно приблизился к круглому столу.

– Присаживайтесь, – предложил Бессель. – Поговорим?

В ночном госте не было ничего… сверхъестественного. Меркурьев голову мог дать на отсечение, что он состоит из плоти и крови, никакой бестелесности!.. Он качал ногой, двигался, вздыхал, ерошил кудри. Меркурьеву показалось даже, что в пляшущем свете камина он видит, как бьется жилка у гостя на шее.

– Это вы затопили камин?

– Я. Люблю огонь, привык. Мы все делали с огнем – занимались, обедали, читали.

– Откуда вы взялись?

Бессель пожал плечами.

Меркурьев сел в кресло, поправил на плечах одеяло, и они стали смотреть на огонь.

– Почему вы взялись за астрономию? – вдруг спросил Меркурьев. – Вы ведь прежде всего астроном, а потом математик! Но почему астрономия? В ваше время не было ни измерительных приборов, ни спутников, ни телескопов!..

– Исключительно с практической целью, – охотно ответил гость. – Я же начинал конторщиком в торговом доме!.. Торговля в мое время – это мореплавание. Я учил географию и навигацию. Вернее, навигационную астрономию. Между прочим, все вокруг говорили, что я ненормальный, даже Агнесса. Особенно Агнесса. Зачем торговцу астрономия? Но я был уверен: чтобы доплыть, нужно знать, куда плыть. Потом я вычислил долготу Бремена, просто так, при помощи самых примитивных инструментов. – Бессель махнул рукой. – Вам сейчас это трудно понять, а тогда я ликовал.

– Еще бы, – задумчиво сказал Меркурьев.

– Ну а потом торговать мне уже было неинтересно. «Небесная механика» Лапласа казалась мне гораздо более увлекательной, чем учет кип шерсти и мешков гороха. А вы?

– Я?

– Вы тоже ученый? Иммануил мне говорил.

Василий Васильевич вновь заволновался.

– Кто вам говорил?

– Кант, – сказал Бессель как ни в чем не бывало. – Иммануил Кант, великий философ. Мы с ним, знаете ли, пересеклись в Альбертине, так называли Кенигсбергский университет. Мы служили там оба, но это продолжалось лишь год, и тогда знакомы не были. Кант намного старше! Он работал там на кафедре логики и метафизики с тысяча семьсот пятьдесят пятого года, а я начал только в восемьсот четвертом, как раз в год его смерти. Он меня не интересовал. Мне казалось, что философия – редкая глупость. Познакомились мы позже… гораздо позже.

– Кант, – медленно выговорил Меркурьев, – говорил вам обо мне?

Бессель кивнул.

– Мы обсуждали, что происходит в моем доме. То есть в моем бывшем доме! И он мне рассказал о вас. Он здесь уже некоторое время наблюдает за происходящим.

Василий Васильевич медленно и глубоко дышал, пытаясь унять волнение.

– То есть Емельян Иванович – на самом деле Иммануил? И его фамилия Кант, потому что он и есть Иммануил Кант?

Бессель махнул рукой.

– Его вечные штучки! Он обожает переводить на русский язык имена и фамилии. Его это развлекает. Вот, например, Иоганн Себастьян Бах для него – Иван Севастьянович Фигашкин. Бах – значит, фигак, и упал! Это глупо, конечно, но никто из нас не возражает.

– Я сошел с ума? – спросил у великого математика инженер Меркурьев. – Как вы думаете?

– Думаю, нет.

– Конечно, сошел, – не согласился Меркурьев. – Я же не могу на самом деле с вами разговаривать! Ночью! У камина! В две тысячи семнадцатом году!

Бессель замотал головой, рассыпались его кудри.

– Даты тут ни при чем, господин инженер! – энергично возразил он. – Я сейчас не стану в это вдаваться, но время не линейно. Оно трехмерно, как и весь остальной мир. Можно из любой его точки попасть в любую на другой оси. Это довольно легко посчитать.

– Я ничего не понял.

– Ну, мы завели слишком серьезный разговор для такого неверного времени суток. Ночь – самое неверное время. Хотя я бы вам с удовольствием объяснил. Я сам вывел формулу.

– Как вы сюда попали? – повторил в сотый раз Меркурьев.

– Иммануила позвали, а я увязался за ним.

– Кто позвал Канта?

– Вы знаете, – произнес Бессель с досадой.

– То есть все правда! Духи, привидения и прочая ерунда?!

– Я не привидение, Василий Васильевич.

– Тогда кто вы?

Фридрих Бессель опять пожал плечами.

– Вы давно умерли, – с нажимом сказал Меркурьев. – То есть Фридрих Бессель давно умер! В каком году?

– В тысяча восемьсот сорок шестом.

– Ну вот! Вы умерли и не можете со мной разговаривать!..

– Самое интересное, что у меня даже нет могилы, – сообщил Бессель и засмеялся. – Честное слово! Нет, то есть она была, и я даже точно помню где, возле Кенигсбергской обсерватории, на холме. Прекрасное место, оттуда открывается чудесный вид!.. А потом ее потеряли, и в вашей временной точке это всех почему-то волнует. Горожане бегают и кричат, что могила Бесселя утрачена!.. Я сам читал. И видел… такое смешное слово… репортаж по телевизору, вот как!..

Василий Васильевич молчал.

– А у Канта есть могила, – сказал Бессель. – И он этим гордится.

– Н-да, – процедил Василий Васильевич.

Бессель встал, обошел сгорбившегося в кресле Меркурьева и подбросил в огонь поленьев.

– Вы всегда являетесь, когда вас зовут?

– Нет, разумеется. Все зависит от того, кто и по какому делу.

– То есть дело, по которому сюда позвали Иммануила Канта, – серьезное?

Бессель подумал немного:

– Довольно серьезное. Речь идет о жизни людей и… не только людей. Есть такие точки в пространстве, на которые нельзя посягать.

– М-м-м, – сквозь зубы простонал Меркурьев.

– Да что с вами?! Я не говорю ничего сверхъестественного! Вот этот дом – такая точка. На нем многое держится, не только здесь, у вас, но и у нас. А на него посягают. Поэтому, когда к Иммануилу обратились, он сразу сюда отправился, а я за ним, это я вам уже говорил и повторяю. Как-никак дом-то мой, я всех тут знаю.

– Кого?

– Обитателей.

– Виктора Захаровича, что ли?!

– Нет, его я как раз не знаю. Я… других знаю.

Меркурьев понял, что дело плохо. Он уже почти поверил, что Фридрих Бессель в джинсах и клетчатой рубахе сидит с ним рядом возле камина. А в это никак нельзя было верить! Одна возможность этого обращала в прах все, что Меркурьев знал ранее, во что верил и на что полагался.

Есть законы – ясные и понятные физические законы, по которым живет мир. Согласно этим законам из могилы нельзя восстать, из прошлого нельзя явиться, с покойником нельзя поговорить.

Эти законы объясняют не все.

По большому счету, они объясняют совсем немногое – только видимую часть мира, – но они существуют, и в них верить легко и просто. Они описывают некую модель мира, гораздо более примитивную, чем реальность, но ведь описывают же худо-бедно!.. Наплевать на эти законы – значит признаться, что о мире не известно вообще ничего, ровным счетом ничего!

Василий Васильевич был не готов к этому.

Ему хотелось, чтобы все это оказалось сном.

Он спит, за окном бушует буря, и ему снится сон – отчетливый, как 3D-фильм, который не может смотреть Мура, потому что у нее не развит мозг!..

Или развит неправильно.

– Хорошо, – громко сказал он. – Пусть так. Кант явился, и вы за ним. Что я должен сделать, чтобы, как вы говорите, эта точка в пространстве не утратилась? Дом продается, рано или поздно его кто-нибудь купит и снесет. Не сейчас, так через год.

– Видите ли, в чем дело, – произнес Бессель вкрадчиво. – Мы не даем никаких заданий. Мы можем дать совет, но никак не задание.

– Хорошо! – рявкнул Василий Васильевич. – Дайте мне совет!

– Найдите изумруд и девушку, – сказал Бессель. – Вот вам мой совет.

– Изумруд украл тот, кто убил Ивана?

– Не знаю, – пожал плечами Бессель. – Не интересуюсь.

– Тогда при чем здесь изумруд?

– Ну-у-у, сами разберетесь.

– А девушка? Куда она делась? Где ее искать?

Бессель засмеялся.

– Смотря какая девушка имеется в виду!

– Кристина? – уточнил Василий Васильевич.

Бессель поднялся.

– А вашей подруге передайте, что с ее силой нужно быть осторожнее. Она вызывает такое возмущение поля, что его трудно сдерживать. Присмотрите за ней. Она очень сильна, но не слишком умеет с этой силой управляться.

– За Мурой присмотреть?!

– Подложили бы вы еще полено, – посоветовал Бессель. – Смотрите, почти все прогорело.

Василий Васильевич сбросил на кресло одеяло, подкинул полено в камин и пошевелил угли кочергой, чтоб ярче горели.

– Ладно, – сказал он, вешая кочергу на крюк. – Допустим, я вам верю. Допустим, здесь происходит нечто таинственное и непонятное. Но все же кто вы?..

Он повернулся.

Никого не было в кресле возле круглого столика. И одеяла не было, исчезло вместе с гостем.

– Хороши весной в саду цветочки, – пропел Василий Васильевич задумчиво. – Еще лучше девушки весной!..

Он вернулся на кровать, лег и закинул руку за голову.

Да нет, не было здесь никакого Фридриха Бесселя, умершего в тысяча восемьсот сорок шестом году, директора Кенигсбергской обсерватории!..

Или был?..

Или ему, Меркурьеву, все-таки приснился 3D-сон?!

Огонь – Василий Васильевич приподнялся и посмотрел – весело пылал в камине. Одеяло пропало неизвестно куда. Хорошо хоть, в комнате тепло!..

Время может быть трехмерным? Вообще этот фактор математически не описан, так что рассуждать не о чем. Не может, и все тут.

А если может и на самом деле можно попасть из любой точки в любую точку, если знать координаты? Бессель занимался навигационной астрономией, предположим, есть и навигационное времяпередвижение?

Господи, какая ерунда, какая глупость…

Но Бессель был здесь, в этой комнате. И не нужно убеждать себя, что его не было, – он сидел в кресле и качал ногой в тапке, как самый обычный человек.

Но он давно умер!.. Даже его могила потерялась. И теперь все горожане бегают и ищут ее…

Василий Васильевич проснулся, вскочил и стал оглядываться по сторонам.

За окном шел дождь, стекла были залиты неровными струями. В камине дотлевало полено, светилось ровным спокойным светом. Книжка о Ходже Насреддине лежала рядом на постели. Василий Васильевич схватил ее и почитал немного.

Осторожно положил книгу и покосился на кресло.

Никого.

Он с шумом выдохнул.

Ну, значит, сон. Однако какой подробный, затейливый, удивительный сон!..

Огонь в камине наверняка зажегся потому, что у Виктора Захаровича придумана система поджига. Наверняка! Вообще с ним нужно поговорить – у него в доме и столы вертятся, и свечи гаснут, и огонь зажигается сам по себе! Кто-то все это придумывает, причем неплохо, какой-то дельный инженер!..

Меркурьев встал, сунул ноги в шлепанцы и открыл балкон.

Шум дождя, запах сырости и моря ворвались в комнату. Буря под утро улеглась, а дождь все шел, мелкий, торопливый. Под балконом от дождя шуршали листья.

Как было холодно ночью, подумал Василий Васильевич. И как меня спас огонь!

Тут что-то словно стукнуло его в темечко. Он охнул и повернулся.

Одело пропало! Его забрал Бессель!

Меркурьев подбежал к креслам – никакого одеяла. Он переворошил постель – книжка о похождениях Ходжи Насреддина полетела на пол.

Одеяла не было.

Меркурьев выскочил на балкон, под дождь, и заглянул вниз.

Внизу была терраса с каменной балюстрадой, мокли плетеные кресла, оставшиеся с лета, и больше ничего.

В совершенной растерянности Василий Васильевич вернулся, присел на корточки перед камином и, морщась от жара, попытался заглянуть внутрь. Камин был самым обыкновенным – четырехугольная пасть с решеткой, на которой догорали дрова. Никаких хитроумных приспособлений он не заметил.

– Это просто черт знает что такое! – заревел Василий Васильевич. – Это нечестно!..

Очень сердитый, он напялил спортивные трусы, футболку и кроссовки, с размаху саданул дверью так, что, должно быть, Мура в своей комнате упала с кровати, сбежал по лестнице, которая охала и стонала от его топота, и выскочил в дождь.

Первые десять минут он бежал изо всех сил, словно за ним гнались оба – и Кант, и Бессель. Дождь моментально намочил одежду, она прилипла и противно двигалась на нем, елозили мокрые тряпки.

Через пять минут Меркурьев начал уставать, а впереди был весь путь до самой лестницы, которую к концу отпуска он намеревался взять штурмом. Зато ночные мысли стали отставать, не успевали за атлетом Меркурьевым.

Он задышал ровнее, правильнее, стал работать руками и контролировать ноги, чтобы они тоже двигались правильно, как у атлета.

Отросшие волосы намокли и лезли в глаза. Капли с них текли за шиворот и в уши. Василий Васильевич то и дело стряхивал с них воду, и все без толку.

Не было никакого Бесселя. Просто потому, что не могло быть!.. Огонь в камине зажегся не сам по себе, там точно есть система поджига. Одеяло… Куда делось лоскутное одеяло?..

– О-де-я-ло у-бе-жа-ло, – в такт шагам повторял Меркурьев. – У-бе-жа-ло о-де-я-ло!

В дождливом сером мареве видно было плохо, но ему показалось, что по берегу кто-то идет – в длинном плаще и с зонтом, сердце сразу сбилось, и дыхание перехватило.

Что там такое? Опять призраки?

Василий Васильевич наддал, чтобы не обращать внимания на призрак, чтобы убежать от своих мыслей и сомнений и приказал себе не оглядываться.

Он добежал до маяка, понял, что больше не может – сердце разорвется и он упадет замертво, – и разрешил себе повернуть обратно.

Теперь с волос текла не вода, а пот, и во рту было солоно. Изо всех сил стараясь не перейти на шаг, он добежал до подъема к террасе и одолел его, повалился в плетеное кресло и замер, подставив лицо дождю.

– Доброе утро.

Меркурьев распахнул глаза.

Со стороны моря приближалась Лючия с большим зонтом. Клетчатый плащ укутывал ее от шеи до ног, на плотных волосах – островерхий колпачок.

Меркурьев вытер лицо подолом майки и облизал губы.

– Вы и в дождь тренируетесь? – спросила она.

– Стараюсь, – прохрипел он.

– Завидую вам, – сказала Лючия. – Я ни на что подобное не способна. Самое большее – утренняя прогулка. Ночью была буря. Вы слышали?

– Слышал.

– И так похолодало!.. Мне пришлось спуститься вниз, разбудить прислугу и попросить второе одеяло.

– Разве в вашей комнате нет камина?

– Есть, – живо ответила Лючия. – Но не стану же я сама его разжигать! Да еще среди ночи!..

– То есть у вас камин не горел, – констатировал Меркурьев.

– Да нет, что вы. А вы затопили?

– Он сам зажегся.

– У вас электрический?

– У меня мистический, – пробормотал Василий Васильевич. – Не обращайте внимания.

– Вы не знаете, куда делась девушка? У которой пропало колечко?

– Понятия не имею, – ответил Меркурьев мрачно. Он вообще мрачнел с каждой минутой.

Значит, не все камины в доме оборудованы поджигом, так получается? Не все, а только некоторые, например в его комнате! И про Кристину он позабыл, а теперь вот вспомнил. Она же пропала! Бессель ночью сказал: найдите девушку!..

– Зачем она вам понадобилась? – не очень-то вежливо поинтересовался Василий Васильевич.

Лючия посмотрела на него с удивлением.

– Я хотела узнать, нашла ли она свою пропажу. Ведь нехорошо, когда в гостинице воруют! Вдруг кольцо на самом деле украли?.. Или девушка совсем уехала?

– Я не знаю. Спросите у хозяина.

Лючия посмотрела на него с негодованием.

– Я спрошу, – молвила она холодно. – Хорошего вам дня.

Сапожки на каблучках рассерженно протопали по брусчатке, Лючия сложила зонт и пропала за дверью.

Меркурьев проводил ее глазами.

Где он станет искать Кристину? Как ее искать? И зачем?

Повздыхав, он вернулся в дом, принял душ, развесил мокрую одежду на батареях – комната моментально стала выглядеть как общежитие для рабочих в Бухаре, – оделся и постучал Муре.

– Кто там? – сонным голосом спросили из-за двери, и Меркурьев велел:

– Открывай!..

Она появилась на пороге – волосы всклокочены, на щеке след от подушки, глаза не смотрят, в руке коричневая обезьяна.

– Который час? – пробормотала Мура. – Ты что, с ума сошел?.. Я сплю, у меня температура!

И, бросив его на пороге, она вернулась в комнату, забралась в кровать и с головой накрылась одеялом.

Василий Васильевич вошел, цепким взором охватил комнату – камин не горел, лишних одеял не наблюдалось, – и сказал:

– Вставай, пойдем завтракать. Голова болит?

– Я не хочу, – проговорила Мура из-под одеяла. – И голова не болит. А может, болит, я еще не поняла.

– Я сюда принесу, – не отставал Василий Васильевич. – Что ты хочешь? Апельсинового сока?

– Спать я хочу, – сказала Мура и откинула одеяло. – Слушай, с кем ты разговаривал полночи?

– Я?! – поразился он.

– Еще так громко, ужас. Я несколько раз просыпалась и все время слышала разговор. Кто у тебя был? Опять этот Саня?

– Фридрих Вильгельм Бессель, – бухнул Меркурьев. – Двухсот двадцати лет от роду. Он притащился сюда за Кантом, а Кант явился на твой зов.

Мура глядела на него расширившимися глазами.

– Что уставилась? – грубо спросил Василий Васильевич. – Я тебе говорю как есть.

Встал на четвереньки и полез головой в камин.

Камин как камин. Огнеупорные кирпичи, судя по цвету, очень старые. В дымоходе отдаленно гудит ветер, и оттуда сверху слегка тянет гарью и дождем. Кованая решетчатая подставка на коротких чугунных ножках, чтоб ссыпалась зола, на подставке три сухих полена. Меркурьев подергал медную рукоятку дымохода. Заслонка с грохотом открылась и закрылась.

Никакого автоподжига, никаких жульнических приспособлений – это был честный и прямолинейный камин.

– К тебе приходил кто-то из… них? Из тех?..

– А? – Меркурьев оглянулся.

Мура стояла рядом с кроватью, завернувшись в одеяло. Вид у нее был ошалелый.

– Главное, я ничего такого не делал, – пробормотал Василий Васильевич. – Водку не пил, косяк не забивал. А Бессель явился!

– Что он сказал? – требовательно спросила Мура и взяла Меркурьева за плечо горячей рукой. – Он должен был что-то сказать, раз уж пришел!..

– Сказал, что его могилу потеряли и теперь ищут всем городом, – буркнул Василий Васильевич. – Еще признался, что в джинсах удобней, чем в шейном платке и панталонах.

– Вася!..

Меркурьев вскочил.

– Не было никакого Бесселя! – Он словно выплюнул это ей в лицо. – Понятно?! Нет, он был, я даже специально утром посмотрел в интернете, когда он родился. Хотя вай-фай опять повис!.. Фридрих Вильгельм Бессель родился двести с лишним лет назад, ерш твою двадцать!..

– Что он точно сказал? – повторила Мура и опять взяла его за плечо. – Вспомни. Мне ничего не передавал?

– Так, – произнес Василий Васильевич с ненавистью. – Ты хочешь мне внушить, что ночью ко мне прилетало привидение. И я с ним беседовал. Да?

Мура покачала головой:

– Он не привидение.

– А кто?

Она вздохнула.

– Я точно не знаю. Настоящий Фридрих Бессель, но я не знаю, как это объяснить.

– Нечего объяснять! – свирепо заревел Василий Васильевич. – Это все чушь собачья!.. Может, здесь в еду что-то подмешивают? Или в кофе?

Эта мысль показалась ему почти спасительной.

Ну, конечно, так и есть! В этом доме из каких-то соображений одурманивают людей. Сознательно и целенаправленно. Возможно, Ивана заманили на маяк под действием этого дурмана, а Кристину вытащили из дома, чтобы она не занималась поисками драгоценного перстня! Только такое объяснение возможно!..

– Вася. Подожди. – Мура сжала его руку крепче. – Ты потом все себе объяснишь, как считаешь нужным, а сейчас повтори мне, что он говорил! Пожалуйста! Ох, почему же он к тебе пришел, а не ко мне?

– Он сказал, что у тебя слишком много силы, но ты не умеешь ею пользоваться, – выпалил Василий Васильевич. – И чтобы ты была осторожна. Ты вызываешь возмущения.

Мура смотрела ему в лицо, и Меркурьев прямо-таки видел, как сильно она волнуется.

– А еще? Что еще он говорил?

– Чтобы я разыскал перстень и девушку.

Мура подумала и несколько раз кивнула.

– Что ты киваешь? – опять взъерепенился Василий Васильевич. – Вот что ты киваешь, как лошадь?! Можно подумать, ты во все это веришь! Ты же… авантюристка! Ты дуришь людей, водишь их за нос!.. Я говорил! Я тебя просил!

– Да, да, – поспешно согласилась Мура. – Ты велел мне раскаяться. Я раскаиваюсь, Вася. Больше ничего такого Бессель не говорил?

– Сказал, что дом не должен исчезнуть. Есть такие точки в пространстве, на которые нельзя посягать.

– Понятно, – прошептала Мура. – А кто посягает, он не знает?

– Марьяна, – произнес Василий Васильевич грозно. – Не зли меня. Я и так… ничего не понимаю. Ну, ничего! Где я должен искать изумруд?! И Кристину?..

– Не нужно искать Кристину, – сказала Мура удивленно. – Зачем?

– Как?! Бессель велел.

Мура сморщила нос. Когда она гримасничала, нос еще немного задирался вверх, и казалось, что она вот-вот захохочет.

– Нет, нет, он имел в виду не Кристину, – сказала она. – С ней все в порядке, я точно знаю.

– Откуда?

Мура сделала движение рукой.

– Ну-у, так. Никаких возмущений с той стороны, все спокойно. Она сама найдется. Нужно искать другую.

Меркурьев прошел к креслу, плюхнулся в него и обеими руками взялся за голову.

– Что это такое? – жалобно спросил он Муру. – Галлюцинации?

– Наведенная галлюцинация может быть очень реальной, – ответила Мура. – Вась, дай мне джинсы, ты на них сел. Отличить ее просто – если ты не можешь приблизиться к объекту, даже если он от тебя в двух шагах, значит, наведенная галлюцинация.

– Кем наведенная?

Мура пожала плечами и отвела глаза.

– Да нет, – сказал Василий Васильевич, подумав. – Я к нему приближался и отдалялся тоже! Я вставал дрова в камин подбросить. Потом к столу вернулся. Он все время в кресле сидел.

– Значит, не галлюцинация.

– Я в интернете посмотрел, – признался Василий Васильевич совсем упавшим голосом. – Там есть портреты Фридриха Бесселя. Так вот это – он. Ночью у меня был именно он. А я, представляешь, не могу вспомнить его неравенство! Неравенство Бесселя мы проходили в университете, интересная штука.

Мура одевалась за выступом стены. Меркурьев потянулся, чтобы подсмотреть, вовремя опомнился и застыдился.

– Все равно получается, что нас тут травят! Если у меня видения!.. Я нормальный мужик, а видения бывают только у истеричных старух!

– Кто травит? – спросила Мура, слегка запыхавшись, и выглянула из-за стены. – Виктор Захарович?

– Не знаю.

– А я не знаю, какую девушку мы должны найти.

– Спроси у Канта. Он тебе ответит.

– Почему ты так решил? – живо спросила она, появляясь. Светлые волосы торчали в разные стороны, щеки были розовые – должно быть, от температуры.

– Он же явился, когда ты его позвала! Значит, должен ответить. Ты температуру мерила?

– Нет, конечно. Да она невысокая, максимум тридцать семь и три. И голова у меня не болит, можешь не спрашивать! Только шишка, вот с этой стороны. – Она покопалась в светлых волосах, показывая ему шишку, и словно остановила сама себя. – Я не могу понять, почему мне ничего не сообщили, а тебе сказали? Ты же… не веришь. Ты даже не слушаешь их!..

– Кого?! – опять заревел Василий Васильевич. – Вот ответь мне: кого я не слушаю?! Духов?! Призраков?! Привидений?!

Мура подошла, села рядом и уставилась в пол.

– Нет, они не призраки и не привидения, – сказала она серьезно. – Духи – пожалуй, но не в том понимании, как мы привыкли. Помнишь тень отца Гамлета?

– Началось в колхозе утро, – пробормотал Василий Васильевич. – Кто же не помнит тень его отца!..

– Я точно не знаю, – продолжала Мура. – Я вообще знаю пока слишком мало. Они могут, конечно, принимать вид тени, но не всегда, и вообще они это не очень любят. Им удобней оставаться теми, кем они являются. Как бы это объяснить…