Читать книгу "Тёплая изнанка"

Глава 2

Проснулся я в тот день в первом часу пополудни, чего со мной не случалось за девять лет ни разу.

Мавра меня не будила и никого не пустила, и когда я вышел на кухню – небритый, в чём спал, с гудящей головой. Она поставила передо мной тарелку и не сказала про это ни слова, а сказала совсем про другое. Гуш переложил кладку в пятом дворе не туда, куда велено, и что разбираться с этим мне, потому что она ему уже говорила и он её не слушает. Я ел и слушал и думал о том, что вот сейчас надо бы сказать вслух: я ночью ходил один на прогалину без журнала, сунул руки в чашу и нашёл там столько живого, что не сумел сосчитать. И не сказал.

Так я промолчал до вечера, а вечером понял, что молчу второй день, и что это уже не молчание, а враньё. За девять лет я выучил про себя одну неприятную вещь: я легко записываю то, чего боюсь, и трудно выговариваю. В своде у меня стоит всё, вплоть до собственных ошибок с датами и падежом, а вслух я половину этого не сказал ни разу и не скажу.

– Мальчик мой, ты вчера умывался?

– Мавра, я умывался утром.

– Ты умывался в среду, – не приняла она и забрала у меня пустую тарелку. – У тебя за ушами земля, а на локтях трава. Ты в этом спал.

* * *

Илмету я рассказал первому, и рассказал на другой день, в зимовнике, где он разбирал приёмные листы.

Выбрал я его не потому, что он ближе прочих, а потому, что он единственный в доме, кто на всякую новую информацию, сперва берёт перо и только потом удивляется.

Слушал он не перебивая, и пока я говорил, ни разу не поднял головы, и я к середине стал думать, что он занят своим.

– Господин, я вас записываю.

– Илмет, ты и это записываешь?

– Я это записываю в первую очередь, – доложил он и дописал строку. – Господин, у меня в приёмной книге шестьсот записей про зверей и ни одной про вас, а вы девятый год тут главный за кем стоит записывать и наблюдать.

***

Он положил перо и повернулся ко мне, и я увидел, что он всё это время писал с прямой спиной, как пишут, когда боятся сбиться.

– Господин, я вам скажу своё мнение, и вы его в свод не переносите, потому что оно не наблюдение.

– Илмет, говори как есть.

– Вы говорите, что оно на вас повернулось, – произнес он. – Господин, повернуться может всякий. А вы сказали другое: что оно вас держало и отпустило само. Это ни как не тянет на «повернулось». Это другое.

Он подвинул ко мне лист.

– И тут вот что важно. Вы раньше «открывались» только животным и только тем, что были рядом. И как вам удалось сделать это через чашу…, – он сделал паузу. – Вот это и самое интересное и это я и запишу, – добавил он и вновь уткнулся в журнал.

* * *

Заявление мы составляли втроём и составляли его два дня.

Мартин сказал сразу, что писать надо коротко и не объяснять, потому что всякое объяснение в бумаге такого рода читается как оправдание, а оправдываться заранее – это первое, за что цепляются в палате. Гретхен с ним не согласилась, и они препирались с четверть часа, и кончилось тем, что писали всё-таки по его.

Вышло на одном листе, и вышло вот что.

Держатель перехода двенадцать дробь восемь доводит до сведения палаты, что в подведомственном ему Реннельском перекрёстке обнаружены две чаши, ранее в реестре не значившиеся.

Первая – нижняя чаша двенадцатого камня, вскрытая снизу зверем из приёмного двора в ночь на тринадцатое апреля; чаша была заткнута осколком чужой породы, осколок при вскрытии выбит и хранится у держателя.

Вторая – чаша четвёртого камня на прогалине, заткнутая тем же способом; затычка вынута тридцатого апреля плотником Бернатом при осмотре и хранится у держателя.

Обе чаши держателем не разжигались, работ при них не велось, доступ к ним закрыт.

Держатель просит освидетельствования и берёт постой комиссии на себя.

– Мартин, а последняя строка зачем?

– Затем, барон, что восемнадцать золотых вы всё равно заплатите, – доложил Мартин Веккель. – А так они будут заплачены по вашему предложению, а не по их предписанию. Это разные строки в деле и разное к вам отношение.

***

Отправили мы это шестого числа, с почтой, в двух списках: один в палату, второй Ортвейлу лично.

Второй список был мой, и на нём я приписал три строки от руки, и Гретхен, прочитав приписку, посмотрела на меня и промолчала.

Написано там было: «Магистр, вы в феврале сказали, что дело о порче чаш вами не закрыто. Посылаю вам две порченые чаши, обе на моей земле. Я не знаю, кто их заткнул, и хочу знать больше, чем боюсь узнать».

– Господин барон, вы понимаете, что вы ему сейчас предложили?

– Гретхен, я предложил ему две чаши.

– Вы предложили ему себя, – не приняла она и запечатала лист. – Господин барон, у человека четыре года дело, в котором шесть чаш и ни одного хозяина. А нынче у него будет хозяин. И он хороший человек, я это видела, но он в первую голову следователь.

***

Пим зашёл ко мне в тот же вечер и зашёл не по этому делу, а по своему.

Он у нас директор школы третий год, ему двадцать четыре, и он до сих пор входил в кабинет так, будто сейчас скажут, что зря пришёл. За зиму он завёл разбор чужих записей: брал лист какого-нибудь ученика и разбирал при всех, не называя, чей, и ученики уже научились узнавать свой лист и молчать.

– Барон, мне на лето нужны двое.

– Пим, на лето у меня нет и одного.

– Я знаю, – кивнул он. – Барон, я не прошу с работ. Я прошу отдать мне Тильду и Кемпа на четыре часа в день, потому что они уже пишут лучше половины моих и им скучно, а от скуки в шестнадцать лет уходят.

Он помолчал и добавил то, чего я не ждал.

– Барон, я в шестнадцать лет собирался в наёмники. Я про это никому тут не говорил, а вам говорю, потому что вы тогда меня не отпустили и не уговаривали. Вы мне дали книгу и велели считать.

***

Обоз с приёмкой пришёл пятнадцатого мая, и пришёл он на день раньше уведомления, как приходит всегда.

Возчиков было трое, ящиков девять, и сопроводительные на все девять были подписаны одной рукой в Кальтене, при таможенной части, и подписаны они были небрежно: в четырёх листах не стояло даты изъятия, а в двух не стояло и места.

Разбирали мы это до темноты.

Порядок у нас был заведён с первого года приёмного двора и держался на том, что ящик не открывают, пока не прочитан лист, а лист не подписывают, пока не открыт ящик. Илмет читал вслух, Гуш стоял у ящика, Илария у стола с инструментом, я писал. В карантин идёт всё без разбора, и всё сидит там двадцать один день, и за девять лет мы не сократили этот срок ни разу, хотя просили меня об этом трижды, и один раз просил человек из палаты.

– Господин, лист седьмой. Изъято у балагана в Верхнем Вельне, дата двенадцатое апреля, вид не назван, живых одна особь.

– Илмет, а что в листе про корм?

– Про корм в листе ничего, – доложил он. – Господин, тут вообще шесть строк, и две из них про то, кто изымал.

* * *

Восемь ящиков мы открыли и разобрали за четыре часа.

Дальше пошло как всегда: две птицы, у которых перо сбито в дороге до основания, мунлик-полукровка, которого нам везли третий раз за год и всякий раз с новым названием и четверо мелких, из которых двое здоровы, а двое поедут в изолятор, потому что их поведение не понравилось Илларии.

Девятый ящик был другой.

Это был короб, а не ящик, обитый по углам железом, с двойной крышкой и с решёткой, забитой изнутри мокрым мхом, и мох этот в дороге высох и стал войлоком, и из-под него шёл запах, который я узнал раньше, чем понял, что узнаю.

– Гуш, не открывай.

– Господин, а чего так? – не понял он и отступил от короба.

– Я пока не знаю, – покачал я головой. – Но думаю, лучше вскроем его завтра.

***

Открывали мы его на другое утро, при свете, вчетвером, и делали это очень медленно.

Внутри сидел зверь величиной с хорошего барсука, и был он бледный, почти белый, с кожей влажной и складчатой, и шерсть на нём росла не сплошь, а полосами по хребту и по бокам, будто её выщипали. Морда у него была короткая и тупая, вроде лопаты, а глаза – если это были они, были затянуты плёнкой и утоплены так глубоко, что видно их стало только на третий день.

Передние лапы у него были шире задних две и заканчивались когтями, стёртыми до мяса, и от этого мелкого непрестанного движения мордой у меня к концу четверти часа стало нехорошо, потому что так водит головой не зверь, который принюхивается, а слепой, который слушает.

Он не забился в угол и не кинулся. Он сидел ровно посередине короба, повернув морду к открытой крышке, и водил ею мелко, слева направо и обратно, и делал это не переставая всё время, пока мы на него смотрели.

– Тобиас, у него когти сточены о железо.

– Илария, он что же, всю дорогу рыл?

– Всю дорогу рыл, и не дорыл, и потому живой, – уточнила Илария тен Овеск и присела на корточки у решётки. – Тобиас, зверь, который роет железо, не сбежать хочет. Ему надо рыть. Это как дышать.

***

Мы перевели его в карантинный двор, в третью клетку, и в первый же день выяснилось то, чего я боялся.

Он не ел. Ему давали всё, что у нас есть, и давали по очереди и вперемешку: корнеплод варёный и сырой, зерно, мясо парное и мясо с душком, рыбу, творог, личинку, кору, мочёное яблоко. Гуш за два дня перепробовал восемнадцать кормов, записывая каждый, потому что у нас так положено, и против всех восемнадцати стояло одно и то же слово.

На третий день он перестал водить мордой и лёг, и лежал он так, как лежит зверь, решивший не тратиться: подобрав под себя широкие передние лапы и уткнув морду в угол, где сырее.

– Господин, я вам скажу, что у нас есть три дня.

– Илмет, отчего три?

– Оттого, что он лёг на третьи сутки, а лежат обыкновенно вдвое дольше, чем ходят, – доложил он. – Господин, это не наука. Это я по приёмной книге сосчитал за шесть лет: у нас так легли одиннадцать, и девять из них не встали.

***

Сопроводительный лист я в эти дни перечитал раз двадцать.

Написано в нём было шесть строк, и из шести строк полезной оказалась одна: «изъято при балагане Хорста в Верхнем Вельне, содержалось два года, от прежнего владельца не принято». Всё прочее было общими словами, а внизу стояла пометка, которую я видел за девять лет трижды и оба прежних раза не понял, потому что она ничего не означает: «по усмотрению изымающего».

Мартин, прочитав, показал пальцем на строку про два года.

– Барон, вот тут вам и вся бумага.

– Мартин, объясните, чего я не вижу.

– Два года, барон, – ответил он. – Ежели он у балагана два года прожил, его кто-то два года кормил, и кормил чем-то, чего у вас тут нет. Ищите не корм. Ищите того, кто кормил.

Он положил лист.

– И я вам скажу ещё одно, а вы думайте. Балаган Хорста я знаю. Он по бумагам ездит от Кальтена до Верхнего Вельна одиннадцать лет, и за одиннадцать лет у него изымали дважды. Оба раза не зверя, а бумаги.

* * *

Спасли его не мы, а Гуш, и сделал он его тем, чему нигде не учат.

На четвёртый день он пришёл ко мне в кабинет с ведром, поставил ведро на пол и не стал ничего объяснять, а просто отошёл к двери и стал ждать, чтобы я посмотрел сам.

В ведре была труха.

Он набрал её в ольшанике, из-под валежника второго года лежки, – бурую, тяжёлую, мокрую, с белыми нитями по излому и с грибной мелочью, которую в деревне зовут поганкой и не трогают.

– Гуш, ты почему решил, что это?

– Господин, я не решал, – ответил он. – Я третий день хожу мимо той чаши на прогалине, и от неё пахнет, и от короба пахло. Я и подумал, что надо принести то, что похоже пахнет. Я думал, будет неправильно.

– Гуш, а оказалось?

– А оказалось, что он в ведро головой залез, покуда я нёс, – доложил Гуш. – Господин, я его нёс на плече, а он решётку продавил мордой.

· · ·

Ел он часа полтора и съел почти полное ведро. Ел он не как ест голодный зверь – не хватая и не давясь, – а ровно, методично, подбирая трухой белые нити и оставляя всё бурое, и к концу в ведре остался чистый перегной без единой нити, и по этому остатку стало видно, что именно он выбирал.

Илария смотрела на это, сидя на перевёрнутом ящике, и не сказала ни слова, пока он не кончил.

– Тобиас, вы понимаете, что мы нынче сделали?

– Илария, мы его накормили.

– Мы его накормили на девять дней, – ответила она. – Тобиас, столько валежника второго года в вашем ольшанике. Я двенадцать лет по деревням ездила, я эти вещи считаю прежде, чем радоваться.

Она встала и отряхнула подол.

– И вот вам второе. Он ел не гриб. Он ел грибницу. А грибница в ольшанике растёт три года, и вырастить её быстрее нельзя ни за какие деньги.

***

Ольшаник мы мерили на другой день вшестером и мерили его до вечера.

Делали это так: Илмет с Тильдой шли по краю с бечёвкой и били колышки через двадцать шагов, а Гуш с Кемпом заходили внутрь и на каждом участке считали валежник по годам лежки, и я ходил следом и записывал, и Бернат ходил следом за мной и спорил со всеми по очереди. Ольшаник у нас в тридцать с чем-то десятин, но валежник второго года лежит не везде: там, где посуше, ольха падает и лежит сухая, а нужное нам делается только в мочажинах, и мочажин в ольшанике оказалось семь.

К вечеру у меня в листе стояло число, которое я перепроверил дважды.

– Господин барон, я сложила по вашим семи.

– Тильда, говори цифру, я уже догадываюсь.

– Тридцать одно ведро, – доложила она. – Господин барон, и это ежели брать подчистую, а подчистую брать нельзя, потому что она тогда не нарастёт. Я про это в третьем классе на разборе слушала.

***

Гуш на это сел на пень и высказался длиннее обыкновенного.

– Господин, тридцать одно ведро – это месяц.

– Гуш, у него уходит по ведру в день?

– По ведру в день он ел с голодухи, – не принял он. – Господин, на прокорм ему довольно трети. Стало быть, месяца три, ежели не жадничать. А потом ольшаник кончится, и другого ольшаника у нас нет, потому что за рекой сосняк, а в сосняке этого не растёт.

Он поковырял землю носком.

– И вы, господин, не глядите на меня. Я не умею её растить. Я тридцать лет со зверем, а не с гнилью.

Бернат, до того молчавший, снял шапку и надел её обратно, что у него означает решение.

– Барон, а я, может, и умею.

· · ·

Объяснял он это на обратной дороге и объяснял по-своему – через погреб.

По его словам, всякая гниль любит три вещи: тепло ровное, сырость постоянную и покой, и покой тут главное, потому что перекладывать её нельзя. Строить он предлагал не яму, а сруб, вкопанный в склон за третьим двором, с двойной крышкой и с земляной засыпкой поверху, и закладывать туда ольху не сушёную, а свежесваленную, слоями, перекладывая тем самым валежником второго года, который мы нынче считали.

– Барон, я вам такую вещь ставил один раз в жизни, и ставил не для зверя.

– Бернат, а для чего же вы её ставили?

– Для сыра, – доложил он. – Барон, в Кальцах у попа была сырня, и я ему клал погреб с двойной засыпкой, и он в нём тринадцать лет держал ровные восемь градусов. Поп помер, сырня стоит.

– Бернат, а сколько времени до первой отдачи?

– Года полтора, – уточнил он и остановился посреди дороги. – Барон, я вам это говорю сразу, покуда вы не обрадовались. Полтора года, и это ежели заложить в мае, а нынче середина мая, и мне нужно двенадцать возов ольхи и четверо людей на восемь дней.

* * *

Считали мы с Гретхен вечером, и считать было нечего.

Двенадцать возов ольхи у нас свои, восемь дней четверых людей – тоже свои, но своих людей у нас пятнадцать на восемьдесят шесть голов и на сорок на выдержке, и вынуть четверых на восемь дней в мае означало не вынуть их, а перестать делать что-то другое.

– Господин барон, я вам скажу, чего вы не спросили.

– Говорите, – спокойно ответил я.

– Полтора года, – произнесла она. – Господин барон, вы велите заложить сруб нынче, а первая отдача будет в конце пятидесятого. У вас зверь на три месяца ольшаника. Сруб его не спасёт.

– Гретхен, я это понимаю.

– Понимаете и всё равно велите, – уточнила Гретхен Веккель и придвинула к себе чистый лист. – Ну и хорошо. Я не отговариваю, я записываю. Просто, господин барон, будьте добры, знайте, что вы нынче строите не ему.

* * *

Илмет в тот вечер принёс мне два листа и положил их рядом.

На первом был его замер воздуха из чаши четвёртого камня: тёплый, влажный, запах – прель, гриб, земля. На втором – запись про короб: мокрый мох, войлок, запах тот же.

– Господин, я эти два листа положил рядом и три часа сидел.

– Илмет, и до чего же ты досидел?

– До того, что мне надо сказать вам глупость, – доложил он. – Господин, я её скажу, а вы не смейтесь, потому что я её проверял.

– Илмет, говори как есть.

– Его везли в мокром мху, – произнес он. – Господин, мох в коробе не для мягкости. Мох держит сырость. Тот, кто его паковал, знал, что зверя надо везти мокрым, а этого не знали ни в Кальтене, ни в таможенной части, потому что там в листе даже вида не написали.

Он придавил лист ладонью.

– Господин, его паковал тот, кто его два года кормил. И паковал он его правильно.

***

Тильда принесла мне свой лист про него на другое утро и принесла сама, минуя Пима, чего у них не положено.

Ей семнадцатый год, она у нас третий, и она единственная из учеников, кто пишет мнение наблюдателя не в конце, а по ходу, и Пим с ней за это воюет второй год, а я не вмешиваюсь, потому что мне её листы читать интереснее.

– Господин барон, я нарушила порядок, и вы меня после отругайте.

– Тильда, я тебя отругаю, когда прочту. Садись.

– Я постою, – ответила она. – Господин барон, я четыре дня сидела у третьей клетки по часу и записала одно, чего больше никто не записал. Он ходит по кругу в шесть шагов. И круг у него всегда против солнца.

Я поднял голову от листа.

– Тильда, ты уверена?

– Я считала девять раз в разное время, – доложила она. – Господин барон, я оттого и порядок нарушила. Я думала, ежели через Пима, то это на неделю, а я не знаю, важное оно или нет, и вы тоже не знаете, но вы знаете, у кого спросить.

***

Спросить было не у кого, и в этом состояла главная перемена этой весны.

Девять лет всякий раз, когда я упирался в такое – в мелочь, которая или ничего не значит, или значит всё, – я шёл в подвал и садился на ступеньку, и мне со второго слова говорили, что я осёл, и объясняли, почему именно. За девять лет я к этому привык так, как привыкают к лампе в коридоре: её не замечают, пока она горит.

Я в тот день всё-таки спустился в подвал.

Постоял у плиты, потрогал её ладонью – она была холодная и уже не пахла, – и пошёл наверх, и на лестнице встретил Мартина, который спускался с фонарём и остановился, увидев меня.

– Барон, вам нехорошо?

– Мартин, мне обыкновенно. Я привычку изживаю.

– Это дело долгое, – произнес он и посторонился. – Барон, я одиннадцать лет ходил в комнату, где сидел мой хозяин, и три месяца после его смерти ходил туда же. Меня отучили тем, что комнату отдали другому.

Он посветил вниз, в темноту хода.

– А у вас, барон, отдать некому. Стало быть, ходите.

***

Вечером Мавра вынесла на крыльцо лавку и села, чего не делала с прошлой осени.

Вечер был из тех первых по-настоящему тёплых, когда воздух к ночи не остывает, и из-за пруда тянуло водой и черёмухой, и на дворе ещё возились: Бернат с двумя работниками перекладывал ту самую кладку в пятом дворе, про которую мне говорили четыре дня.

Я сел рядом, и мы посидели молча, и молчать с Маврой легче, чем с кем бы то ни было в этом доме.

– Мальчик мой, ты давеча на подоконник не глядел.

– Мавра, я глядел. Медяк на месте.

– Медяк-то на месте, – произнесла она. – Я тебе не про медяк. Я тебе про то, что ты мимо кухни ходишь и в окно не смотришь, а раньше смотрел.

Она поправила платок.

– Ты не думай, я не в укор. Я к тому, что ты нынче весь в новом звере и в новой дыре. А старое-то тоже надо навещать, хоть его и нет.

***

Ночью я пошёл в карантинный двор.

Пошёл я туда, честно говоря, не проверять, а потому, что не мог спать третью ночь и потому, что в доме, где нет дракона, ночью не с кем было поговорить.

Он не спал. Он ходил по клетке своим коротким кругом – шесть шагов, поворот, шесть шагов, – и ходил ровно, как ходит здоровый зверь, и это было первое хорошее знамение, что я увидел за четыре дня. Я сел на землю у решётки, спиной к столбу, и просидел так с четверть часа, ничего не делая.

А потом потянулся.

***

Он был один, и он был слабый, и он был тот самый. Я это понял сразу без всякого сомнения, хотя объяснить до сих пор не могу: то, что шло из него, было той же породы, что тот гул из чаши. Как один голос из хора, который ты слышал издали. Только хор был огромный, тёплый и старый, а этот был маленький, и в нём было холодно.

Я сидел и продолжал слушать, и он вдруг, остановился посреди своего круга и повернул ко мне морду.

И тогда он сделал то, чего я за девять лет не видел ни от одного зверя: он подошёл к решётке, сел с той стороны вплотную и стал ждать.

Не корма и не чтоб его выпустили.

Он сидел и ждал, пока я не уйду первым, и я сидел, пока не рассвело. И ощущения от произошедшего, были у меня довольно странными.

* * *

Свод я заполнил утром, при Илмете, который принёс мне вторую книгу двадцать второй и стоял, пока я писал.

«Девятнадцатое мая шестьсот сорок девятого года.

Наблюдалось: особь, поступившая пятнадцатого мая из Кальтена (лист девятый, изъятие при балагане Хорста, Верхний Вельн), от восемнадцати кормов отказалась, приняла грибницу из-под валежника второго года. Съедено за раз около ведра. Выбирает нити, перегной оставляет.

Кем: держатель, работник Гуш, Илария тен Овеск, Илмет из Стеклянной степи.

Когда: с пятнадцатого по девятнадцатое мая.

Моё мнение: вид не установлен. Особь одна, и парой ей никто не будет.

Заметить: запах из короба и запах из чаши четвёртого камня – один.

Заметить второе: грибницы в ольшанике на девять дней».

А ниже я приписал то, что не относится ни к одной графе и что я всё-таки приписал.

«Он оттуда. И он не первый, кого оттуда достали».