Читать книгу "Тёплая изнанка"

Глава 3

Сруб мы заложили двадцатого мая, и восемь дней после этого в Урочище не делалось ничего, кроме него.

Бернат выбрал место сам, не спросив ни меня, ни Гуша: северный склон за третьим двором, тот, где у нас двести лет ничего не росло, потому что там глина и вода стоит до июня. Он сказал, что вода нам и нужна, а глина нужна вдвое больше, и что всякий, кто ставит такую вещь на сухом, потом ходит и поливает, и делает это он неровно, и оттого у него всё пропадает на второй год. Копали мы вчетвером, и я копал вместе со всеми, потому что четверых у нас не было – было трое и я.

Работа эта оказалась из тех, за которой я был благодарен.

Восемь дней я вставал в пятом часу, шёл на склон и до темноты таскал ольху, подрубал венцы под руку Берната и засыпал глиной пазы, и за все эти дни ни разу не подумал ни про палату, ни про чаши, ни про то, что меня рассмотрели в темноте. А думал я про то, что у меня стёрта ладонь и что второй венец с северного угла сел на палец ниже, чем надо.

– Барон, вы бревно не так держите.

– Бернат, я его держу восьмой день одинаково.

– Восьмой день одинаково неправильно, – не принял он и перехватил комель. – Вы его держите как мешок, оттого у вас спина и болит. Его держат от себя, а не на себе.

***

Закончили мы двадцать восьмого, и в тот же вечер Бернат провёл приёмку своей работы сам, при мне и при Гуше.

Он влез внутрь с фонарём, просидел там четверть часа, вылез, обошёл сруб снаружи, постучал по засыпке черенком в шести местах и только после этого сел на землю и позволил себе закурить.

– Барон, она стоит.

– Бернат, а как мы узнаем, что она работает?

– По духу, – доложил он. – Барон, вы через месяц откройте крышку и суньте туда голову. Ежели пахнет кислым – я дурак и переделываю за свой счёт. Ежели пахнет как в вашем ольшанике, только сильнее, – значит, пошло.

Он выбил трубку о каблук.

– И вы, барон, крышку раньше чем через месяц не открывайте. Я вас знаю. Вы полезете на третий день.

***

Мокрым его назвал Гуш, и назвал он его не при мне, а при Тильде, и она в тот же день внесла имя в свой лист, и оттуда оно пошло по всему двору за сутки.

Я про это узнал последним и узнал из книги.

Илмет принёс мне приёмную на подпись, и в девятой строке, там, где второй месяц стояло «вид не установлен, особь одна», было приписано его рукой: «кличка Мокрый, дана работником Гушем двадцать девятого мая».

– Илмет, ты почему вписал без меня?

– Оттого, что в прошлый раз мы вписали после смерти, – ответил он. – Господин, у пеплогрива имя было двадцать два года, а в книге появилось в тот вечер, когда его закопали. Я решил, что второй раз так не будет.

* * *

К началу июня Мокрый ходил, ел и набирал.

Он брал по трети ведра в день, съедал это за один раз ближе к ночи, а днём спал, зарывшись в подстилку так, что наружу торчала только спина. Илария осмотрела его на восьмой день и сказала, что у него сходят с когтей отслоения и что под ними растёт новая роговица, и что зверь, у которого растут когти, уже другой зверь.

Тильдин круг при этом никуда не делся.

Он ходил по клетке всё те же шесть шагов, поворачивал, шёл обратно – и всякий раз, начиная круг, поворачивался в одну и ту же сторону, и сторона эта была не связана ни с кормушкой, ни с дверцей, ни с тем, где сидит человек.

– Господин, я поставил опыт и прошу разрешения задним числом.

– Илмет, что ты сделал?

– Я повернул клетку, – доложил он. – Господин, мы с дядей Гушем подняли её на слегах и развернули на четверть, вместе с подстилкой и с кормушкой, чтобы ему ничего не менять. Сделали это, пока он спал.

– Илмет, и что он?

– А он к вечеру встал и пошёл по-старому, – уточнил Илмет. – Господин, клетка повёрнута, а круг остался на месте. Он его ведёт не по клетке.

***

Проверяли мы это потом ещё трижды, и трижды выходило одно.

Днём мы думали на солнце, и Тильда даже завела себе отдельный лист, где записывала час и тень, но на четвёртую ночь я пришёл в карантинный двор с фонарём в третьем часу, когда небо было закрыто наглухо и в воздухе висела морось, и он ходил тот же круг и начинал его с той же стороны.

Тогда Илмет взял у Берната отвес и плотницкий угольник и промерил, куда смотрит начало круга.

Он мерил два вечера и на третий пришёл ко мне с листом, на котором был вычерчен двор, клетка, круг и линия, продолженная за пределы двора через всю усадьбу.

– Господин, линия у меня вышла на северо-запад.

– Илмет, на прогалину?

– Господин, не на прогалину, – ответил он и придавил лист ладонью. – Прогалина в ту сторону, это верно. Но прогалина в полтораста шагов шириной, а линия у меня узкая. Я её продолжил и промерил по карте Берната, и она ложится не на прогалину.

Он поднял голову.

– Она ложится на четвёртый камень.

***

Осмотр чаш по новому порядку мы произвели впервые пятого июня, и произвели его вчетвером, с листом.

Порядок этот я перечитал перед выходом дважды и всё равно чувствовал себя глупо: нам предписывалось дойти до камня, посмотреть на него, ничего не трогать и составить об этом отдельную бумагу, а бумаге полагалось быть подписанной держателем и двумя свидетелями. Бернат, которому я это объяснил по дороге, слушал и мрачнел.

– Барон, а руку в неё сунуть нельзя?

– Бернат, руку нельзя. Осмотр производится глазами.

– Глазами, – повторил он и сплюнул. – Барон, я сорок лет камень кладу и вам вот что скажу. Камень глазами не смотрят. Камень щупают, стучат по нему и слушают, и всё, что про него можно узнать, узнаётся ладонью. А глазами на него глядят те, кто пишет бумаги.

***

У четвёртого мы простояли полчаса и не притронулись ни к чему.

Трава вокруг подножия за месяц поднялась выше колена и стояла плотным кругом шагов в пять поперёк, и круг этот был виден теперь издали, потому что вся остальная прогалина в июне выгорела и пожелтела. Над чашей в полуденном свете ничего не было видно, а к вечеру, когда воздух стал холоднее, пар опять сделался различим, и Илмет отметил час, когда он проступил, и час, когда стал виден с десяти шагов.

Тильда, которую я взял вторым свидетелем, писала свой лист отдельно от нашего и стоя.

– Господин барон, у меня вопрос не по осмотру.

– Тильда, задавай, я его в лист не внесу.

– Почему трава кругом, а не полосой? – спросила она. – Господин барон, ежели из чаши идёт тепло, оно должно идти вверх и сносить ветром, и трава должна расти хвостом, куда сносит. А она кругом, ровно.

Бернат за моей спиной хмыкнул.

– Барышня, а оттого и кругом, что греет не чаша, – отозвался он. – Греет то, что под ней.

***

Лист мы составили тем же вечером, и составили его на четверть листа, и подписали втроём.

Написано в нём было следующее: осмотр произведён пятого июня с четвёртого часа пополудни до шестого; чаша не открывалась, к камню никто не прикасался; изменений против записи от второго мая – трава вокруг подножия поднялась, круг шириной пять шагов, границы резкие; пар из чаши проступает при остывании воздуха, от девятого часа вечера.

Гретхен переписала это набело, подшила и поставила сверху номер первый.

– Господин барон, я завела дело.

– Гретхен, какое ещё дело?

– «Осмотры чаш», – уточнила Гретхен Веккель. – Господин барон, до августа их будет шесть. Я вам это говорю, чтобы вы не удивлялись, когда в него нечего станет писать. Порядок затем и придуман, чтобы вы шесть раз сходили и шесть раз написали, что ничего не было.

* * *

Письмо от Ортвейла пришло второго июня, и было оно в четыре строки.

«Барон. Ваше от шестого мая получил четырнадцатого. Обеих чаш не касаться, ничего при них не делать, затычки хранить порознь и не мыть. Выезжаю. Д. Ортвейл».

Гретхен прочитала и подняла брови, чего за ней почти не водилось.

– Господин барон, тут не хватает половины письма.

– Гретхен, тут не хватает всего письма. Тут четыре строки.

– Я не про длину, – не приняла она. – Господин барон, он вам не написал, когда выезжает и надолго ли, и не написал, один ли. А он человек порядка: у него в феврале в каждой бумаге стояло число.

Она перечитала лист ещё раз.

– И вот ещё что. «Не мыть» – это он написал не вам. Это он себе написал и переписал в письмо, потому что боялся забыть.

***

Казённый ответ из палаты пришёл на другой день, и он был длиннее в двадцать раз и хуже во столько же.

Заявление принято. Освидетельствование назначено, но не ранее августа, потому что в летние месяцы комиссии заняты на действующих переходах, а действующих шесть, и они старше по очереди. До освидетельствования держателю вменяется: чаш не касаться, при чашах не работать, к чашам никого не допускать, осмотр производить не чаще одного раза в десять дней и составлять о каждом осмотре отдельный лист.

И последним пунктом – то, ради чего, как я думаю теперь, всё это и писалось: дело расписано на две части. Чаши как таковые – по отделу внештатных переходов. Порча чаш и всё, что к ней, – по казначейской части.

– Мартин, объясните мне эту расписку, потому что я её не понимаю.

– Барон, это плохо и хорошо одновременно, – доложил Мартин Веккель. – Плохо оттого, что у вас теперь два хозяина вместо одного, и всякую бумагу вы будете подавать дважды, а они будут ссылаться друг на друга. У нас в отделе так волокитили годами.

– Мартин, а хорошее где?

– Хорошее в том, кто сидит в казначейской, – ответил он. – Барон, порча чаш ушла к Гербольту. К тому самому Гербольту, который у вас в позапрошлом году сидел на кухне и грел руки в миске.

***

Письмо Гербольту я писал сам и писал его четыре раза.

Трудность была не в том, что сказать, а в том, что мы с ним за два года ни разу не написали друг другу ничего, кроме казённого, и я не знал, имею ли я право на другое. Кончилось тем, что я написал на одном листе казённое – уведомление, как положено, с числами и с перечнем, – а на втором листе три строки от руки и вложил оба в один пакет.

Во втором было: «Аскель, дело о порче расписали вам. Я этому рад и понимаю, что радоваться мне рано. Скажите прямо: мне вас спрашивать как держателю магистра или как одному человеку другого?»

Ответ пришёл через две недели и тоже на двух листах.

Казённый был безупречен и холоден. А на втором стояло четыре слова: «Спрашивайте как хотите. Отвечать буду как магистр».

– Господин барон, он вам отказал?

– Гретхен, он мне ответил честно, и это не одно и то же.

– Это одно и то же, покуда он в казначейской, – уточнила Гретхен Веккель и подшила оба листа в разные дела. – Господин барон, я три года пишу ваши бумаги и вижу, чем это кончается. Вы ему напишете по-человечески ещё раз пять, а он пять раз ответит как магистр, и на шестой вы перестанете. И вот тогда, я не знаю как будет дальше.

***

Мавра в те дни взяла себе новое занятие и никому про него не сказала.

Я обнаружил это случайно: пошёл в карантинный двор в одиннадцатом часу и увидел, что у третьей клетки на перевёрнутом ведре сидит домоправительница восьмидесяти с лишним лет, в шали поверх ночного, и вяжет.

– Мавра, вы-то что тут делаете?

– Сижу, – ответила она, не поднимая глаз от спиц. – Мальчик мой, он один. У вас там во дворах по восемь да по двенадцать, а он один и по-нашему не понимает.

– Мавра, он и по-вашему не понимает.

– Он понимает, что кто-то сидит, – уточнила она. – Ты вот знаешь, отчего я двенадцать лет лампу ставила? Не затем, чтоб он вошёл. Затем, чтоб он видел, что в доме не спят.

* * *

Пим в начале июня получил своих двоих и распорядился ими не так, как я думал.

Я полагал, он посадит Тильду и Кемпа разбирать младших, а он сделал обратное: посадил младших разбирать лист Тильды. Лист был тот самый, про круг против солнца, и Пим прочёл его вслух, не назвав автора, и велел классу искать, где наблюдение, а где мнение, и класс нашёл четыре места и ошибся в двух.

Я стоял в дверях зимовника и слушал.

– Господин барон, вы вошли, и они теперь будут говорить для вас.

– Пим, я постою тихо.

– Тихо тут не выходит, – не принял он и вышел ко мне в проход. – Барон, вы девять лет не понимаете одной вещи: когда вы входите, дети перестают думать и начинают отвечать. Так устроено, потому что вы хозяин.

– Пим, а что же мне делать?

– Приходите до начала и садитесь сзади, – доложил Пим. – Барон, вас тогда через четверть часа перестают замечать. Я это проверял на себе.

***

Ушёл я всё-таки не сразу и услышал конец разбора.

Кончился он тем, что младший из учеников, которому тринадцатый год и который у нас второй месяц, поднял руку и спросил, отчего наблюдатель не проверил, ходит ли зверь кругом в темноте. В зимовнике стало тихо, потому что это был ровно тот вопрос, до которого мы с Илметом дошли на четвёртые сутки и который стоил мне ночи с фонарём.

Тильда встала со своего места и ответила сама, нарушив второй раз за месяц заведённый порядок.

– Проверил. Я и проверила, это мой лист.

– Барышня, вам слова не давали, – не принял Пим.

– Я знаю, – подтвердила она. – Только, господин Пим, ежели я смолчу, он год будет думать, что нашёл дырку. А он её не нашёл, и пусть лучше злится на меня, чем гордится зря.

***

В Верхний Вельн решили ехать в середине июня, и решали мы это дольше, чем следовало.

Ехать надо было двоим: одному – читать бумаги, второму – смотреть зверя, ежели найдётся ещё. Мартин годился в первые бесспорно, а во вторые у меня был только Илмет, а Илмета отпускать на три недели в июне означало остановить приёмную книгу, потому что второго такого писца в Урочище нет и не будет, покуда не вырастет Тильда.

– Барон, я поеду один и справлюсь.

– Мартин, вы не отличите нашего зверя от чужого.

– Не отличу, – подтвердил он. – Барон, я и не буду отличать. Я поеду не за зверем. Я поеду за тем, кто одиннадцать лет возит балаган и у кого дважды изымали бумаги, а не зверей. Такого человека находят в приказе, а не в клетке.

Гретхен, слушавшая молча, положила перо.

– Господин барон, отпускайте его, – отозвалась она. – Он прав, и я вам скажу, почему прав. Зверя вы всё равно не купите: он изъятый, и всякий второй такой в королевстве уже под изъятием. А человека можно спросить.

***

Мартин выехал шестнадцатого июня, с почтой до Кальтена и дальше подводами.

Я дал ему сорок золотых, из которых тридцать были на выкуп, ежели придётся выкупать, и Гретхен переписала эти тридцать в отдельную графу и заставила меня подписать, что я знаю, что делаю. Илмет собрал ему в дорогу тетрадь с четырьмя графами и объяснял ему полчаса, как ею пользоваться, и Мартин слушал стоя, как слушает всё.

Уезжая, он сказал мне с телеги одну фразу, которую я потом вспоминал всё лето.

– Барон, ежели я найду того, кто его кормил, – я вам с дороги не напишу.

– Мартин, отчего же?

– Оттого, барон, что письма читают, – доложил Мартин Веккель. – Я одиннадцать лет их подшивал.

***

Фойт привёз недовезённое двадцатого числа и привёз с походом, на полвоза больше уговорённого.

Он сгрузил всё сам, отказался от помощи, отказался от денег сверх условленного и сел на облучок с тем видом, с каким люди садятся, чтобы сказать главное.

– Барон, у братьев были.

– Фойт, кто был у братьев?

– А приезжали двое, в коляске, – доложил он. – Барон, вежливые. Пили чай, про покос говорили. И уехали, ничего не предложив.

– Фойт, совсем ничего?

– Совсем, – подтвердил он и почесал бороду. – Барон, я потому и говорю. Ежели бы предложили – это торг. А они приехали поглядеть, как люди живут, и уехали. Я такое видал один раз, когда у нас в Овеськах мельницу перекупали. Тогда тоже сперва чай пили.

***

Двадцатого июня я опять пошёл ночью к третьей клетке и опять потянулся.

Делать этого не следовало, и я знал, что не нужно: после первого раза у меня три дня болела голова так, как не болела никогда в той жизни и не болела в этой, и Илария, посмотрев на меня на второй день, велела спать и не спорить, а я соврал ей про бессонницу.

Но в тот вечер Илмет показал мне свою линию на четвёртый камень, и я не выдержал.

Я сел у решётки, положил ладони на землю – не на прутья, а именно на землю, потому что так почему-то легче и пошёл вниз и вбок, туда, где он.

И нашёл я его сразу.

· · ·

В этот раз я держал его дольше и держал нарочно, и он это заметил.

Он перестал ходить, сел, повернул ко мне свою лопатообразную морду и повёл ею – не слева направо, как водил в коробе, а сверху вниз, медленно, будто отмерял. И пока он это делал, во мне открылось то, чего я за девять лет не получал ни от одного зверя: не боль, не голод, не страх, а направление.

Оно было простое и не имело слов: туда.

Не «там еда» и не «там дом». Просто вот это «туда», и было на северо-запад.

Я держал это, наверное, с минуту.

Потом свет фонаря у меня раздвоился, и решётка накренилась, и я понял, что сижу на земле боком и что земля холодная, а рука у меня в чём-то мокром.

* * *

Очнулся я оттого, что меня трясли за плечо, и тряс меня Гуш.

По его словам, он вышел в третьем часу к дворам, потому что ему не спалось, увидел у карантина непогашенный фонарь и человека на земле и решил сперва, что это кто-то из работников напился. Пролежал я там, по его счёту, не меньше получаса, и было это видно по росе.

Кровь шла носом, и рубаха у меня была в ней спереди вся.

– Господин, вставать можете?

– Гуш, могу, только не сразу.

– Тогда не вставайте, – не принял он и сел рядом на корточки. – Господин, я вас в дом не понесу. Я вас тут посижу, покуда сами не встанете, и Иларии не скажу.

– Гуш, почему не скажешь?

– Оттого что вы меня попросите, – доложил он. – Господин, я вас девять лет знаю. Вы сейчас отдышитесь и попросите, и я соглашусь, и потом мне будет стыдно. Так уж лучше я сразу соглашусь и стыдиться буду с начала.

***

Он отвёл меня в дом в четвёртом часу, и я проспал до полудня второй раз за месяц.

Просыпаться было скверно: голова не болела, а гудела, и весь день у меня двоилось на краю зрения, и всякий раз, поворачиваясь, я на долю секунды не понимал куда именно я смотрю. Я не сказал никому, и Гуш не сказал никому, и мы оба весь день делали вид, что ничего не произошло и оба понимали что рано или поздно, все-равно все раскроется.

Записал я это в свод честно, потому что свод – единственное место, где я не врал.

«Двадцать первое июня шестьсот сорок девятого года.

Наблюдалось: держатель тянулся к особи девятой строки (Мокрый) вторично. Получено направление – северо-запад, без образа и без нужды. Удержано около минуты. После – обморок, кровь носом, лежал не менее получаса.

Кем: держатель, работник Гуш.

Когда: с третьего часа пополуночи.

Моё мнение: девять лет это ничего мне не стоило. Нынче стоило.

Заметить: направление совпало с линией Илмета на четвёртый камень с точностью, которую я проверить не могу и потому не записываю в первую графу».

* * *

Ортвейл приехал на закате двадцать второго июня, один, верхом, без писца и без поклажи, кроме сумки через плечо.

Лошадь под ним была не его, наёмная, и шла она шагом, и по тому, как он слез, было видно, что он в седле вторые сутки. Он снял шляпу, поздоровался с Гушем за руку, как здороваются со знакомым, поднялся на крыльцо и остановился. Я вышел ему навстречу, и мы постояли с ним друг против друга молча дольше, чем стоило бы.

– Барон, я вам сперва скажу словами.

– Магистр, вы с дороги. Сперва в дом.

– В дом я зайду, – ответил он и не двинулся с места. – Барон, я не про то. Я хочу, чтобы вы знали это на крыльце, покуда мы не сели за стол и не начали быть любезными.

Он переложил сумку с плеча на локоть.

– Ваше письмо я получил четырнадцатого мая в Кальтене. А выехал я из столицы пятого. За девять дней до того, барон, как оно могло до меня дойти.

Глава 4

Я на это ответил не сразу и ответил не то, что думал.

– Магистр, у вас лошадь стоит.

– Лошадь постоит, – не принял он.

– Лошадь не постоит, она в мыле, – уточнил я и позвал Гуша. – Магистр Ортвейл, я вас услышал и обдумаю это за ужином. А покуда вы пойдёте в дом, потому что у меня в доме человека с дороги слушают после того, как накормят, а не до.

Он посмотрел на меня, на Гуша, забиравшего повод, и сдался.

* * *

Мавра кормила его на кухне и делала это молча, что у неё означает высшую степень внимания.

Она поставила перед ним щи, потом кашу, потом убрала кашу, не дав доесть, и принесла молока, и на его попытку возразить не ответила вовсе. Ортвейл в феврале провёл у нас шесть дней и за шесть дней съел у неё, по её же счёту, «как воробей», и она это помнила, и весь дом это знал.

Он ел и оглядывал кухню, и по лицу его было видно, что он отмечает перемены: и новую полку у двери, и то, что за столом нынче сидит на два человека больше, и то, что подоконник со стороны двора чисто вымыт, а на нём ничего не стоит.

– Барон, у вас в феврале на подоконнике лежал медяк.

– Магистр, он и сейчас лежит.

– Лежит, – согласился он и отодвинул кружку. – Барон, в феврале при нём был дракон, а нынче дракона нет, и я про это в вашем заявлении не прочёл ни строки. Вы мне про две чаши написали, а про то, что у вас в доме стало на одного меньше, – нет.

Мавра забрала у него кружку и налила снова.

– Кушайте, – велела она. – А про дракона потом.

***

В кабинет мы поднялись в одиннадцатом часу, и он первым делом развязал сумку и стал выкладывать на стол.

Выложил он две затычки, обёрнутые каждая в отдельную тряпицу, семь листов, свёрнутых в трубку, и плоскую коробку с чем-то вроде аптекарских весов, только грубее. Разложив всё это, он сел и с полминуты смотрел на стол, и я видел, что он собирается, как собирается человек, которому предстоит говорить долго и по порядку.

– Барон, я начну с конца, потому что так вам будет понятнее.

– Магистр, начинайте откуда хотите.

– С конца, – повторил он и развернул первый лист. – Барон, у меня список чаш, заткнутых осколком чужой породы. В нём восемьдесят восемь мест, и я его составил не сам. Я его нашёл.

– И семь из них помечены, – отозвался я.

Он поднял голову от листа.

– Магистр, и помечены они рукой мёртвого человека, – договорил я. – И седьмая из семи лежит у меня в полутора верстах, на прогалине, четвёртая по счёту.

* * *

Ортвейл положил лист и с полминуты ничего не говорил.

Потом он сделал то, чего я не ждал: встал, обошёл стол, сел рядом со мной с той стороны, где лежали его собственные бумаги, и заговорил тихо и очень отчётливо, как говорят, когда боятся сбиться.

– Барон, я это искал четыре года. Я нашёл этот лист в марте, в чужом деле, случайно, и с тех пор ни одному человеку его не показывал. Откуда у вас число?

– Магистр, мне его назвали тринадцатого апреля.

– Барон, кто вам его назвал?

– Ксаверий Аргентум Третий, – отозвался я. – Дракон, который прожил в этом доме сто десять лет и в ту ночь ушёл отсюда через нижнюю чашу.

***

Он не переспросил, и вот это было самое скверное.

Человек, которому пятьдесят три года, который четыре года ищет и которому только что сказали, что искомое ему сообщил бы дракон, если бы он вовремя спросил – этот человек сидел рядом со мной и молчал, и по лицу его было видно, что он в это верит целиком и сразу.

– Барон, а он сказал, кто их затыкал?

– Не сказал, -покачал я головой. – Он сказал: не трогай их, покуда не поймёшь, кто их затыкал.

– Стало быть, не знал и он, – ответил Ортвейл. – Барон, вы понимаете, что вы мне сейчас дали и чего не дали? Вы мне подтвердили мой список. Я четыре года не был уверен, что он полный, и всякий раз думал: а вдруг тут не все. А нынче я знаю, что их ровно восемьдесят восемь, потому что это же число назвал тот, кто сидел у этого перекрёстка сто десять лет.

Он побарабанил пальцами по столу.

– И я нынче знаю, что подать это не могу. Барон, я не понесу в палату бумагу, в которой написано «со слов дракона».

***

Вот на этом мы с ним и сошлись, и сошлись в ту же минуту.

Я ему за девятнадцать дней до того говорил Бернату почти то же самое: что у меня есть знание и нет ничего, что можно взять в руки. А у него было наоборот – лист, найденный в чужом деле, без номера и не по описи, и всякий в палате мог сказать, что лист этот подложен кем угодно и когда угодно.

– Магистр, стало быть, у нас двое свидетелей, и оба не годятся.

– Годятся, барон, – ответил он и постучал по листу. – Поодиночке не годится ни один. А вместе – это уже сходимость, и она стоит дороже обоих. Вам дракон назвал число, а я его нашёл на бумаге, и мы с вами до нынешнего вечера друг о друге не знали.

Он наконец развернул лист ко мне.

– И вот теперь, барон, я вам его покажу, и вы мне покажете то место, где стоит ваша чаша, и я погляжу, в ту ли строку вы ткнёте.

* * *

Список он нашёл в марте, в деле, которое к чашам не имело никакого отношения.

Дело это было о невыплате прогонных за шестьсот двадцатые годы, толщиной в ладонь, и в него был подшит посторонний лист – не по описи, без номера, попавший туда, как попадает всё лишнее: кто-то сунул и забыл. На листе в два столбца шли номера камней, уезды и даты, и против семи строк стояли пометки, а всё прочее было голым перечнем.

Он показал мне эти семь строк, и я увидел почерк прежде, чем разобрал слова.

– Магистр, это рука Веккеля.

– Это рука Веккеля. Барон, я вас проверял и на этом, и вы не обижайтесь: вы мне четверть часа назад назвали число, которого знать не могли, и я после такого проверяю всё.

– Магистр, я её третий год вижу каждый день.

– Вот и я про то, – не принял он. – Барон, мне это имя ничего не говорило четыре месяца. А у вас в доме сидит его дочь и служит его писарь, и вы эту руку узнаёте, не думая. Я потому к вам и еду, а не пишу.

***

Седьмую строку я нашёл сам и нашёл её с первого раза, потому что искал именно её.

«Реннельский перекрёсток, чаша четвёртая» – а дальше стояло то, чего мне не говорили ни в апреле, ни после, и чего дракон, по всему, не знал и сам: пометка в три слова, которых я не понял, а Ортвейл, по его словам, не понимал четвёртый месяц.

«Оставить, покуда дышит».

Я сидел и смотрел на эту строку, и до меня доходило медленно, как доходит всё важное.

Веккель знал про четвёртый камень.

Он знал про него настолько подробно, что счёл нужным пометить, и пометил не «закрыть» и не «проверить», а «оставить», и приписал условие, и условие это было про дыхание, а из чаши четвёртого камня шёл тёплый влажный воздух, и тот, кто хоть раз держал над ней ладонь, назвал бы это именно так.

– Магистр, а даты в списке есть?

– В списке есть. Против вашей строки – шестьсот двадцать четвёртый год.

* * *

Свои две затычки я принёс из сундука и положил рядом с его двумя. Стало их на столе четыре: две его, с Ольмерского и с Верхневельнского перекрёстков, вынутые им в позапрошлую и прошлую зиму, наша ночная, выбитая изнутри двадцать второй, и та, что Бернат вынул из четвёртого.

Ортвейл разложил их в ряд, повернул все одной гранью кверху и подвинул свечу.

– Барон, посмотрите и скажите, что видите.

– Магистр, я вижу четыре обточенных камня.

– Смотрите на грань, а не на камень, – произнес он. – Барон, на трёх из четырёх грань наведена в одну сторону, длинными движениями, с нажимом к концу. А на четвёртой – короткими и вперехлёст.

Я смотрел на это, наверное, минуту и ничего не увидел, и он это понял и не стал меня жалеть.

– Барон, вы зоолог, а не каменщик. Зовите каменщика.

***

Берната подняли из дому в первом часу ночи, и он пришёл в чём был, ворча всю дорогу, и ворчал он ровно до того мгновения, как увидел стол.

Дальше он замолчал на четверть часа. Он брал их по одной, поворачивал к свече, вёл по грани большим пальцем, ставил обратно и брал следующую, и прошёл так весь ряд трижды, и на третьем заходе переложил их в другом порядке, не спросив ни у кого позволения.

– Господа, тут две руки.

– Бернат, вы уверены? – уточнил Ортвейл.

– Уверен, – ответил он и постучал по трём. – Вот эти три делал один человек, и делал он их правильно: тянул от себя, долго, и грань выводил начисто. А эту делал другой, и делал он её торопясь, и я вам больше скажу.

Он поднял четвёртую – ту, что из нашего четвёртого камня.

– Эту делал тот, кто у первого учился и не доучился.

* * *

Ортвейл после этого сел и долго молчал, и Бернат, постояв, ушёл спать, и мы остались вдвоём.

Свеча была одна, и от неё на стене ходили тени четырёх камней, и я поймал себя на том, что сижу и считаю их, будто от счёта что-нибудь переменится. За девять лет я выучил, что считаю всегда, когда боюсь: считаю головы, бочки, дни до ледостава, ступени в подвал, и что счёт меня успокаивает ровно до той минуты, пока не сходится.

– Магистр, скажите мне одно. Вы за четыре года шесть чаш открыли. Из скольких вышло?

– Из двух чаш из шести.

– Магистр, а что вышло?

– Из первой воздух, сухой, холодный, с песком, и шёл он двое суток, а потом перестал. А из второй, барон, вышли звери, и было их тринадцать, и это случилось в Верхнем Вельне в позапрошлом феврале.

***

Я встал и подошёл к окну, потому что сидеть не мог.

В окне была июньская ночь, светлая на четверть, и на дворе у карантина горел фонарь, который мы теперь оставляли на ночь. И я стоял и смотрел на этот фонарь и складывал у себя в голове две вещи, которые до этой минуты лежали врозь: тринадцать зверей в Верхнем Вельне в позапрошлом феврале и балаган Хорста в Верхнем Вельне, у которого нашего зверя держали два года.

Два года.

Позапрошлый февраль – это два года и четыре месяца.

– Магистр, а куда делись тринадцать?

– Одиннадцать я сдал в казённую псарню, – ответил он и голос у него не переменился. – Барон, я их сдал по описи, как положено, и через год запросил, и мне ответили, что из одиннадцати живых нет.

– Магистр, а двое?

– А двоих у меня взяли на месте, – договорил Ортвейл. – По усмотрению изымающего.

***

К Мокрому мы пошли утром, в шестом часу.

Ночь он, по всему, не спал, и я не спал тоже, и мы дошли до карантина не сказав друг другу ни слова. В карантинном дворе было сыро и тихо, Мокрый лежал в подстилке спиной кверху, и Ортвейл подошёл к решётке, наклонился и с полминуты смотрел, а потом присел на корточки и остался в этом положении дольше, чем это удобно человеку его лет.

– Барон, это он и есть, я его знаю.

– Магистр, вы их видели вблизи?

– Я их видел в феврале позапрошлого года в яме под камнем, тринадцать штук, – доложил он. – Барон, они лезли наверх по отвесной стенке, все разом, и лезли не от меня, а на воздух, и я стоял и держал фонарь и не понимал, что делаю.

Он поднялся, придерживаясь за столб.

– И вот что я вам скажу, барон, покуда мы одни. Я в ту ночь думал, что открываю мёртвую чашу. У меня в бумаге так и написано: мёртвая.

***

Илмет с Тильдой поймали его в тот же день после обеда и поймали в четыре руки.

Они караулили его у зимовника с листом и с угольником, и когда он вышел, Илмет заступил ему дорогу и заговорил прежде, чем тот успел поздороваться, и говорил он быстро, что с ним бывает, только когда он боится, что не дадут договорить.

– Магистр, я вам покажу счёт, а вы скажите, где я ошибся.