Читать книгу "Тёплая изнанка"

– Молодой человек, я не считаю чужих счётов с дороги.

– Вы третий день не с дороги, – не принял Илмет и развернул лист прямо у него на весу. – Магистр, вот двор, вот клетка, вот круг. Зверь ходит шесть шагов, поворачивает и начинает всегда с одной стороны. Клетку мы вертели, ночь была глухая, тени не было. Он держит направление, и направление у меня выходит на четвёртый камень.

Ортвейл взял лист двумя руками и замолчал.

***

Он стоял с этим листом посреди двора, наверное, минуты три, и за эти три минуты я увидел, как из него уходит следователь и остаётся человек.

Потом он поднял голову и задал вопрос, которого не задал никто из нас за месяц.

– Молодой человек, а вы линию в другую сторону продолжали?

– Магистр, в какую другую? – не понял Илмет.

– Назад, – отозвался Ортвейл и повернул лист. – Вы её ведёте от клетки на северо-запад и упираете в камень. А проведите её от клетки на юго-восток и посмотрите, куда она уйдёт, потому что зверь, который держит направление, держит ось, а у оси два конца.

Тильда первой поняла, что он сказал, и первой полезла за карандашом.

– Господин барон, у нас за юго-восток ничего нет. Там вырубка, потом Кальцы, потом дорога на Кальтен.

– Барышня, дальше, – не принял Ортвейл. – За Кальтеном Верхний Вельн. А в Верхнем Вельне два года стоял балаган.

* * *

Мерили они это до темноты и намерили то, чего я боялся и чему не поверил. Карты у Берната уездные и грубые, и на таких не мерят, и Илмет честно записал в четвёртой графе, что точность у него «в полверсты на каждые десять», и ещё честнее приписал, что на таком расстоянии полверсты на десять – это не измерение, а гадание. Но линия, проведённая от клетки на юго-восток и продолженная за край карты, ложилась в сторону Верхнего Вельна и не ложилась в сторону Кальтена, где зверя держали последние два месяца перед отправкой.

– Господин, я вам скажу главное, а вы решайте.

– Илмет, говори, я слушаю.

– Он держит не то место, где его кормили, – доложил он. – Господин, его два месяца держали в Кальтене, а он Кальтен не держит. Он держит то, где его взяли.

Ортвейл, слушавший стоя, забрал у него лист и сложил его вчетверо.

– Молодой человек, вы это мне отдадите, и я вам его не верну, – уточнил он. – И перепишите себе копию нынче же, потому что если у вас останется один список, вы его когда-нибудь отдадите второй раз.

***

Илария, которая все эти дни была не в урочище, застала магистра только на третий день.

Она посмотрела на то, как он идёт, и на то, как он садится, и через четверть часа он уже сидел в кухне без сюртука, а она щупала ему поясницу.

– Магистр, вы двое суток верхом ехали?

– Двое с половиной, – ответил он. – Сударыня, я знаю, что скажете. Мне пятьдесят три года.

– Про года я вам ничего не скажу, – отрезала Илария тен Овеск. – Я вам скажу про то, что у вас мышца с левой стороны стоит колом от лопатки до гребня, и что вы третий день сидите боком и думаете, что этого никто не видит. Раздевайтесь до пояса и ложитесь на лавку.

Он поглядел на меня.

– Магистр, здесь это бесполезно, – отозвался я. – Я девять лет пробую.

* * *

Пока она его мяла, он рассказал то, ради чего, я думаю, и ехал.

Он под следствием с двадцать первого марта, и дело завели по донесению своего же, из отдела: за четыре года он вскрыл шесть чаш, и по бумагам все шесть числились мёртвыми, а вскрывать мёртвые чаши магистру внештатных переходов не запрещено, но и не разрешено, потому что порядка на этот счёт нет вовсе. Пока чаши оставались мёртвыми, этого никто не замечал. Как только выяснилось, что две «ожили», – заметили сразу и все.

– Барон, мне вменяют два пункта, и оба справедливые.

– Магистр, назовите.

– Первый: превышение, – доложил он, лёжа лицом вниз. – Второй: сокрытие. Барон, я про тринадцать зверей в рапорте написал, а про то, что двоих взяли на месте и я не воспротивился – не написал. И вот второй пункт меня и утопит.

Илария нажала ему под лопатку, и он замолчал на несколько секунд.

– И потому, барон, ваше заявление от шестого мая я получил четырнадцатого и полчаса сидел над ним в трактире, – договорил Ортвейл. – Потому что оно писано человеком, который сделал ровно то, чего не сделал я.

***

Гретхен, услышав про следствие, отреагировала не так, как я ждал.

Она не стала сочувствовать и не стала считать. Она сходила за делом «Осмотры чаш», принесла его в кухню и положила перед ним, и лист номер первый лежал сверху.

– Магистр, прочтите и скажите, годится ли.

– Сударыня, это ваш осмотр от пятого июня?

– Это наш осмотр от пятого июня, – подтвердила она. – Магистр, их до августа будет шесть, и все шесть будут о том, что ничего не случилось. Я вас спрашиваю не про них. Я вас спрашиваю, в каком виде это должно лежать, чтобы через год человеку, который станет вас топить, было нечего сказать.

Ортвейл прочёл лист дважды и положил обратно.

– Сударыня, вы дочь Эриха Веккеля.

– Я его дочь, – спокойно ответила она. – Магистр, я три года хожу за бумагами, а перед тем три года ходила за отцом, и я выучила одно: человека губит не то, что он сделал, а то, чего он не записал в тот же день.

***

Про её отца он заговорил вечером и заговорил сам, чего я от него не ждал.

Сидели мы втроём в кухне – он, Гретхен и я. Была еще Мавра, которая гремела у печи и не уходила, и по тому, как она не уходила, было понятно, что она слушает. Ортвейл повертел кружку, отставил и посмотрел на Гретхен прямо, как смотрят, когда решили не смягчать.

– Сударыня, я вашего отца видел трижды и все три раза по службе.

– Магистр, вы его не любили.

– Я его боялся, – уточнил он. – Сударыня, это разное. Я пришёл в службу в сорок три года, из счетоводов, и меня приняли из милости, и я одиннадцать лет ходил мимо его двери и знал, что он про меня всё понимает. А потом он умер, и выяснилось, что он двадцать девять лет вёл тетрадь, которой никому не показывал.

Гретхен сидела очень прямо.

– Магистр, а нынче вы его как понимаете?

– Нынче я понимаю, что он делал то же, что я, – договорил Ортвейл. – Только он делал это один и не оставил после себя ни единого человека, который мог бы продолжить. Сударыня, я оттого и езжу по домам, где есть кому рассказывать. Я не хочу закончить свою жизнь, как тетрадь.

* * *

Мавра на это обернулась от печи и вмешалась без спроса, как вмешивается всегда, когда речь заходит про мёртвых.

– А вы, сударь, много ли ей рассказали?

– Хозяйка, я рассказал ей то, что знаю.

– Знаете вы мало, – отрезала Мавра и поставила перед ним миску. – Сударь, я тут сорок восемь лет живу и одного человека двадцать два года не пускала на порог, и он двадцать два года ходил и глядел в окно. Вот он тоже всё в одиночку делал и думал, что бережёт. А сберёг он то, что помер в чужой горнице, и сидела при нём я, а не сын.

Она вытерла руки о передник.

– Вы, сударь, ешьте и не думайте, что я вас укоряю. Я вам к тому говорю, что у вас лицо такое же было, как у него в последний год.

***

Ночью он ушёл на прогалину, и ушёл он, полагая, что никто не видит.

Видел его Гуш, который после того случая со мной взял себе за правило обходить дворы в третьем часу, и он же и разбудил меня. Я оделся и пошёл следом, и догнал его уже у ольшаника.

Он шёл с фонарём и шёл медленно, придерживая спину.

– Магистр, вы туда один не дойдёте.

– Барон, я дойду, – не принял он и остановился. – Я не дойду обратно, это верно.

– Магистр, тогда я с вами.

– Барон, вы понимаете, что вы сейчас делаете? – уточнил он и поднял фонарь мне в лицо. – По предписанию вам к чашам нельзя чаще раза в десять дней, а вы были пятого. Нынче двадцать шестое, и это второй раз, и он у вас в дело не попадёт.

***

Я на это ответил ему то, что думал, и ответил не сразу.

Мы стояли в ольшанике, где под ногами хлюпало, и комары стояли столбом, и фонарь у него в руке качался, потому что рука дрожала от усталости. Я думал о том, что вот человеку пятьдесят три года, он под следствием по двум справедливым пунктам, он двое с половиной суток трясся в седле и идёт ночью за полторы версты смотреть на камень, к которому ему самому же запрещено подходить.

– Магистр, попадёт. Я его завтра же впишу и подпишу, и вы подпишете вторым.

– Барон, это будет признание в нарушении.

– Это будет лист номер два, – ответил я. – Магистр, Гретхен полчаса назад вам всё объяснила, а вы не послушали.

Он постоял, потом усмехнулся в первый раз за четыре дня, и пошёл дальше.

***

У четвёртого камня мы просидели до света.

Пар над чашей в ту ночь стоял высокий, в две ладони, и его сносило к ольшанику, и трава в круге была мокрая от росы, а за границей круга – сухая. Ортвейл сел прямо на землю, вытянув ноги, и с полчаса ничего не говорил.

– Барон, я вам скажу, зачем мне это на самом деле, и вы не перебивайте, потому что второй раз я это говорить не стану.

– Магистр, я слушаю.

– У меня был сын, – доложил Ортвейл, глядя на пар. – Он служил при переходе четыре дробь два, смотрителем, и в шестьсот тридцать восьмом году ушёл в него и не вернулся, и переход через сутки погас. Мне сказали, что так не гаснут. Мне это сказали в утешение.

Он помолчал.

– Барон, мне тогда было сорок два года, и я был счетоводом в таможенной части и про камни не знал ничего. Я пошёл в службу в сорок три.

***

Я сидел рядом с ним и не находил, что сказать, и в конце концов не сказал ничего, и это, кажется, было правильно.

Мы просидели так до четвёртого часа, покуда небо не стало серым, и пар над чашей не сделался невидимым, и тогда он встал, отряхнулся и заговорил обыкновенным своим голосом, будто ничего не было.

– Барон, теперь про август, и это последнее, что я вам должен.

Я молча кивнул.

– Комиссию я не поведу, – произнес он. – Меня в неё не включат, потому что я под следствием, и я это знал, когда выезжал. Барон, я к вам ехал не с проверкой. Я ехал посмотреть на седьмую строку своими глазами, покуда мне это ещё можно.

Он поднял сумку.

– А комиссию поведёт человек, который у вас уже бывал.

***

Имя он назвал на обратной дороге, у самой вырубки, и назвал его так, будто это ничего не значит.

– Комиссию поведёт Марек Хольт.

Я остановился посреди тропы.

– Магистр, Хольт по архивным делам. Он комиссий не водит.

– Он по архивным делам с марта прошлого года, – уточнил Ортвейл. – А с двенадцатого мая он временно исполняет по внештатным переходам, потому что место освободилось, и место это моё. Барон, его не назначали вам назло. Его назначили потому, что он один в палате читает старые дела и не врёт в отчётах.

Он пошёл дальше, а я стоял.

Двенадцатое мая.

То самое число, которым, по бумагам, был отозван запрос о моём освидетельствовании, и я три месяца носил это число в голове, как носят занозу, и вот оно легло вторым слоем на другое, и я не знал, значит это что-нибудь или не значит ровно ничего.

***

Свод я в то утро заполнил прежде, чем лёг, и заполнил его на два листа.

«Двадцать шестое июня шестьсот сорок девятого года.

Наблюдалось: осмотр чаши четвёртого камня, второй в месяце, произведён без права, с третьего часа пополуночи до четвёртого. Пар высотой около двух ладоней, сносило к ольшанику. Граница травяного круга резкая, ширина пять шагов, не переменилась.

Кем: держатель, магистр Д. Ортвейл.

Когда: в ночь на двадцать седьмое июня.

Моё мнение: осмотр произведён с нарушением предписания палаты, о чём настоящим и сообщаю сам.

Заметить: список заткнутых чаш – восемьдесят восемь мест, семь помечены рукой Э. Веккеля. Седьмая помета: Реннельский перекрёсток, чаша четвёртая – оставить, покуда дышит“, год шестьсот двадцать четвёртый.

Заметить второе: затычек четыре, рук две. Три сделаны одной рукой, наша – другой, и, по слову Берната, вторая рука училась у первой».

А под этим я приписал то, чего в своде быть не должно и что я всё-таки приписал.

«Веккель знал про четвёртый камень двадцать пять лет и велел его не трогать, покуда дышит. А тот, кто заткнул его второй рукой, дышать ему не мешал».

* * *

Уехал он двадцать восьмого, в шестом часу утра, и уехал не верхом, а на нашей телеге до Кальцов, потому что Илария сказала ему, что в седло он сядет через неделю и не раньше, а он не стал спорить, чем удивил весь дом.

Перед отъездом он отдал мне один лист. Это была не копия списка – копию он снять не мог и не стал бы, – а выписка из семи помеченных строк, переписанная его рукой, с оговоркой сверху, что подлинник лежит в деле о прогонных за шестьсот двадцатые годы, в казначейской части, и что в описи этого листа нет.

– Барон, спрячьте и не показывайте никому, кроме своих.

– Магистр, а если спросят, откуда?

– Скажете, что от меня, – спокойно ответил он и полез на телегу. – Барон, я под следствием по двум пунктам, и третий меня уже не утопит глубже. А вот вам без этого листа в августе будет нечем говорить.

***

Последнее он сказал уже с телеги, когда Гуш тронул.

– Барон, одно прошу, и это не по службе.

– Магистр, говорите.

– Не открывайте четвёртую чашу до комиссии, – договорил Ортвейл. – Барон, вам её откроют или не откроют, и это решится без вас. Но ежели вы откроете её сами, то всё, что оттуда выйдет, будет записано на вас одного, и ни ваша Гретхен, ни ваши листы вас не прикроют.

Телега пошла, и он повернулся и добавил громче.

– И покормите его получше. Из тринадцати он, я думаю, последний.

Глава 5

Июль встал сухой и злой, и к десятому числу у нас пересохла верхняя канава, чего не бывало четыре года.

Хозяйство в такое лето живёт не по книге, а по воде: выдержка стоит, приёмка стоит, школа распущена до августа, и все пятнадцать человек с утра до вечера возят бочки, потому что колодец у нас один хороший, второй с песком, а зверю на восемьдесят шесть голов надо столько, сколько людям не надо и в десятую часть. Я в те недели вставал в четвёртом часу и к полудню уже не помнил, что у меня где-то есть кабинет.

И в этом было своё милосердие: думать в такую жару можно только про воду.

– Мальчик мой, ты в кухню заходил третьего дня.

– Мавра, я вчера заходил.

– Ты вчера в дверь заглянул и ушёл, – не приняла она и поставила передо мной кружку. – Садись и пей, и не спорь. Ты у меня третью неделю пьёшь из бочки, как лошадь, а из кружки не пьёшь, и оттого у тебя лицо серое.

* * *

Уведомление о комиссии пришло двенадцатого июля, и было оно короткое и безупречное.

Освидетельствование Реннельского перекрёстка назначено на четырнадцатое августа. Состав: три лица от палаты, одно от казначейской части, писец. Председательствует магистр М. Хольт, временно исполняющий по отделу внештатных переходов. Держателю надлежит обеспечить доступ, постой и людей в помощь, представить журнал обходов за три года, дело осмотров и обе затычки.

Личной приписки не было.

Я перечитал лист трижды, отыскивая её там, где её быть не могло, – на обороте, под сгибом, в углу, – и не нашёл, и Гретхен, наблюдавшая за этим, дала мне довертеть лист до конца и только потом заговорила.

– Господин барон, он вам не приписал нарочно.

– Гретхен, а вы почём знаете?

– Оттого, что он прошлый раз приписал, – ответила она. – В апреле он вам ответил в одну строку своей рукой. А нынче он председатель, и всякая его строка вашей рукой может быть показана. Господин барон, он вас этим бережёт, а не обижает.

***

Гретхен стала готовить бумаги в тот же день и готовила их месяц.

Журнал обходов за три года – это девять толстых тетрадей, и в них есть места, за которые мне стыдно: две недели в позапрошлом ноябре, когда болел Илмет и обходы писал я сам, писал через день и один раз соврал, поставив обход, которого не делал. Я тогда записал в четвёртой графе, что соврал, и подчеркнул, и так это и лежит, и вот теперь это должно было лечь на стол перед комиссией, которую ведёт человек, отказавшийся смотреть отцовские страницы.

Вытащить этот лист было делом четверти часа.

Я думал об этом два дня.

– Гретхен, сколько всего таких мест?

– Четыре, господин барон.

– Гретхен, а вы их считали заранее?

– Я их считала три года подряд, всякий раз, как подшивала, – уточнила Гретхен Веккель. – Господин барон, я их держу отдельным списком, и список этот у меня в голове, а не на бумаге, потому что бумагу можно найти. Скажете вынуть – выну и ни слова не скажу.

– Гретхен, не вынимайте.

– Я и не собиралась, – спокойно ответила она. – Я хотела, чтобы вы это произнесли вслух, потому что в августе вас про эти четыре места спросят, и вы должны будете ответить не мне.

* * *

Готовила она меня к комиссии четыре вечера и готовила так, что я к третьему вечеру начал огрызаться.

Заведено это было просто: она садилась напротив с моими же тетрадями, задавала вопрос тем сухим голосом, каким говорят в палате, и на всякий мой ответ говорила, что в нём лишнее. Лишним оказывалось почти всё. К третьему вечеру я понял, что за девять лет привык объяснять, а объяснение перед комиссией – это подарок тому, кто спрашивает, потому что в объяснении всегда есть за что зацепиться.

– Господин барон, в позапрошлом ноябре у вас в журнале обход за девятнадцатое число, а сторожевой лист за ту ночь не подписан. Отчего?

– Оттого, что Илмет болел, и обход писал я, и девятнадцатого я его не делал, а записал.

– Короче, – не приняла она.

– Гретхен, короче некуда.

– Есть куда, – уточнила Гретхен Веккель. – «Обход не производился, запись сделана мною ошибочно, отмечено в четвёртой графе того же листа». Одиннадцать слов, господин барон, и в них нет ни Илмета, ни его болезни, ни вашей усталости. Потому что если вы назовёте Илмета, они спросят про Илмета.

***

На четвёртый вечер она задала вопрос, которого я не ждал, и задала его тем же ровным голосом.

– Господин барон, зверь девятой строки двадцать третьего июля находился у чаши четвёртого камня. Кто его туда доставил?

– Гретхен, никто. Он ушёл сам.

– Кто его оттуда увёл?

– Я, – отозвался я и осёкся, потому что понял, куда она ведёт.

– Каким образом? – не приняла она и не подняла глаз от тетради. – Господин барон, вот на этом месте вы должны решить нынче, а не в августе. Потому что у вас есть три ответа. Первый: увели кормом, и это враньё, и его при мне слышали четверо. Второй: не отвечать, и это хуже вранья. А третий, господин барон, вам придётся выговорить вслух, и я не знаю, что будет после.

***

Гуш пришёл с ольшаника в середине июля и пришёл с пустым ведром.

Он поставил ведро на пол в кухне, сел на лавку и вытянул ноги, и я понял, что дело плохо, потому что Гуш в доме не садится, пока его не посадят.

– Господин, счёт не сходится.

– Гуш, на сколько не сходится?

– На треть, – доложил он. – Господин, мы считали тридцать одно ведро по семи мочажинам. А нынче там сухо, и нити в трухе не белые, а бурые, и он их берёт, но берёт вяло. Я нынче четыре часа ходил и набрал полведра годного.

Он посмотрел на свои руки.

– И вы, господин, не вздумайте велеть брать подчистую. Ежели взять подчистую, то на будущий год не нарастёт вовсе, и тогда мы его не до сентября кормим, а до августа.

***

Сруб мы открыли первого июля, ровно через месяц, как Бернат и велел.

Собрались на это, не сговариваясь, почти все: Бернат, Гуш, Илмет, Тильда, Гретхен, двое работников и я, – и стояли полукругом, пока Бернат сбивал колышки с верхней крышки, и вид у нас был до того глупый, что Гретхен потом сказала, что нас надо было нарисовать.

Он откинул крышку и первым сунул туда голову, как и обещал.

– Барон, идите нюхайте.

– Бернат, вы сперва скажите, что там, а то я нюхать боюсь.

– Я скажу, когда вы скажете, – не принял он и отступил. – Барон, я сорок лет кладу, и всякий раз, как я говорю первым, потом выходит, что человек мне поверил на слово и сам не поглядел. Лезьте.

***

Я сунул туда голову и пробыл в темноте с полминуты.

Пахло оттуда тяжело и густо, и это не был кислый запах, которого он боялся, и не был тот сухой дух, каким пахнет обыкновенная поленница: пахло мокрой корой, землёй и чем-то ещё, сладковатым, от чего свербит в носу. По стенке под крышкой шла испарина, и в свете фонаря было видно, что верхний слой ольхи потемнел и осел на палец.

Я вылез, и тут в яму полез Гуш, а за Гушем Тильда, а Илмет полез третьим и остался там дольше всех.

– Господин, я четыре нити нашёл.

– Илмет, ты уверен, что это те самые?

– Я не уверен, и потому пишу «похожи», – доложил он. – Господин, они белые и рвутся так же. Они тонкие, по вершку, и их четыре на всю закладку. Магистр Бернат говорил про полтора года, и по четырём нитям выходит, что он не соврал.

Бернат на «магистра» только крякнул.

– Барон, вы теперь эту крышку до ноября не трогайте, – велел он. – Всякая гниль не любит, когда на неё глядят. Она как ребёнок: покуда за ней не смотришь, растёт.

***

Илмет пересчитал всё заново к вечеру и принёс два столбца.

По первому, тому майскому, выходило до середины сентября. По второму – до двадцатых чисел августа, и это при условии, что июль на том и кончится, а если сухо простоит ещё три недели, то до десятого.

Он положил лист и стоял, пока я читал.

– Господин, я вам ещё скажу неприятное.

– Илмет, говори, хуже уже не выйдет.

– Выйдет, – не принял он. – Господин, комиссия четырнадцатого августа. А зверю по худому счёту – до десятого. Они приедут и увидят не зверя, а то, что от него осталось.

***

Рыть он начал девятнадцатого июля, ночью, и к утру у него в углу клетки была яма в две ладони.

Рыл он не под стенкой, как роет всякий, кто хочет уйти, а посередине, прямо вниз, и вынутую землю выталкивал широкими передними лапами назад, ровными порциями, и куча была аккуратная, и в куче не было ни одного камня крупнее ореха, потому что все камни он выбрал и сложил отдельно.

Я стоял над этим и вспоминал подвал.

Двадцать вторая начинала точно так же – сентябрь сорок седьмого, угол загона, и куча, и отобранные камни, и Гуш тогда сказал, что зверь так не роет, и оказался прав на восемь месяцев вперёд.

– Господин, я плиту положу.

– Бернат, а если он под неё пойдёт?

– Под неё он пойдёт, – подтвердил он. – Барон, я вам плиту не затем кладу, чтоб держать. Я её кладу затем, чтоб он рыл в обход, а на обход у него уйдёт втрое, и мы за это время придумаем что делать.

***

Плиту положили двадцатого, и за два дня он её обошёл, и обошёл он её левой стороной.

Нашли мы это утром двадцать третьего: клетка пустая, подстилка разворочена, и из-под плиты слева уходит ход шириной в ладонь, и ход этот кончался снаружи, у столба, и дальше по сухой земле не читалось ничего.

Подняли весь двор.

Гуш взял с собой двоих и пошёл смотреть след по канаве, где земля мягче, я пошёл к прудам, Тильда с Кемпом – вдоль изгороди, и мы искали три часа и не нашли ничего, и в девятом часу я остановился посреди вырубки и сообразил, что мы ищем в неправильную сторону, потому что ищем там, где удобно искать.

Он держал ось.

Он держал её два месяца, в клетке, в шесть шагов, и сторона у него была одна.

***

На прогалину мы пришли вчетвером в одиннадцатом часу.

Он сидел у четвёртого камня, в травяном круге, шагах в двух от подножия, и сидел он ровно так, как сидел в коробе: посередине, повернув морду к чаше, и не рыл, и не ходил, и вообще ничего не делал. Трава в круге была ему по хребет, и его бледная спина в ней читалась издали, как читается камень в воде.

Он сидел там, по счёту Гуша, не меньше трёх часов, а по следу выходило, что шёл он туда всю ночь и пришёл до света. Мы стояли на краю прогалины и не подходили.

– Господин барон, а можно я скажу?

– Тильда, говори, только тихо.

– Он не роет, – доложила она. – Господин барон, он два дня рыл в клетке и прошёл под плиту, а тут земля мягкая и никто не мешает, и он сидит третий час и не копнул ни разу. Стало быть, он пришёл не рыть.

– Господин, я до него дойду и возьму.

– Гуш, стой где стоишь.

– Господин, он смирный, – не принял он. – Я его с апреля кормлю, он мне в ведро головой лезет.

– Гуш, дело не в нём, – отозвался я. – Дело в том, что мне до этого камня нельзя ближе чем раз в десять дней, а я был двенадцатого, и нынче двадцать третье, и всё бы сошлось, кроме одного: я туда пойду не смотреть.

***

Мы простояли на краю прогалины, наверное, с полчаса и за полчаса перебрали всё.

Ящик и сеть предлагала Илария, приехавшая к полудню, и предлагала она их дважды, и оба раза по делу: зверь не крупный, брать его сетью не опасно ни для него, ни для нас, и через четверть часа он был бы в карантине. Бернат предлагал обкопать и поставить ловушку, Тильда – заманить ведром, и ведро принесли, и он на него не повернулся.

Я стоял и смотрел на бледную спину в траве и думал совсем про другое.

Я думал про то, что мы его два месяца кормим, лечим ему когти, завели ему имя и отдельную книгу, и что всё это время он держал сторону, и что теперь он до неё дошёл своими лапами через полторы версты сухой земли, и что первое, что мы собираемся сделать, – это накинуть на него сеть.

– Тобиас, вы собираетесь туда идти.

– Илария, собираюсь.

– Идите, – произнесла она и поставила сумку на землю. – Тобиас, я вам скажу одно, и вы не спорьте. Ежели через четверть часа вы будете лежать, я вас потащу, и мне будет всё равно, что там у вас в предписании.

***

Я подошёл к нему шагов на пять и сел на землю, чтобы быть ниже.

Он повернул морду и повёл ею сверху вниз – тем самым медленным движением, как в первый раз, – и я положил ладони на землю, на мокрую в круге траву, и потянулся.

И в этот раз я не стал смотреть.

За девять лет я привык, что мой способ обходиться со зверем – это смотреть: найти, разобрать, понять, где болит. Я это делал с пеплогривом, с кисейницей, с двадцать второй, и всякий раз я был тем, кто глядит. А тут глядеть было нечего: он не болел, не голодал и не боялся, и всё, что я мог, – это попросить.

Я не знаю, как это описать, и за год не придумал слов лучше вот этих: я «толкнул» к нему одно-единственное – пойдём.

***

Держалось это долго.

Он не встал сразу и не пошёл за мной, как идут прикормленные. Он сидел и как будто взвешивал, и я чувствовал это взвешивание физически – как чувствуешь чужую руку, которая держит твою и не решила ещё, сжать или отпустить, и всё это время меня тянуло вниз и вбок, к чаше, и тянуло сильно, и я понимал, что тянет не он, а то, что за ним.

Потом он встал.

Он обошёл меня по дуге, не приближаясь, вышел из круга и пошёл через прогалину к ольшанику, и шёл он не быстро и не медленно, а ровно, и ни разу не обернулся, и Гуш пошёл за ним в двадцати шагах, а Бернат за Гушем.

А я не пошел, потому что не мог встать.

* * *

Что было дальше, я знаю по чужим словам, и слова эти я записал с двух человек порознь, потому что так вернее.

По Иларии: я сидел в круге ещё около трёх минут, потом наклонился вперёд и остался в этом положении, и она добежала и повернула меня набок, и крови в этот раз не было, а был холодный пот и очень редкий пульс. По Тильде: она подбежала второй, и я был в сознании и отвечал, но отвечал невпопад – на её «господин барон, вы меня слышите» сказал «шесть шагов».

Донесли меня до телеги вчетвером, и до дома я доехал лёжа.

К вечеру я встал и ходил, и голова не болела, и ничего не двоилось, и я успел подумать, что обошлось дёшево.

А на другое утро я пошёл в шестой двор к кисейницам – и не нашёл их.

***

То есть я их видел.

Они сидели на жерди, все трое, и старшая чистила перо, и подросток возился в углу, и я стоял в шести шагах и смотрел на них глазами, и глазами было всё в порядке. А того, что было у меня девять лет – того тихого тёплого пятна, по которому я, не глядя, знал, спит она или нет, – не было вовсе.

Я обошёл в то утро все шесть дворов, карантин и подвал.

Пусто.

Не пусто в смысле «плохо слышно» – а так, как бывает пусто в комнате, где нет никого: нечего искать и не к чему тянуться. Я простоял у загона двадцать второй, наверное, полчаса, и она подошла к решётке и села напротив, как садилась всегда, и я смотрел на неё в упор и не чувствовал ничего.

Тогда я сел прямо там, на землю, и мне было очень скверно, и сидел я так, покуда не пришёл Гуш и не сказал, что бочки привезли.

***

Иларии я сказал на третий день, и сказал потому, что она спросила прямо.

Она пришла в кабинет без стука, что делает раз в год, села напротив и положила руки на стол.

– Тобиас, что вы потеряли?

– Илария, я не понимаю вопроса.

– Понимаете, – не приняла она. – Тобиас, вы третий день ходите по дворам и трогаете зверей руками. Вы девять лет их руками не трогали, вам не надо было. Я это заметила во вторник и два дня молчала.

Я ей рассказал.

– Тобиас, а больно было?

– Илария, больно не было вовсе. В том и дело.

– Вот это и скверно, – ответила она. – Тобиас, боль человека останавливает, а вас ничего не остановило. Вы сидели в круге и тянули, покуда не кончилось.

Рассказ вышел короткий и жалкий, потому что рассказывать было нечего: я попросил, он послушал, и с тех пор у меня нет того, чем я просил. Она выслушала до конца, не перебив ни разу, и когда я кончил, встала, обошла стол и села рядом.

– Тобиас, я вам скажу как зверодоктор, и это единственное, что я умею.

– Илария, говорите как есть.

– Всякая живая вещь, которую перегрузили, или отрастает, или нет, – уточнила Илария тен Овеск. – И узнать заранее нельзя, а торопить нельзя тем более. Я двенадцать лет смотрю на сухожилия и знаю только одно правило: три недели покоя, а потом видно будет.

***

Мокрый в те дни сидел в клетке, ел и не рыл.

Он перестал рыть в ту же ночь, как вернулся, и не начинал больше, и Илмет записал это отдельной строкой и подчеркнул, и в четвёртой графе написал, что не понимает, и что не понимает именно этого – не ухода, а того, что зверь, дошедший до чаши и уведённый от неё, перестал копать вовсе.

Я в те дни к нему не ходил.

Ходил Гуш, ходила Тильда, один раз пришла Мавра со своим ведром и вязаньем, а я не ходил три недели, и это было не суеверие и не обида, а очень простое: я боялся сесть у решётки, потянуться и опять ничего не найти.

– Господин, вы к нему сходите.

– Илмет, я схожу позже.

– Господин, вы к нему сходите нынче, – не принял он и стал в дверях. – Я не про ваше. Я про книгу. У меня в отдельной книге двадцать второй шесть лет записано, кто к ней приходил и сколько сидел, и по этой книге видно, когда она начала откликаться. Господин, вы тогда ходили каждый день и ничего не умели.

* * *

К Мавре я пришёл на семнадцатый день, вечером, и пришёл без всякого дела.

Она сидела у окна с вязаньем – тем же, с которым сидела у клетки, и в кухне было темно, и она вязала в темноте, как вяжут те, кто научился этому семьдесят лет назад. Я сел напротив и с четверть часа ничего не говорил, и она не спрашивала, и это был единственный дом, где так было можно.

– Мавра, я, кажется, потерял то, зачем я тут нужен.

– Ты это про свои штуки со зверьём?

– Да.

– Ну, – отозвалась она и не перестала вязать. – Стало быть, будешь как все.