Читать книгу "Тёплая изнанка"

***

Я на эти её слова засмеялся впервые за три недели, и смех вышел скверный, и она его переждала.

– Мальчик мой, ты вот что пойми, – заговорила она, довязав ряд. – Ты здесь появился девять лет назад и ничего не умел, а Урочище стояло. И скотина стояла, и Гуш при ней, и я при печи. А ты завёл книгу и стал считать, и оттого всё пошло. А штуки твои – они сверху.

– Мавра, я этими штуками кисейницу нашёл.

– Ты её нашёл, а резал её не ты, – не приняла она. – Резала барышня, а держали четверо. Мальчик мой, ты у нас не оттого главный, что чуешь. Ты у нас главный оттого, что записываешь и не врёшь. А чуять – это, прости господи, как красивый голос: хорошо, когда есть, а хлеб делают пекари.

* * *

След нашёл Гуш, и нашёл он его на девятый день после того, как всё улеглось.

Ходил он на прогалину не по делу, а по своей привычке смотреть, как трава поднимается после потравы: в круге у четвёртого камня она была примята – Мокрым, нами, телегой, и Гуша занимало, встанет ли она и за сколько. Он ходил туда трижды и на третий раз присел у самой границы круга и сидел долго.

Потом пришёл ко мне и позвал с собой, не объясняя.

– Господин, вот тут глядите. Вот наши, вот мои, вот телега, вот бабьи.

– Гуш, ты погоди, я не вижу разницы.

– Господин, вы на каблук глядите, а не на след целиком.

– Гуш, а это чей?

– А это, господин, не наш, – доложил он. – Сапог. Каблук подбит железом полукругом, а не сплошь. У нас так никто не подбивает, у нас Бернат сплошь бьёт, я у него шестой год чиню.

***

Мы промерили этот след и промерили все обутые ноги в Урочище, и было их пятнадцать, и ни одна не сошлась.

След был один и стоял он не в круге, а на границе, снаружи, – так стоит человек, который подошёл, посмотрел и не подошёл ближе. Он был вдавлен глубоко, потому что земля в границе круга всегда мокрая, и сохранился он оттого, что мы девять дней ходили в обход, боясь потоптать примятое.

Второго следа не было ни рядом, ни в двадцати шагах, и это было хуже всего.

Человек, который дошёл до четвёртого камня по сухому полю, ступил один раз на мокрое и не повторил этого.

Свод я заполнил в тот же вечер и заполнил длинно, а кончил его тремя строками, которые с тех пор перечитываю чаще прочих.

«Моё мнение: я три недели думал, что расплатился за одного зверя.

Заметить: расплата вышла не за зверя.

Заметить второе: он приходил смотреть, покуда мы искали Мокрого, – то есть в те три часа, когда на прогалине не было никого».

* * *

Спорили мы в тот вечер об одном: кому про этот след сообщать.

Ортвейл под следствием, и всякая бумага, посланная ему, ложится теперь в его дело, а не в наше. Гербольт отвечает как магистр и оттого ответит по форме, а по форме след человека на прогалине – это не порча чаши и не его часть. Хольт председатель, и до четырнадцатого августа ему нельзя писать ничего, кроме положенного, потому что всякое письмо к председателю до освидетельствования читается как попытка объясниться заранее.

Выходило, что сообщать некому, и выходило это по всем трём направлениям сразу.

– Господин барон, я вам скажу, что мы станем делать.

– Гретхен, говорите, я слушаю.

– Ничего не станем делать, – произнесла она и придвинула чистый лист. – Мы промерим след, зарисуем его в две проекции, снимем оттиск гипсом, который у вас остался с прошлой зимы, и всё это подошьём в дело осмотров под номером четвёртым. И будем сидеть на нём до четырнадцатого августа.

– Гретхен, а что в августе?

– А в августе, господин барон, вы положите это на стол перед председателем и скажете двенадцать слов, – уточнила она. – «Найдено двадцать третьего июля, сообщено не было, потому что сообщать было некому». И, господин барон, вы поглядите, как это подействует на человека, который сам в такой же яме сидит четвёртый год.

Глава 6

Первого августа Гуш принёс с ольшаника треть ведра, и это было всё, что там оставалось годного.

Мы в те дни перешли на счёт по горстям. Илмет завёл отдельный лист, куда записывал, сколько дано и сколько съедено, и по этому листу выходило, что Мокрый берёт меньше, чем ему надо, и берёт молча: он не кидался на ведро, не ходил, не тревожился, – он просто съедал то, что дали, и ложился, и вставал на другой день на час позже.

За первую неделю августа он потерял четыре фунта из тридцати одного.

– Тобиас, я вам скажу прямо, и вы не спорьте.

– Говорите, я уже привык, – ответил я, смотря на свою собеседницу.

– Он не голодает, он гаснет, – произнесла она и положила ладонь ему на спину через решётку. – Тобиас, голодный зверь злится и ищет. А этот лежит и экономит, и я такое видела у старых собак, которых хозяин оставил. Он не ждёт, что станет хуже. Он уже решил, что будет.

* * *

Мартин вернулся шестого августа, под вечер, на попутной телеге, и я не узнал его со двора.

Он уезжал в сюртуке, а вернулся в чужой рубахе и в шляпе, каких у нас не носят, худой, чёрный от солнца, с обмотанной тряпкой правой рукой и с двумя мешками, которые сгрузил сам и никому не дал тронуть. Мавра увидела его из кухонного окна, вышла на крыльцо, оглядела и ушла обратно, ничего не сказав, и через четверть часа на столе стояло всё, что было в доме горячего.

Ел он долго и молча, и мы все сидели вокруг и не спрашивали.

– Барон, я прошу час и прошу, чтобы записывали.

– Мартин, вы сперва поспите.

– Барон, я спать не стану, покуда не сдам, – не принял он и отодвинул тарелку. – Я одиннадцать лет служил при человеке, который умер, не заверив своего дела. Зовите Илмета.

***

Докладывал он в кабинете, стоя, два с половиной часа, и Илмет писал, а Гретхен правила за ним на полях.

Балаган Хорста больше не ездит. Его распродали в апреле, через два месяца после изъятия, и распродали по частям: шатёр и телеги ушли в Кальтен, клетки – в три места, а людей Хорст рассчитал сам и рассчитал честно, до последнего медяка, чем в тех краях и знаменит. Самого его Мартин нашёл в Верхнем Вельне, в доме зятя, и разговаривал с ним четырежды, и первые два раза Хорст не сказал ничего.

На третий он сказал всё сразу.

– Барон, он не запирался. Он боялся.

– Боялся? – немного удивился я.

– Того, что я приехал за деньгами, – доложил Мартин Веккель. – Барон, ему за этого зверя платили. Десять золотых в квартал, восемь кварталов подряд, и платили не за представление, а за прокорм. Он мне показал свою книжку. Там против каждого взноса стоит «за содержание, с уговором не показывать».

***

Я на это встал и прошёлся по кабинету.

Восемь кварталов – это два года ровно, и два года выходили от февраля позапрошлого, то есть от той самой ночи, когда Ортвейл с фонарём стоял в яме под чужим камнем и смотрел, как тринадцать зверей лезут по отвесной стенке на воздух. Одиннадцать из них ушли в казённую псарню и там кончились в год. А двоих взяли на месте по усмотрению изымающего – и через несколько дней в Верхнем Вельне человек, возивший балаган одиннадцать лет, начал получать по десять золотых в квартал за то, чтобы кормить зверя и никому его не показывать.

– Мартин, кто платил?

– Платили через контору в Кальтене, – ответил он. – Барон, наличными Хорст не видел ни разу. Он ходил в контору с распиской и получал, и расписки у него все целы, потому что он человек аккуратный и боится ревизии больше, чем бога.

– Мартин, а контора?

– Контору я вам назову, – уточнил он, – И вы, барон, сядьте.

***

Про руку он рассказал только на другой день и рассказал неохотно.

Тряпку размотала Илария, и под тряпкой оказался старый, уже подживший рубец через всю ладонь, поперёк, глубокий, зашитый чужой ниткой и зашитый скверно. Она молчала, пока осматривала, и молчала она тем особенным молчанием, которое в нашем доме все выучили бояться.

– Мартин Веккель, кто вам это шил?

– Фельдшер в Кальтене, сударыня.

– Фельдшер в Кальтене шил вам это грязной иглой, – произнесла она. – И вы, судя по рубцу, три дня ходили с этим и никому не показывали. Отчего?

– Оттого, сударыня, что три дня я ждал человека, который был мне нужен, – доложил Мартин Веккель. – Ежели бы я лёг, я бы его упустил.

***

Вышло это, по его словам, глупо и просто.

Клетки из балагана Хорста ушли в три места, и одно из этих мест было в Кальтене, у скупщика, и Мартин поехал туда посмотреть, нет ли на клетках чего – метки, номера, чужой починки. Клетка нашлась, та самая, с глухой стенкой, и он полез внутрь с фонарём, и в темноте взялся рукой за край листового железа, которым изнутри был подшит пол.

Железо было отогнуто и разрезано, и разрезано изнутри.

– Барон, я ладонь распорол о его работу, – договорил он. – Он два года эту клетку вскрывал и не вскрыл. Барон, там железо в три слоя, и все три процарапаны насквозь на пол-ладони.

* * *

Про то, отчего он не писал, он объяснил в тот же вечер, коротко.

– Барон, я вам с дороги не написал ни разу и не напишу впредь, и я хочу, чтобы вы знали причину, а не думали, что я осторожничаю сверх меры.

– Мартин, я вас слушаю.

– В Верхнем Вельне за мной ходили, – произнес он. – Барон, я это заметил на пятый день и проверял три дня, потому что мне не поверили бы и я сам себе не верил. Один человек, всегда в отдалении, менял платье, но не менял обуви. И в Кальтене он же был в трактире.

– Мартин, вы его разглядели?

– Я его разглядел плохо, – уточнил он. – Барон, я вам его не опишу, и оттого не буду и пробовать. А обувь я разглядел. Сапог с подковкой полукругом, как у нас в уезде не бьют.

***

Гретхен положила перо прежде, чем он договорил.

Она это поняла первой, и поняла по одному тому, как он сказал «сядьте», и, пока он доставал из-за пазухи сложенный лист с переписанным заголовком расписки, она уже шла к шкафу за другим делом – тем, где у неё с июня лежало письмо к Иларии тен Овеск.

Положили оба листа рядом.

Контора была не та же самая – на расписках Хорста стояло кальтенское отделение, а на письме Иларии столичный дом, – но нижняя строка, та мелкая, где по обычаю печатают, кому отделение подведомственно, совпадала слово в слово.

– Господин барон, я вам не скажу, что это доказательство.

– Гретхен, я знаю, что не доказательство.

– Я скажу вам иначе, – не приняла Гретхен Веккель. – Это то, что называется совпадением и что в суде рассыпается за минуту, потому что через этот дом в Кальтене платят за лес, за соль и за перевоз половина уезда. Господин барон, мы с вами нынче знаем, а показать не можем ничего.

***

Второй мешок Мартин развязал уже в первом часу ночи, и развязал он его в карантинном дворе, при фонарях.

В мешке была труха – чёрная, тяжёлая, много темнее нашей, с крупными белыми нитями, которые в свете фонаря видно было без всякого разглядывания. Он вёз два таких мешка от Верхнего Вельна на перекладных двенадцать дней, и мешки эти в дороге грелись и текли, и от него оттого и пахло, и Мавра, оказывается, поняла это ещё на крыльце и ничего не сказала.

Расписки Хорста Гретхен считала до утра и насчитала ровно восемьдесят золотых.

Считала она их не для суммы – сумма была ясна с первой строки, – а для дат: ей нужно было, в какие числа он ходил в контору, и она выписала все восемь и разложила по кварталам, и вышло, что первые семь взносов приходились на первую неделю квартала, а восьмой – на третью, с запозданием в двенадцать дней.

– Господин барон, вот эти двенадцать дней я вам показываю особо.

– Гретхен, а что они значат?

– Они значат, что в последний раз кто-то думал, платить или нет, – уточнила она. – Господин барон, семь раз это делалось не думая, по заведённому. А на восьмой затянули на двенадцать дней, заплатили – и девятого взноса не было вовсе. Между седьмым и восьмым у них что-то произошло.

***

Мокрый встал на четвёртой горсти.

Он не подошёл – он поднялся, перевалился через подстилку и полез мордой в ведро, и жрал он так, как не жрал с мая, давясь и фыркая, и Гуш стоял рядом и придерживал ведро, чтобы он его не опрокинул, и у Гуша было лицо человека, который вот-вот скажет что-нибудь неприличное.

– Господин, он это два года ел.

– Гуш, ты по чему судишь?

– По тому, что он в ведро с первого раза попал, – доложил он. – Господин, наше он два месяца брал с краю и пробовал. А это он знает.

***

Мавра к Мартину в те дни приставила Тильду и приставила её без всяких объяснений.

Выглядело это так, что Тильда всюду за ним ходила с кружкой, и всякий раз, как он садился, кружка оказывалась перед ним, и он её выпивал, потому что спорить с Тильдой утомительнее, чем выпить. К третьему дню он стал прятаться от неё в зимовнике, и она нашла его и там.

– Мальчик мой, ты видал, какой он пришёл?

– Мавра, я видел. Он двенадцать суток на перекладных.

– Он не оттого такой, – не приняла она и не обернулась от печи. – Он оттого такой, что два месяца один ходил и сам с собой разговаривал. Я это на своём сыне видала. Мартин мой тоже ездил по неделе и приезжал вот такой же, чужой, и его надо было три дня кормить, прежде чем он опять делался наш.

Она поставила в печь второй чугун.

– Ты его никуда неделю не посылай. И спрашивать много не давай. Пущай походит, отдохнет.

***

Мокрый за пять дней на чёрной трухе набрал два фунта из потерянных четырёх.

Он стал ходить свой круг вдвое дольше прежнего, начал брать корм из рук, чего не делал ни разу, и один раз ночью Гуш видел, как он с полчаса сидел у самой решётки с той стороны, где стоит ведро, и водил мордой сверху вниз, как водил в мае.

Гуш доложил мне об этом утром и доложил с оговоркой.

– Господин, я вам это скажу, а вы в книгу не пишите.

– Гуш, ты знаешь, что я напишу.

– Знаю, – подтвердил он. – Ну и пишите, только припишите, что это я сказал, а не видел. Господин, он не ведро нюхал. Он на дверь глядел, откуда вы ходите.

***

Труху эту возили Хорсту возами, и возили её с одного места.

Мартин добрался и до места: делянка в семи верстах от Верхнего Вельна, старая вырубка, выкупленная в позапрошлом марте у города за смешные деньги и с тех пор не разрабатываемая. Он туда ходил пешком, потому что подводу нанять не сумел, никто не вёз, и на делянке простоял полдня, и на ней его никто не тронул, потому что там не было ни сторожа, ни собаки, ни забора.

Там была яма.

Четыре сажени поперёк, с обваленными краями, обросшая по дну ольховым подростом в два человеческих роста, и в середине дна, под подростом, – серый камень с чашей, пустой и сухой.

– Мартин, вы в чашу заглядывали?

– Заглядывал, барон, и рукой щупал, – ответил он. – Холодная. Сухая. Ничем не пахнет. Барон, я четыре года подшивал бумаги про мёртвые чаши и первый раз видел мёртвую своими глазами, и вот что вам скажу: она мёртвая, а вокруг неё на четыре сажени растёт то, чего в тех местах больше нигде нет.

***

Гретхен свела всё это к одной строке, и строка вышла неприятная.

Кто-то в позапрошлом году открыл чашу в семи верстах от Верхнего Вельна, выпустил тринадцать зверей, одиннадцать из них потерял в казённой псарне, двоих оставил себе, выкупил землю над ямой, чтобы к ней никто не лазил, устроил на ней покос трухи и два года платил постороннему человеку за то, чтобы зверь ел и не показывался.

А потом почему-то перестал платить и отдал зверя на изъятие.

– Господин барон, вот это последнее и есть самое важное.

– Гретхен, отчего именно оно?

– Оттого, что всё прочее делают, когда вещь нужна, – уточнила она. – А это делают, когда она стала не нужна или стала опасна. Господин барон, восемь кварталов платили, а девятый не заплатили. Спрашивать надо не «зачем брали», а «что случилось между восьмым и девятым».

***

Мартин на это поднял голову, и по лицу его я понял, что у него есть и это.

– Барон, между восьмым и девятым случилось то, что второго забрали.

Я, кажется, переспросил дважды.

– Их было двое, барон, – доложил Мартин Веккель. – Хорст держал двоих в одном возу за глухой стенкой, и второй был поменьше и посветлее. В апреле приехали и забрали одного, а через шесть недель на балаган пришло изъятие, и с ним забрали второго, и второй ваш.

– Мартин, приехали кто?

– Двое в коляске, – ответил он. – Барон, я у него спросил трижды, и трижды он ответил одинаково: двое в коляске, вежливые, при бумаге. Бумагу он не читал, потому что она была не ему, а ему показали и убрали.

***

Дальше мы сидели молча, наверное, с минуту, и первым заговорил Илмет.

– Господин, у нас пара.

– Илмет, у нас половина пары.

– У нас пара, которая разделена, – не принял он и придвинул ко мне свой лист. – Господин, это две разные вещи. Ежели вид представлен одной особью, его нет. А ежели вторая особь жива и известно, что она была, – это уже не вид в одном экземпляре. Это вид, у которого один экземпляр отобран.

Он подчеркнул написанное дважды.

– И я вам скажу, отчего это важно не для палаты, а для нас. Господин, ему полегчает не от трухи.

***

Илария застала нас всех в том состоянии, какое бывает у людей, не спавших ночь и считающих, что они что-то поняли.

Она выслушала пересказ, посмотрела, как Мокрый ест, послушала Илмета про «отобранный экземпляр» и села на перевёрнутый ящик, и по тому, как она села, я понял, что сейчас нас будут возвращать на землю.

– Тобиас, у вас сколько этой чёрной трухи?

– Илария, два мешка. По счёту Илмета – на девятнадцать дней.

– Девятнадцать дней, – повторила она. – А от Верхнего Вельна до нас двенадцать суток на перекладных, и делянка чужая, и лазить на неё вы права не имеете. Тобиас, вы нынче ночью узнали много хорошего, и я вас поздравляю, а зверь у вас по-прежнему будет голодным через две недели.

Она натянула перчатку.

– И вот вам ещё. Мешки текли в дороге. Стало быть, оно живёт, покуда мокрое. Значит, возить его за двенадцать суток нельзя вовсе – это в последний раз довезли чудом.

***

О своём письме она заговорила сама, и заговорила к вечеру, когда мы остались вдвоём во дворе.

– Тобиас, покажите мне ту нижнюю строку.

– Илария, вы уверены, что хотите её видеть?

– Я хочу её видеть и хочу видеть сама, а не с ваших слов, – отрезала она.

Я принёс оба листа, и она читала их долго, у фонаря, держа рядом, и дочитав, сложила своё письмо вчетверо и убрала в карман, а не отдала обратно.

– Тобиас, я вам скажу, что переменилось.

– Илария, скажите.

– До нынешнего дня это было предложение, и я могла его не заметить, – уточнила Илария тен Овеск. – А нынче выяснилось, что те же люди два года платили за зверя, которого держали в темноте. И теперь это не предложение. Теперь это соседство.

***

Состав комиссии нам прислали за неделю, и Гретхен прочитала его вслух дважды.

От палаты трое: магистр М. Хольт, председательствующий; магистр В. Крич, тот самый, который ездит к нам девять лет на квартальный учёт; и третий, которого никто из нас не знал, с одной пометой «по действующим переходам». От казначейской части – магистр А. Гербольт. Писец без имени, как положено.

На фамилии Гербольта Мартин поднял голову.

– Барон, вот это уже кое-что.

– Мартин, он отвечает как магистр. Он мне это написал своей рукой.

– Он вам написал, что отвечать будет как магистр, – не принял Мартин Веккель. – Барон, он не написал, что глядеть будет как магистр. Человек, которому за шестьдесят, сорок лет службы, едет двести вёрст в августе. Он мог послать любого из своих.

– Мартин, у него дело о порче чаш.

– У него дело, барон, и ему довольно было потребовать бумаги почтой, – уточнил он. – А он едет.

***

Крича в этом составе я боялся больше прочих, и боялся не зря.

Девять лет он приезжает и считает, и за девять лет между нами сложилось то неписаное, при котором он видит мои нарушения и записывает половину. Он знает, что у меня карантин двадцать один день вместо предписанных четырнадцати, что я держу в шестом дворе кладку, о которой не заявлял до самого приплода, и что в позапрошлом ноябре обходы писал не Илмет. Он всё это знает и молчит девять лет, и молчит по собственному разумению.

А в комиссии он будет не один.

– Господин барон, вы понимаете, что он завтра станет строже, чем всегда?

– Гретхен, понимаю. Он председательствует.

– Не от этого, – не приняла она. – Господин барон, оттого что он вас девять лет покрывал, и завтра ему надо показать, что не покрывал. Он вас будет пилить на глазах у Хольта по мелочам, и вы не вздумайте обижаться. Это он с вас и с себя снимает с себя подозрение.

***

Двенадцатого августа дом взялись готовить к комиссии, и готовили его полтора дня.

Убирали не грязь – грязи у нас нет, а то, что Гретхен называла «лишним на виду»: вынесли из кабинета всё, что не по делу, освободили две горницы под постой, перебрали зимовник, где должны были заседать, поставили там четыре лавки и стол, принесли с чердака большой подсвечник, которого я за девять лет не видел ни разу. Тильда с Кемпом перебелили начисто дело осмотров, все четыре листа, и подшили гипсовый оттиск следа в холщовом конверте.

Я в этот день ходил и ничего не делал, и это было хуже всего.

– Господин барон, вы мешаете.

– Тильда, я хозяин.

– Вы хозяин, и оттого мешаете вдвое, – не приняла она. – Господин барон, вы уже четвёртый раз спрашиваете, подшит ли оттиск. Он подшит. Идите и посидите где-нибудь, а то на вас глядят и тоже начинают дёргаться.

***

Про то, что я скажу комиссии, мы говорили в последний раз одиннадцатого, вчетвером, и говорили полтора часа.

Гретхен стояла на своём с июля: молчать нельзя, врать нельзя, а значит, остаётся третье, и третье надо выговорить самому и первым, ровно как с чашами. Мартин, вернувшийся два дня назад и слышавший всю историю в пересказе, впервые за четыре года со мной не согласился вслух.

– Барон, я вам скажу против сударыни, и скажите ей спасибо, что я говорю при ней.

– Мартин, говорите.

– Чаши – это вещь, – произнес он. – Вещь можно предъявить, и в этом вся сила вашего майского заявления: вы сказали про то, что лежит и никуда не денется. А тут вы скажете про себя. Барон, про себя в палате говорят один раз в жизни, и после этого дело заводят не на переход, а на человека.

– Господин барон, а что будет, ежели он смолчит? – не приняла Гретхен. – Мартин Веккель, там при этом было четверо наших, и один из них Тильда, которой семнадцатый год. Вы её станете учить, что отвечать?

***

Кончилось это тем, что решать пришлось мне, и я решил не сразу.

Я ушёл тогда из кабинета и полчаса ходил вокруг пруда, и думал я не про палату и не про дело, а про очень простую вещь: за девять лет я завёл в этом доме порядок, при котором всё записывается, и держится этот порядок не на уставе, а на том, что я записал про себя ложный обход в позапрошлом ноябре и подчеркнул. Если я теперь смолчу про главное, порядок останется на бумаге, а в доме его не будет, и первым это поймёт Илмет, а вторым – Тильда.

Вернулся я и сказал одно слово.

– Скажу, и скажу первым.

– Господин барон, тогда я вам это напишу, – произнесла Гретхен и села к столу. – Двенадцать слов, как со следом. Больше не говорите ничего, даже если будут спрашивать.

Вечером двенадцатого я спустился в подвал и просидел там до полуночи.

Яму мы за лето обнесли досками и завесили рогожей, потому что по предписанию доступа быть не должно, и рогожа эта за четыре месяца пропылилась и стала как стена, и подвал опять сделался обыкновенным подвалом с ящиками и с плитой. Двадцать вторая лежала у себя, и когти у неё на передних отросли на треть, и она подошла к решётке и села, и я сидел напротив и по старой привычке потянулся – уже без надежды, как тянутся к больному зубу языком.

И нашёл.

Не так, как прежде: слабо, с провалами, будто слышишь голос через стену, – но нашёл, и это была она, и в ней было то ровное спокойное, что я знал шесть лет.

Я просидел так минут двадцать и ничего больше не делал, и поднявшись наверх, никому не сказал.

***

Илария уехала тринадцатого перед закатом, и я провожал её до ворот.

Она возилась с подпругой дольше, чем нужно, и я стоял рядом и тоже тянул время, и мы оба это понимали.

– Тобиас, я завтра приеду к полудню.

– Илария, завтра комиссия. Вам там нечего делать.

– Мне там есть что делать, – ответила она. – У вас там будет пять человек из палаты, и все они станут смотреть зверей, и половина полезет в шестой двор, где кладка. Тобиас, я туда никого не пущу, а вы пустите, потому что вы хозяин и постесняетесь.

Она застегнула сумку и обернулась.

– И ещё я приеду оттого, что вам завтра придётся сказать вслух то, чего вы не говорили никому, кроме меня и Гуша. И я хочу при этом быть.

***

Он приехал в девятом часу вечера, тринадцатого, за сутки до срока, один и верхом.

Я вышел на крыльцо на голоса и увидел во дворе лошадь и человека, который её расседлывал сам, и Гуша, стоявшего рядом и не мешавшего, и по спине человека понял, кто это, раньше, чем он повернулся.

Марек Хольт был в дорожном и без всяких знаков службы.

Он закончил с подпругой, отдал повод Гушу, поблагодарил его по имени и только после этого подошёл к крыльцу и снял шляпу, и остановился на нижней ступени, не поднимаясь.

– Барон, я приехал на сутки раньше и приехал не как председатель.

– Магистр Хольт, а как кто?

– Покамест никак, – ответил он. – Барон, председателем я стану завтра в полдень, когда приедут остальные четверо. А нынче я прошу у вас разговора наедине, и прошу не в кабинете, потому что в кабинете у вас все записывают. – И все не под запись.