Читать книгу "Доставить в никуда"
Автор книги: Тайниковский Тайниковский
Жанр: Юмористическое фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: 12+
сообщить о неприемлемом содержимом
Тайниковский
Доставить в никуда
Глава 1
Он не сел.
– С вашего позволения, я постою, – произнес он. – Я шёл восемнадцать дней. Если сяду, вам придётся меня поднимать, а у вас, я вижу, на четверых три здоровые руки.
Он сосчитал верно. У Бора левая лежала в лубке, у меня правая была замотана тряпицей до запястья. Никс держал веник, но веник он уже прислонил к стене.
Человек был стар той старостью, которая начинается не с седины, а с плеч. Лет под шестьдесят. Сутулый, узкий, с длинным лицом и очень чистыми руками. Плащ промок, сапоги были в глине по самые ушки, и глина эта была красная. У нас такой нет: в Ортене она серая, по Сойме жёлтая. А руки он где-то отмыл, до розовых костяшек, и ногти остриг коротко и ровно, как стригут те, кто боится посадить кляксу.
– Имя, – сказал я.
– Тарн. Виллем Тарн. Переписчик купчих и закладных, Третий плёс, Мучной ряд, дом вдовы Хаас, вход со двора.
Он диктовал. Не называл себя, а диктовал, с остановкой после каждой запятой, чтобы успели записать. Я записал.
– Кто вас прислал?
– Я уже ответил: написали.
– Покажите.
Он расстегнул плащ. Под плащом оказался сюртук, чёрный, вытертый на локтях до блеска, и на шее, на сером шнурке, два ключа: побольше, с тесской бородкой, и совсем маленький, медный, какими запирают детские копилки. Записку он достал не из шкатулки. Из нагрудного кармана, из клеёнчатого бумажника, где она лежала между двумя чистыми листами, как лежит засушенный цветок.
– Вынул сегодня утром, – произнес он. – С вашего позволения, руками её лучше не мять. Я не знаю, что это такое, и предпочёл бы, чтобы она дожила до того, кто знает.
Листок был в четверть обычного, желтоватый, плотный, с обрезанным краем: такой бумагой в конторах прокладывают книги, чтобы не отпечатывались чернила. На нём стояли три строки. Буквы мелкие, прямые, каждая отдельно от соседней, будто писавший не доверял связкам.
«На Старых Весах, двенадцать-бис, берутся за невозможное. Отнеси им. Сам не дойдёшь».
Подписи не было.
– Почерк узнаёте? – спросил я.
– Узнаю.
– Чей?
– Мой.
За моей спиной скрипнула половица: Адель подошла ближе.
– Вы это написали?
– Нет. Я этого не писал, – он смотрел на листок с тем выражением, с каким смотрят на собственную подпись под чужим долгом. – Я сорок лет пишу каждый день и знаю свою руку, как мельник знает свой жёрнов. Это моё «д» с коротким хвостом. Моё «ж», я его вывожу в три приёма – так меня учили. Бумага из моего бумажника: вот, здесь не хватает листа, край совпадает. Чернил у меня при себе не было. Чернильница осталась в Плёсе. И вчера вечером, когда я запирал шкатулку, записки в ней не лежало. Я заглядываю в неё каждый вечер. Восемнадцать лет.
– А ключ?
– На мне. Я сплю на спине.
Никс за моим плечом коротко выдохнул носом. Я знал, что он думает: человека, который спит на спине с ключом на шее, обнести легче лёгкого, и сделать это может любой, кто три года проходил в учениках у Щегла. Никс оказался в этом доме три недели назад именно таким способом.
– Где ночевали?
– «Под Третьей». На Арочной площади, в самом углу, за хлебным рядом. Четыре петли за койку. Комната на одного, окно во двор, дверь на засове, засов я проверил.
– Почему там?
– Дёшево. И от заставы близко, а я, как уже имел честь доложить, шёл восемнадцать дней.
«Под Третьей» я знал. Дом старше площади: нижний этаж сложен из тёмных блоков, без раствора, и пол в погребе, говорят, тот же, что под аркой. Хозяин гордится и берёт за это лишнюю петлю с приезжих.
Адель уже надела очки. Левое стекло у неё пересекала трещина, от оправы к оправе, и смотрела она поэтому чуть боком, по-птичьи.
– Дайте сюда. Я не помну.
Она взяла листок за края, двумя пальцами, поднесла к окну. Повернула. Провела ногтем по сгибу и показала мне ладонь.
Три крупинки. Серые, круглые, как маковое зерно.
Я не стал спрашивать. В кабинете у неё, на чёрном стекле, три недели лежали десять таких же: с письма, которое покойный землемер не мог написать, потому что ему нечем было держать карандаш. И в том письме тоже была строчка про наш дом. И её тоже писал не он.
«А потом – что принесут. К вывеске. Сам не ищи».
Принесли. На второй день. Я даже вывеску покрасить не успел.
– Игла, – сказал я.
– Сейчас, – она достала из кармана трубку, подержала над листком. Игла висела ровно, как отвес. – Ничего. Как тогда. Меры в этом нет ни щепоти.
– Госпожа – исчислитель? – спросил Тарн.
– Бывший адъюнкт. Рейн. Совладелица.
– Тогда, с вашего позволения, один вопрос. Это можно подделать? Почерк. Расчётом, солью, чем угодно, чем вы там пользуетесь.
– Расчётом можно снять копию с готового. Написать новое чужой рукой нельзя: контуру неоткуда взять нажим. Вышло бы ровно, как гравюра. А здесь у вас «т» с нажимом, а «о» без, – она вернула ему листок. – Это писала рука. Или то, что работает как рука.
– Благодарю. Я опасался именно этого ответа.
Он убрал записку обратно между чистыми листами, застегнул бумажник, застегнул сюртук. Пальцы у него не дрожали. Дрожало колено, левое, под мокрым плащом, мелко и часто: так дрожит нога у лошади, которую перегнали.
– Никс. Стул.
– Он сказал, что постоит.
– Стул. И хлеба. И что там осталось от Мартиного.
– От Мартиного осталась корка, я её…
– Никс.
Он принёс стул. Человек по имени Виллем Тарн посмотрел на стул, на меня, сказал: «Под вашу ответственность» – и сел. Сделал он это так, как складывают плотницкую мерку: в три приёма.
* * *
Шкатулка стояла на краю моего стола, на книге расходов.
В длину она была с локоть без ладони, в ширину вдвое меньше. Дуб, морёный дочерна, по рёбрам окован железной полосой, полоса на заклёпках. Замок врезной, скважина под бородку в два зуба. Ручки нет. На крышке вытерто светлое пятно, с ладонь: тут её брали восемнадцать лет, каждый раз одинаково.
– Что в ней? – спросил я.
– Этого я вам не скажу.
– Тогда вы зря садились.
– Позвольте, я изложу, а вы решите, зря или нет, – он положил руки на колени, одну на другую. – Мне нужно, чтобы эта шкатулка была доставлена в город Гельт и вручена там городскому голове. В собственные руки. Запертой, как сейчас. Не позднее шестого числа Двенадцатого месяца, до закрытия весовой.
Позади меня что-то стукнуло об пол. Веник всё-таки упал.
– Гельта нет, – сказал Никс.
Он сказал это без вызова, как говорят «на улице дождь». Тарн повернул голову и посмотрел на него в первый раз: до этого Никс был для него тем, кто принёс стул.
– Совершенно верно, молодой человек. Города Гельта нет в Королевском реестре с шестого числа Двенадцатого месяца тысяча восемьдесят шестого года. Его нет на картах коронной печати с издания восемьдесят седьмого. Соляной тракт в подорожных кончается у Затонов. Почта на это имя не принимается. Мостов через Белую нет, я проверил лично. – Он помолчал. – Именно поэтому я здесь, а не на почте.
– А люди?
– Люди есть.
– Откуда знаете?
– Дым, – ответил Тарн. – С последнего холма перед Чертой в ясную погоду виден дым. Много. Варницы работают.
Никс поднял веник, поставил в угол и остался там стоять, засунув руки в карманы. Он ничего не добавил. Я отметил это: за три недели, что я его знал, Никс ни разу не упустил случая что-нибудь добавить.
– Вы там были, – произнес я. – У этой Черты.
– Девятого числа этого месяца. Я вышел из Плёса двадцать четвёртого Девятого, почтовой фурой до Ладеня, дальше с обозом, дальше пешком. Тракт за Затонами не чинят, но он есть. На шестой версте за последней варницей стоят вехи. Белые столбы, в рост, через каждые двадцать шагов, вправо и влево, сколько видит глаз. Между ними натянуто то, чего не видно. Я переступил.
– И?
– И через четверть колокола ко мне подъехали трое верховых в сером, с жёлтым кантом. Очень вежливые. Спросили подорожную. Спросили, знаю ли я, что нахожусь в месте, которого не существует, и что по этой причине на меня не распространяется защита коронного закона. Я ответил, что знаю, я сам его переписывал. Тогда они перестали быть вежливыми.
Он отогнул манжету. На запястье, там, где у писаря чернильная мозоль, тянулся жёлто-зелёный след, старый, трёхнедельный: его держали за руки, и держали крепко.
– Шкатулку не тронули?
– Шкатулки при мне не было. Я не настолько глуп. Я оставил её у возчика в последней варнице и пошёл пустой: посмотреть, пропустят ли. Не пропустили, – он вернул манжету на место и застегнул пуговицу. – Меня довезли до Затонов поперёк седла и там отпустили, поскольку задерживать меня было не за что: по их же бумагам я ходил в никуда. Начальник кордона был настолько любезен, что объяснил мне это сам.
– А обратно почему в Ортен? Плёс ближе.
Тарн ответил не сразу.
– Я шёл её сдавать. В Весовую палату, в реестровый стол. Я рассудил, что если не могу довезти, то пусть хотя бы лежит там, откуда взята. Вчера вечером я был в этом твёрдо уверен. Я даже написал сопроводительное, – он потрогал нагрудный карман. – А утром нашёл в ней то, что вы видели.
– И поверили записке, которую сами не писали.
– Я поверил почерку, господин Вельд. Это единственный почерк, которому я верю, и то, как выяснилось, зря.
Бор у камина пошевелился. Он сидел на своём месте, боком к огню, держа лубок на колене, и смотрел на клиента. Он смотрел на него с той самой минуты, как звякнул колокольчик, и за всё время не сказал ни слова. Обычно к этой минуте он уже успевал сообщить мне, чем человек зарабатывает, сколько лет женат и за что его били. Сейчас он молчал, и мне это не нравилось.
– Вернёмся к шкатулке, – сказал я. – У нас есть правила. Вон они, у двери.
– Я прочёл. Восемь пунктов, два почерка. Второй почерк ставит запятые щедрее, чем следует, но в восьмом, как ни странно, всё верно.
– Седьмое.
– «Чего не знаем – так и говорим».
– Так вот, я не знаю, что повезу. Я не знаю, горит оно, течёт или кусается. Я не знаю, сколько за него дают в Затонах и на сколько лет. А вы предлагаете мне нести это через кордон, где, по вашим же словам, коронный закон кончается за белым столбом.
– Не горит без посторонней помощи, – сказал Тарн. – Не течёт. Не кусается. Весит семь фунтов с четвертью; я взвешиваю её каждое утро. Сегодня было семь с четвертью и ещё волос: надо полагать, записка.
– Этого мало.
– Бумага и бронза, – он сказал это после паузы, и видно было, что отдаёт он эти два слова, как отдают последние две петли. – Внутри бумага и бронза, и ни то ни другое не моё. Это вещь городская. Я взял её на время. Время вышло восемнадцать лет назад.
– Краденое?
– Нет.
– Коронное?
– Нет. Хотя корона, полагаю, будет держаться иного мнения.
– Тогда почему не вскрывая?
– Потому что вскрыть её вправе один человек, и это не я и не вы. Я её запер в тот день, когда принял, и с тех пор открывал, только чтобы убедиться, что всё на месте. Я ничего оттуда не вынимал и ничего не вкладывал, – он запнулся. – Почти ничего. Если вы её вскроете, господин Вельд, то доставите уже не то, что я вам поручил. А мне нужно, чтобы она пришла такой, какой ушла.
Я посмотрел на Адель. Она стояла над шкатулкой с иглой и качала головой: ничего. Обычный дуб, обычное железо. Потом она нагнулась и понюхала замочную скважину, чем, по-моему, сильно удивила клиента.
– Сургуч, – произнесла она. – Старый. И соль, но не мерная. Простая, варочная. Ею пересыпали.
– От сырости, – сказал Тарн. – У нас так хранят всё, что должно пережить хозяина.
«У нас».
Он сам услышал. Колено под плащом дёрнулось и замерло.
– Вы из Гельта, – сказал я.
– Я родился в городе, которого нет, – ответил он ровно. – В подорожной у меня написано: Третий плёс. Написал я сам, почерк хороший, никто не усомнился.
Из шкафа в углу донеслось сопение, потом скрип, потом знакомый мягкий удар об пол. Плюх выпал, как выпадал всегда: боком, с недоумением. Встал, отряхнулся, оставив на половицах серое, и пошёл через приёмную, переваливаясь. Мимо Бора. Мимо скамьи. К моему столу.
У стола он сел, задрал голову и уставился на шкатулку.
Смотрел он, как обычно, чуть мимо. Но мимо в её сторону.
– Это что? – спросил Тарн.
– Инвентарь, – сказал я.
– Оно… – он подобрал ноги под стул. – Оно интересуется.
– Он всем интересуется, что закрыто.
Я снял шкатулку с книги расходов и переставил на верхнюю полку, к реестрам. Она и правда тянула фунтов на семь. Плюх проводил её глазами, чихнул и остался сидеть, глядя теперь на полку.
Мне это тоже не понравилось. Но у меня к этой минуте уже набралось довольно того, что мне не нравилось, и я решил считать по порядку.
* * *
– На два слова, – сказал я Адель.
В кабинете пахло пылью и холодным стеклом. Плюха на столе уже не было, осталась вмятина на тетради и серое на клеёнке. Адель положила три крупинки на чёрное стекло, рядом с прежними десятью, придвинула лампу, сняла очки и надела снова.
– Те же, – произнесла она. – Круглые, окатанные, одного размера. И солёные. Я не буду пробовать на язык при клиенте, но я знаю, что солёные.
– Арочная площадь.
– Дом на старом камне. Запертая комната. Запертая шкатулка. Замкнутый объём в замкнутом объёме, и под полом та же кладка, что под аркой, – она загибала пальцы. – Бюро Эльзы Морн стояло у мельничной стены. Здесь то же самое, только стена подревнее. И записка та же: адрес и «берутся».
– И почерк хозяина.
– Да. Это мне интереснее всего. В тот раз мы решили, что три слова писал Морн, а строку про нас дописал кто-то другой. Но почерк был один, вдова не отличила. Теперь человек получает записку, написанную его же рукой, и клянётся, что не писал, – она постучала ногтем по клеёнке. – Я думаю, оно пишет рукой того, чья бумага.
– Оно?
– У меня нет другого слова. Пока нет. И ещё одно. Он сказал: «почти ничего».
– Кто?
– Клиент. «Я ничего оттуда не вынимал и ничего не вкладывал. Почти ничего». Он что-то туда положил, сам, уже после. И ему за это неловко.
– Ты это услышала?
– Я слушаю слова, Рик. Это ты слушаешь паузы.
– Гай пишет «Г» с перекладиной на полстроки. Я это «Г» узнаю в темноте.
– Значит, либо это не он, либо там, откуда он пишет, от почерка остаётся только чужой, – она посмотрела на меня боком, через целое стекло. – Тебе сказали: что принесут. Тебе не сказали, кто будет приносить.
Я молчал. Через дверь было слышно, как Никс гремит на кухне заслонкой и как Бор не говорит ничего.
– Ты хочешь отказать, – произнесла Адель.
– Я хочу посчитать. Кордон Соляной палаты. Город, которого нет, а значит, нет и закона, который там за нас заступится. Клиент, который не говорит, что везёт. Шесть недель дороги на четверых. И Никс.
– Что Никс?
– Он оттуда.
– Я знаю. Он сказал «Гельта нет» и поставил веник в угол. Он ни разу не ставил веник в угол: он его бросает, – она сняла очки, потёрла переносицу. – Рик. В кассе три арки. Штраф тридцать, до конца года. Вдова заплатит, когда заплатит «Якорь», а «Якорь» заплатит, когда сочтёт нужным. Это я считаю за тебя, потому что ты сейчас считаешь другое.
– Что я считаю?
– Ты переставил шкатулку на полку с реестрами. Не на подоконник и не обратно ему в руки. Ты её уже взял. Теперь ищешь, во что это обойдётся.
Спорить было не с чем. Я пошёл обратно.
* * *
Тарн доел корку от Мартиного пирога и сидел прямо, сложив руки, как сидят в приёмной у начальства. Крошки он собрал в ладонь и держал в кулаке: не знал, куда у нас принято.
– В камин, – сказал я. – Теперь цена.
Я показал на доску. Он прочёл её ещё от двери, шевеля губами. Я видел. Он вообще читал всё, что было написано в этой комнате: правила, столбцы, корешки реестров, клеймо литейщика на каминной решётке, даже «Крамп» на счёте от мясника, который я не успел убрать со стола. Другие, входя, оглядывают углы. Бор смотрит человеку на руки, Никс на карманы. Этот смотрел на буквы.
– Шесть столбцов. Обычное от пяти арок. Сложное от пятнадцати. Очень сложное от сорока. Опасное от восьмидесяти, половина вперёд и расходы вперёд. Шестой вас не касается.
– А пятый?
– Пятый называется «Безумное». Под ним за три месяца не висело ничего. Цена по соглашению.
– Назовите.
Я назвал не сразу. Я сложил: дорога до Затонов, девять дней возком, если не дожди. От Затонов до его белых столбов ещё день. Что за столбами, не знает никто из сидящих в этой комнате, считая клиента. Обратно столько же. Овёс, ночлег, мостовые, починка, лекарь. Четверо едоков шесть недель. Соль для Адель, потому что пустой я её больше никуда не повезу. И отдельной строкой то, чего в расписку не вставишь: трое верховых в сером, которые перестают быть вежливыми.
– Сто арок, – сказал я. – Пятьдесят вперёд. Двадцать на расходы, тоже вперёд, с отчётом. Пятьдесят по вручении.
Никс в дверях кухни присвистнул. За сто арок в красильной слободе можно купить дом с колодцем.
Тарн не присвистнул. Он расстегнул сюртук, потом жилет. Под жилетом на нём был пояс, холщовый, простёганный поперёк, как стегают одеяла, и в каждой клетке лежало по монете. Он распарывал клетки ногтем, без спешки, и выкладывал арки на мой стол столбиками по десять. Выровнял. Семь столбиков.
– Семьдесят, – сказал он. – Всего на мне сто четыре: это то, что я отложил с восемьдесят седьмого года. Остальные тридцать четыре, с вашего позволения, пока поедут на мне. Шестнадцать я вам останусь должен по вручении и напишу в том обязательство.
Золото было разное. Старые арки короля Эдмара, тяжёлые, с толстым краем. Новые, эдриковские, потоньше. Две тесские, с кораблём. Он собирал их по одной. Пояс после этого повис на нём с левого бока пустой кишкой; с правого в нём ещё оставалось, и он застегнул жилет так, чтобы не было видно.
Я смотрел на семь столбиков и видел шестой гвоздь на доске. Жёлтую записку, четвёртую сверху: «Всё, за что платят слишком легко».
– Вы не торгуетесь.
– Я сорок лет переписываю купчие, господин Вельд. Я знаю, чем кончается торг: обе стороны расходятся в уверенности, что их обманули. Мне нужно, чтобы вы были уверены в обратном. По меньшей мере до Затонов.
– А после?
– После вам будет не до того.
Бор кашлянул. Это был первый звук, который он издал за четверть колокола.
– Есть условие, – сказал Тарн. – Я еду с вами.
– Нет.
– Я знаю тракт за Затонами. Я знаю, где стоял мост и где брод, который в подорожных не значится. Я знаю город. И вручить должен я.
– Вам под шестьдесят, и вы сели на стул в три приёма.
– Пятьдесят восемь. И встану в четыре. Но я дошёл туда и обратно пешком, а ваш сержант, если я правильно читаю лубок, не сможет править лошадью ещё недели две.
Бор не шевельнулся. Но смотреть на клиента стал иначе: так он смотрел на Никса в тот день, когда Никс срезал у него кошелёк.
– Хорошо, – сказал я. – Едете. Кормитесь из расходов, расходы ваши. В договор это не пишу.
– Почему?
– Потому что в договоре будет слово «вручить». Вручает тот, кто дошёл. Отстанете, сляжете, вас снова повезут поперёк седла – мы пойдём дальше и вручим без вас. Мне платят за шкатулку. За вас мне не платят.
Он подумал. Колено у него уже не дрожало.
– Справедливо, – произнес он. – Неприятно, но справедливо. Пишите.
Я открыл реестр. Двести шестнадцать строк было над этой: двести двенадцать рукой брата, четыре моей. Счёт у него начинался с двойки. Я как-то спросил Адель, куда делся номер первый, и она ответила, что в описи имущества первой страницы не значится. Я обмакнул перо.
– Диктуйте. Дословно. Потом я прочту вам вслух, это третье правило.
Он продиктовал. Диктовал он лучше всех, кто когда-либо сидел на этом стуле: с запятыми. Я прочёл:
– «Номер двести восемнадцать. Доставить шкатулку заказчика, не вскрывая, в город Гельт и вручить городскому голове в собственные руки не позднее шестого числа Двенадцатого месяца сего года, до закрытия весовой».
– Чьей весовой? – спросила Адель.
Мы оба повернулись к ней.
– «До закрытия весовой». В Ортене книги закрывают в шестом колоколе. А там? Там бьют в колокол? Там вообще считают время, как мы?
– Гельтской, – ответил Тарн, помедлив. – В городе одна весовая, на Соляной площади. При мне закрывали в шестом. Что там теперь, я не имею сведений.
– Тогда впишите: «гельтской».
Я вписал. Три недели назад я бы сказал ей, что клиент не за тем пришёл, чтобы слушать про колокола. За эти три недели одно слово в одной формулировке стоило мне пяти часов жизни и ожога на ладони, и я вписал без разговоров.
– «Городскому голове», – произнес я. – Имя.
– Имени я не знаю.
– А прежнего?
– Прежнего звали Матиас Грёве. Его повесили в Затонах в Первом месяце восемьдесят седьмого года.
– Кто голова теперь?
– Не имею сведений. Восемнадцать лет оттуда не приходило ни письма, ни человека. Ко мне, во всяком случае.
Я оставил, как было: «городскому голове». Без имени.
Перо у меня повисло над страницей. Слов в строке было немного, и по меньшей мере три мне не нравились. «В город Гельт»: по закону такого места нет, а доставить в место, которого нет, значит не доставить никуда. «Городскому голове»: кому? «Вручить»: из рук в руки, а через порог у нас не дают даже соль. Каждое из трёх могло потом оказаться тем самым словом.
Но диктовал он, а не я. И золото лежало на столе ровно.
– Почему шестое? – спросил я. – Что будет седьмого?
– Седьмого будет распашка, – он произнёс это слово так, как отец Ансгар произносил слово «недовес». – Устав о вычеркнутых местах, статья одиннадцатая. Место, изъятое из Реестра, числится спорным восемнадцать лет и один день: трижды шесть, как заведено. Если в этот срок голова предъявит коронному приставу то, чем место может доказать, что оно город, дело уходит в королевский суд. Если не предъявит, место распахивают. Земля отходит короне под соль, колодцы и варницы – Соляной палате, строения сносятся на вывоз.
– А жители?
– В уставе о распашке слово «жители» не встречается, – ответил Тарн. – Я проверял. Я прочёл его одиннадцать раз.
Никс стоял в дверях кухни и смотрел в пол.
– Подписывайте, – кивнул я на листок.
Он подписал. Буквы отдельно одна от другой, без росчерка: «В. Тарн». Я поставил свою. Адель свою, мелко, с наклоном.
Потом я написал расписку: семьдесят арок принято, пятьдесят в счёт платы, двадцать на расходы под отчёт. Он прочёл её дважды, попросил перо, поставил запятую после «принято» и только тогда сложил и убрал в клеёнчатый бумажник, к записке.
– Выезд третьего, на рассвете, – произнес я. – Мне нужно три дня. Купить соль. Починить совладелице очки. Найти возок и лошадей. Проверить вас, это второе правило. И покрасить вывеску.
– Вывеску?
– Я обещал.
Он не стал спрашивать, кому. Он поднялся: в четыре приёма, как и предупреждал, придерживаясь за край моего стола. Одёрнул сюртук. Поглядел на полку, где стояла шкатулка, и я понял, что он впервые за восемнадцать лет уйдёт куда-то без неё.
Бор тоже встал.
– Мэтр Тарн, – произнес он. – Вы меня не помните.
Тарн обернулся. Они стояли в трёх шагах друг от друга: один широкий, в лубке, с рассечённой и уже затянувшейся бровью, другой узкий, чёрный, с чистыми руками.
– Простите?
– Двенадцатый месяц восемьдесят шестого. Весовая палата. Чёрный ход, что на Рыбный переулок, – Бор говорил, как на докладе, не повышая голоса. – Снег шёл. Мне было тридцать, я стоял в наряде, вторым номером. Семерых из Гельта привели с площади через парадное, в цепях, чтобы народ видел. Шестерых вывели через парадное на подводу. А седьмого велели вывести чёрным ходом. Без цепей. И проводить до угла, чтобы не побили. У него была бумага с печатью и шапка в руке. Он эту шапку так и не надел, до самого угла.
В приёмной стало слышно, как тикает на втором этаже что-то, чему тикать было не положено: у нас нет часов.
– Вы дали мне рукавицу, – произнес Тарн.
– Одну. Вторая мне самому была нужна.
– Левую. Я её сохранил. Она лежит в Плёсе, в сундуке.
– Ну, – сказал Бор.
Он не сказал «бывает».
– Что было в бумаге? – спросил я.
Тарн смотрел не на меня. На Бора.
– Моя подпись, – произнес он. – Под показанием городского писаря города Гельта о том, что городской грамоты у означенного города не имеется и предъявить её означенный город не может. Писано пятого числа Двенадцатого месяца. Указ о вычёркивании вышел шестого, – он перевёл дыхание. – В указе есть ссылка на моё показание. Вторая строка сверху.
Семь столбиков стояли у меня на столе. Я их ещё не пересчитал.
Первое правило я выполнил: аванс вперёд. Второе за меня выполнил Бор, на четверть колокола позже, чем следовало. Так у нас и раньше выходило, но раньше между первым и вторым не успевала высохнуть подпись.
Никс вышел из кухонных дверей. Он шёл через приёмную не спеша, руки держал в карманах, и я видел, что карманы оттопырены кулаками. Остановился перед клиентом. Он был выше Тарна на полголовы и моложе на тридцать семь лет.
– Так это ты, – сказал Никс.
– Смотря что вы имеете в виду, молодой человек.
– Я из Гельта. Мне три года было. У меня ни имени в книге, ни фамилии, ни места, где я родился: я спрашивал в храме, мне сказали, что родиться там нельзя, потому что там ничего нет. Меня нет. Нас таких в Ортене три сотни, и про каждого записано, что его нет, – он говорил тихо. Я ни разу не слышал, чтобы Никс говорил тихо. – Я всё думал: это же кто-то написал. Рукой. Сел и написал. Я думал, если узнаю кто…
Он не договорил.
– Тогда вы имеете в виду именно то, – спокойным и ровным голосом произнес Тарн.
Он не отступил. Он стоял, придерживаясь двумя пальцами за край моего стола, старый, сутулый, и смотрел на Никса снизу вверх.
– Расписку можете порвать, господин Вельд. Аванс я заберу, если вы так решите, и пойду в Весовую палату, как собирался вчера. Но прежде я попросил бы меня выслушать. Что именно я подписал. И что лежит в шкатулке. Это займёт меньше времени, чем вы все потратите на то, чтобы меня ненавидеть.
Решать было мне: я совладелец, моя подпись в реестре первая. Но бывают минуты, когда решает тот, у кого кулаки в карманах.
Никс вынул руки. Разжал. Потом повернулся, прошёл мимо меня и сел на скамью для клиентов. Он не садился на неё ни разу за три недели: говорил, что с неё слишком хорошо видно дверь и слишком плохо всё остальное.
– Говори, – сказал он. – Я восемнадцать лет не знал, у кого спросить.