Читать книгу "Доставить в никуда"
Автор книги: Тайниковский Тайниковский
Жанр: Юмористическое фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: 12+
сообщить о неприемлемом содержимом
Глава 3
Тридцать арок я отнёс в Палату Сводов первого числа, с утра, пока не передумал.
Передумать было легко. Столбики на моём столе простояли две ночи, и я успел к ним привыкнуть: семьдесят арок, каких в этом доме не водилось с тех пор, как тут распоряжался брат. Двадцать лежали отдельно, на расходы. Из пятидесяти я отсчитал три столбика, ссыпал в кошель и пошёл на Арочную, чувствуя на поясе каждый шаг.
Человек в сером стоял у ворот нотариуса. Я прошёл мимо, не глядя. Бор велел: не трогай, пока стоит, мы хотя бы знаем, где он.
Палата Сводов занимает на площади дом с колоннами, лицом к Третьей арке, чтобы та не забывала, чья она. Сводные приставы сидят во втором этаже, в длинной комнате, перегороженной шкафами. Хельгу Доу я нашёл за третьим шкафом. Она была без шляпы, в том же чёрном платье, и ела хлеб с луком над раскрытым делом, подставив под крошки ладонь.
– Вельд, – Доу стряхнула крошки с ладони. – Вас не вызывали.
– Штраф. Тридцать арок, самовольное вмешательство, срок до конца года.
– Сегодня первое Одиннадцатого.
– Я знаю.
Она отложила хлеб. Посмотрела на кошель, потом на меня, с подозрением, которое у неё заменяло удивление.
– Я двадцать лет на этой службе. Штрафы мне носят в последний день, перед закрытием, и торгуются. За шесть последних лет вы первый, кто пришёл за два месяца до срока. Что случилось?
– Уезжаю. Могу не успеть обернуться.
– Куда?
– На восток. По делам конторы.
– На восток, – повторила она и стала считать золото. Считала она, как всё делала: без спешки, сдвигая монеты пальцем по одной. – Двадцать девять. Тридцать. Принято. Расписку вам, разумеется.
– Разумеется.
Пока она писала, я разглядывал шкаф. На корешках стояли названия мест: «Керн, Нижний. Цистерна», «Сальма. Опора», «Вязель. Мыза Орвик». Последнее было новое, корешок ещё белый.
– Ваши два дела советник Орм вернул, – Доу не подняла головы. – Оба. С резолюцией «заключение пристава не основано на статье». Я переписала заключение, сославшись на три статьи, и отправила в надзор, через его голову. Теперь мы с советником не здороваемся. Это экономит время.
– А надзор?
– Надзор думает. Он думает медленно, но бумагу не теряет, – она промокнула расписку. – И раз уж вы едете на восток. Я тоже еду. В Двенадцатом, первой неделей.
Я постарался, чтобы лицо у меня осталось как было.
– Соляная палата затребовала сводного пристава для описи. У них там намечена распашка какого-то места, а под местом, по их же сведениям, кладка. По уставу без нашей печати древнее не распахивают, даже если оно ничьё, – она протянула мне расписку. – Место в предписании не названо. Там прочерк. Я спросила в канцелярии, что значит прочерк. Мне ответили, что он значит прочерк.
– И вы едете описывать прочерк.
– Я еду туда, куда пошлют, Вельд. Мне за это платят сорок арок в год, и из них я ещё ни разу не заплатила штрафа, – она взялась за хлеб. – Если мы там встретимся, я вас не знаю. Если вы там что-нибудь тронете руками, я вас знаю очень хорошо. Третье дело в мой портфель не влезет, придётся заводить второй.
Расписку я сложил и убрал в жилет. Архив мой подрос до семи единиц.
На лестнице я остановился и постоял, держась за перила. Кладка. Под городом, которого нет. Мне этого никто не обещал, и в формулировке у меня стояли шкатулка и голова, а не камни. Но я уже знал, как это бывает: едешь за чужим мужем, а находишь дверцу в стене и собственную руку на бронзе.
Правая ладонь под тряпицей зачесалась. Заживала.
* * *
Мерщик ждал меня на крыльце.
Он стоял под самой вывеской, облезлой, с лестницей маляра у стены, и читал записку, которую Никс прибил к двери месяц назад и которую я снял. Гвоздь остался. Он читал гвоздь.
– Реддик, – гость приподнял шляпу. – Ульф Реддик, мерщик Соляной палаты, третий округ. Я был у вас двенадцатого, девятнадцатого и двадцать шестого. Вы отсутствовали.
– Я видел. Вы оставили приписку.
– Я оставил три. Первые две кто-то соскоблил.
Ему было лет сорок. Длинный, тощий, с шеей, которой не хватало воротника, в синем казённом сюртуке с белым кантом. На поясе у него висел плоский кожаный футляр, и по тому, как он придерживал его локтем, я понял, что там счёты. Лицо у него было не злое. Такие лица бывают у людей, которые нашли ошибку в чужом столбике и не могут уйти, пока её не исправят.
– Недоимка внесена, – я полез в жилет. – Четыре арки шесть створок. Позавчера. У меня расписка.
– Тридцатого числа, вашим служащим, в третьем колоколе. Я принимал лично, – он расстегнул футляр. Счёты были маленькие, костяные, на двенадцать проволок. – Однако недоимка числилась за вами с четвёртого Десятого. Двадцать шесть дней просрочки. Пеня составляет одну петлю в день с каждой арки. Четыре арки с четвертью, округляя в пользу плательщика, до четырёх… – костяшки щёлкнули. – Восемь створок и восемь петель.
– Восемь створок.
– И восемь петель. Я могу показать расчёт.
– Не надо. Никс!
Никс высунулся из двери, увидел синий сюртук и исчез. Через минуту он вынес деньги, отсчитанные до петли. Реддик пересчитал, выписал квитанцию на бланке с печатью, подул на чернила.
– Далее, – Реддик спрятал квитанцию. – Вчера в лавке Бреккера на Соляном рынке госпожа Рейн, проживающая по этому адресу, приобрела мерной соли на шесть арок. Сто двадцать щепотей. При приостановленном дипломе исчислителя закупка свыше одной арки требует декларации о назначении. Декларации в лавке не оставлено.
– Она совладелица посреднической конторы. Соль для нужд конторы.
– Это и следует написать. Я принёс бланк.
Реддик действительно принёс бланк. Я позвал Адель. Она вышла в новых очках, которые оптик, вопреки обещанию, закончил на день раньше, прочла бланк дважды, спросила, что значит «назначение, не связанное с изменением свойств места», получила ответ, что это значит «не ломать стен», заявила: «Тогда я не могу подписать, я не знаю заранее», и Реддик, к моему изумлению, кивнул и вычеркнул строку.
– Честный ответ, – Реддик одобрительно хмыкнул. – Редкость. Впишите: «по обстоятельствам».
Пока она вписывала, он смотрел мне на жилет. Из кармана торчал угол расписки, ещё не убранный как следует, с красной печатью Палаты Сводов.
– Тридцать арок, – Реддик кивнул на мой жилет. – Сегодня утром. Я видел вас на площади, я шёл в канцелярию.
– Это не по вашему ведомству.
– Безусловно. Но контора, которая месяц не могла внести четыре арки, тридцатого числа платит недоимку, в тот же день покупает соли на шесть, а первого несёт тридцать в Палату Сводов. Сорок арок за два дня, – костяшки щёлкнули сами, под его пальцами, как у другого щёлкают чётки. – Я не спрашиваю откуда. Я не имею права спрашивать. Я только отмечаю, что цифры изменились, а когда цифры меняются, я хожу чаще.
– Ходите, – я развёл руками. – Нас не будет недель шесть.
– Вот как. И куда же?
– На восток.
Он поглядел через улицу. Человек в сером стоял у ворот нотариуса и разглядывал свои ногти.
– На востоке у нашей Палаты много интересов, – Реддик задумчиво постучал по футляру. – Желаю вам доброй дороги, господин Вельд. Берите расписки. Вы, я слышал, берёте. Это очень правильная привычка, она облегчает учёт.
Он поклонился Адель, застегнул футляр и ушёл, длинный, как циркуль. У ворот нотариуса он не остановился. Но серый посмотрел ему вслед, и я это запомнил.
* * *
К Хоббе мы с Адель попали в пятом колоколе.
Набережная Стекольщиков была мокрая, жёлтая от листьев. Колотушка у двери ударила дважды. В лавке пахло воском и жжёной бумагой, и я сперва не понял, отчего в ней шумно.
Тикало.
Часов у Хоббе было восемь: каминные, стенные, башенный механизм без циферблата, двое карманных под стеклом. Месяц назад все восемь стояли, и он говорил о них, как говорят о лежачих больных. Теперь у дальней стены ходил маятник корабельных, в медном кожухе, и ходил он ровно и громко.
– С двадцать третьего, – бросил Хоббе вместо приветствия. – С рассвета. Варр клянётся, что не заводил. Я ему верю: он боится их больше, чем меня.
Он был в бархатной домашней куртке, розовый, круглый, и держал в руке каминные щипцы. Посреди лавки, на сукне, стояла медная жаровня. Над жаровней стояла Эльза Морн.
Она была в том же сером платье. Под горлом, на чёрной ленте, висела гирька. Браслета на левой руке не было.
– Господин Вельд. Госпожа Рейн. Вы вовремя, мне как раз нужны свидетели не из числа служащих этой лавки.
– Мы назначили на Двенадцатый месяц, – пожаловался Хоббе. – Не позднее Двенадцатого. Она пришла первого Одиннадцатого и сказала, что «не позднее» включает в себя «сегодня».
– Включает, – Эльза даже не обернулась.
Векселей было шесть. Она брала их у Варра по одному, читала от шапки до подписи, называла вслух номинал и клала в жаровню сама. Хоббе только подавал щипцы. Бумага сворачивалась, чернела, и на каждом листе в последнюю секунду проступала подпись: «Ю. Морн», с длинным хвостом у «Ю».
– Двадцать арок, Третий месяц девяносто шестого. Двадцать, Шестой. Пятнадцать…
На шестом она помедлила. Шестой был выписан Барту и переуступлен; под подписью мужа стояла вторая, её собственная, с петлёй в «М», повёрнутой не в ту сторону.
– Одиннадцатый месяц девяносто пятого, – прочла она. – Подписано двумя лицами, из которых одно не подписывало.
И положила в огонь.
Когда догорело, она попросила у Варра перо и на обороте его обязательства написала: «Исполнено первого Одиннадцатого, при свидетелях Вельде и Рейн. Э. Морн». Сложила вчетверо.
– «Якорь» платит двадцатого, – Эльза повернулась ко мне. – Они прислали уведомление, с девятью петлями вычета, как я велела. Ваши тридцать арок я должна вам в тот же день.
– Нас не будет в городе.
– Тогда я оставлю их у нотариуса Тонка, под расписку, на ваше имя. Он возьмёт за хранение две створки. Вычесть из тридцати или приложить сверху?
– Приложить, – выпалил я, не подумав.
– Я так и полагала, – что-то тронуло угол её рта. – Сестра пишет, что третье колесо мелет. И что управляющий теперь обедает в доме. Она об этом пишет в самом конце, после цен на муку, чтобы я не подумала, будто это важно.
Она надела перчатки, штопанные на трёх пальцах. Перчатки были те же; штопка новая, в цвет.
Когда за ней закрылась дверь, Хоббе шумно выдохнул и поставил щипцы.
– Сто восемьдесят арок, – Хоббе вытер лоб. – Дымом. Я торгую тридцать лет и впервые сжёг товар сам, да ещё и подавал. Идёмте, госпожа Рейн. Ящик я обещал, а обещания у меня, как выяснилось, теперь исполняются досрочно.
Ящик был нижний, под лотком с пряжками. Адель села перед ним на пол, подобрав юбку, и больше мы её не слышали. Прориси лежали в нём стопками: тонкая бумага, натёртая графитом поверх бронзы, и на каждом листе один и тот же знак, а рядом насечки на крюке. Она раскладывала их по счёту насечек, как раскладывают карты.
– А вам, – Хоббе взял меня под локоть.– Я покажу вот что.
Он подвёл меня к часам. Не к корабельным. К каминным, в чёрном дереве, с пожелтевшим циферблатом. Они тоже шли. Я не заметил этого сразу, потому что они шли тихо.
– Эти я купил в девяносто втором. Вместе с бронзовой накладкой из Затонов, которую потом продал вашему брату. Они встали в тот же день, как накладка вошла в лавку. Стояли три года. А в девяносто пятом, в Восьмом месяце, пошли. Я решил: пружина. Вызвал мастера, мастер сказал, что пружина ни при чём, и взял с меня створку.
– А накладка?
– Накладку к тому времени увёз Гай. Куда, не сказал, – Хоббе понизил голос. – Я считал после Вязеля, господин Вельд. У меня восемь часов. Шесть стоят. Двое идут: одни с двадцать третьего числа, когда вы поставили щеколду. Другие с девяносто пятого, когда кто-то поставил что-то ещё. Я не спрашиваю кто.
– Шесть стоят.
– Шесть. По одним на каждую вещь, что прошла через мои руки из незапертых мест. Я не учёный. Я торговец. Но если вам когда-нибудь понадобится узнать, сколько ещё таких дверей притворено, приходите и считайте мои часы.
Адель у ящика подняла голову.
– Здесь прорись с девятью насечками, – Адель подняла лист к свету. – На обороте написано: «Гельт, нижний колодец. Прислал мастер Э. Сольм, 1081». Это вы писали?
– Я, – Хоббе обернулся. – Был такой солевар. Срисовал знак с бронзы у себя в колодце и спрашивал, что это и сколько стоит. Я предложил пять арок за саму вещь. Он ответил, что она не снимается: рука идёт мимо. Тогда я ещё не знал, что это значит. А почему вы спросили про Гельт?
Мы с Адель не посмотрели друг на друга. Это тоже ответ, и Хоббе тридцать лет читает такие ответы за прилавком.
– Понимаю, – Хоббе покивал. – Тогда дам совет, бесплатно. Сегодня у меня день убытков, одним больше. Каминные часы пошли в Восьмом месяце девяносто пятого. Если окажетесь в тех краях, спросите, что там случилось в Восьмом месяце девяносто пятого. И кто после этого остался недоволен.
* * *
Маляра звали Сиверт, и красил он второго числа, с рассвета, потому что с полудня обещали дождь.
Доску он снял, положил на козлы посреди улицы и для начала отскоблил. Под облезлой зеленью открылась другая зелень, потемнее, а под ней серое дерево. Буквы были врезаны неглубоко, по старинке, и врезал их не маляр: брат резал сам, ножом, это было видно по тому, как у него всякий раз уезжала вправо перекладина у «Н».
Тарн стоял над козлами, заложив руки за спину.
– Одиннадцать букв во втором слове, – говорил он. – Вы написали десять. Пересчитайте. Вторая «н» после «ж».
– Дед, я тридцать лет вывески пишу.
– Тем более обидно.
Сиверт пересчитал, шевеля кистью в воздухе, плюнул и поправил.
Внизу доски, под названием, мелко шла ещё одна строка, почти стёртая. Я знал, что там: «Г. Вельд». Сиверт поскрёб её ногтем.
– Тут как писать? Как было?
Я не ответил сразу. На улице к этому часу собралось довольно народу, чтобы вопрос услышали все: нотариус Тонк в окне, мясник Крамп на крыльце с тазом, Бор у нашей двери, Никс на ступеньке. Адель вышла из дома с тетрадью и остановилась, не дойдя до козел.
– Как было, не надо, – я покачал головой.
– А как?
– «Вельд и Рейн».
Адель посмотрела на меня поверх новых очков. Потом обратилась к маляру ровным голосом, каким диктуют условия опыта:
– По завещанию доли равные, порядок фамилий там не определён. Пишите по алфавиту: «Вельд, Рейн».
– И компания, – подал голос Никс со ступеньки.
– Какая компания?
– Ну а мы кто?
– За «и компанию» ещё три петли, – Сиверт почесал кистью за ухом. – Это девять букв, и место надо ужимать.
Я заплатил три петли. Бор проводил их глазами.
– Компания, – Бор хмыкнул. – Это, выходит и я.
– Ты, он и то, что в шкафу.
– То, что в шкафу, я бы на вывеску не выносил, – заметил из окна нотариус Тонк. Это были первые слова, которые я услышал от него за три месяца, если не считать «две створки за копию».
К третьему колоколу пришла Марта Грейн, с корзиной, с Лине и с младшей, Юной, которая сразу села на корточки перед козлами и стала смотреть, как сохнет краска. Марта оглядела мужнин лубок, перевязала по-своему, туже, сунула ему в карман луковицу, а вторую, подумав, мне.
– От простуды, – Марта застегнула мужу ворот. – Ты в прошлый раз вернул. Теперь не возвращай, съешь.
Лине принесла четыре листа, исписанных с обеих сторон. Адель увела её в кабинет, и через открытую дверь я слышал, как они говорят: одна быстро и сбивчиво, другая медленно, с остановками, в которые, я знал, она рисует.
– Потери растут не с длиной, – говорила Адель. – Смотри. Сто шагов контура, двести, четыреста. Если бы мера уходила в провод, было бы вдвое и вчетверо. А у тебя по опыту выходит больше. Значит, она уходит не в провод. Она уходит куда-то, и чем длиннее контур, тем больше таких мест он задевает.
– Каких мест?
– Этого я тебе пока не скажу. Я скажу, что посчитать. Вот шесть задач, на шесть недель. Вот ключ от кухонной двери. Раз в три дня приходи, открывай окна, книги бери с нижней полки, с верхней не бери. Наверх не поднимайся. Совсем. Даже если что-нибудь услышишь.
– А что я услышу?
– Скорее всего, ничего. Но если услышишь, запиши день и час.
Марта, стоявшая рядом со мной, повернула голову.
– Это что же она там услышит?
– Мышей, – я пожал плечами.
– У вас мыши на третьем этаже, а зверь в шкафу их не ловит?
– Зверь едет с нами.
Крамп на своём крыльце опустил таз. Лицо у него сделалось как у человека, которому простили долг.
– Шесть недель, – Крамп ни к кому не обращался. – Шесть недель ледник будет стоять запертый, и из него ничего не уйдёт. Я, может, даже окорок повешу.
Доску повесили в пятом колоколе, до дождя. Тёмная зелень, белые буквы, все одиннадцать во втором слове. Внизу: «Вельд, Рейн и компания». Слово «компания» Сиверту пришлось ужать, и оно вышло тесным, плечом к плечу.
Я постоял под ней. Отсюда она выглядела как вывеска.
Как она выглядит оттуда, откуда её, по словам одного человека, видно, я не знал.
* * *
Служащий Дома Кастелл пришёл, когда краска ещё пахла.
Серый кафтан до колен, серебряная пряжка в виде ключа бородкой вверх. Молодой, вежливый, с папкой. Служащий вручил мне карточку на плотной бумаге, с тиснёным обрезом, и остался стоять у порога, не переступая. Их там, видимо, учат: через порог не дают, даже визитных карточек. Он дождался, пока я выйду к нему сам.
«Госпожа Кастелл будет признательна господину Вельду, если он найдёт возможным посетить контору на набережной третьего числа сего месяца, в четвёртом колоколе».
– Третьего в четвёртом колоколе я буду в сорока вёрстах отсюда, – я вернул ему карточку. – Передайте госпоже Кастелл мою признательность за её признательность.
– Госпожа Рен предполагала такой ответ, – он раскрыл папку и прочёл с листа, без выражения: – «В таком случае передайте на словах. В Гельте пусть спросит про колодец. Его брат был там в девяносто пятом году. Его там помнят, и не все добром. Когда вернётся, приглашение остаётся в силе».
Он закрыл папку, поклонился и ушёл по правой стороне улицы. Серый с жёлтым кантом стоял на левой. Они друг на друга не взглянули.
Я вернулся в приёмную и сел.
– Мох знает, куда мы едем, – я загибал пальцы. – Берта знает. Заречные знают. Кордон знает. Кастелл знает. Мерщик догадывается. Пристав Доу узнает, как только сложит мой восток со своим прочерком. По-моему, в этом городе остался один человек, который не знает, что Бюро едет в Гельт: маляр. И то я не уверен.
– Маляру я проболтался, – признался Никс. – Он спрашивал, чего спешим.
– Никс.
– Створку?
– Створку.
– Запишите.
Я записал. Третий его штраф. Первые два он отдал из первого жалованья, не моргнув, и теперь, кажется, считал, что открыл у меня счёт.
* * *
Остаток дня ушёл на то, что в книге расходов занимает полстраницы, а в жизни шесть часов.
Возок я нанял у Хольма, на Соляной заставе: крытый, на высоком ходу, с ящиком под сиденьем. Пара серых, не молодых, зато привычных к тракту. Четырнадцать створок до Затонов, овёс мой, обратно столько же, залог арка. Хольм спросил, не к варницам ли, и, не дожидаясь ответа, добавил, что к варницам нынче ездит много казённых и мало частных.
Пистолеты я купил у оружейника на Кожевенной, рядом с Аделиным оптиком. Пару подержанных пистолетов тесской работы, с кремнёвыми замками. Четыре арки с порохом и пулелейкой. Правой я ещё не мог как следует сжать рукоять и пробовал левой; оружейник глядел на это с сомнением и уступил шесть створок. Бор проворчал, что дубинка надёжней, не даёт осечек и не требует расписки. Расписку я взял.
Письма принесли в седьмом колоколе. Не Берта: двое мальчишек из слободы, с мешком из синей крашенины. Мешок был завязан и опечатан воском, а к горловине привязана бирка, и на бирке куриным почерком Кривой Лотты стояло: «213».
Мы пересчитали. Вчетвером, на моём столе, раскладывая десятками. Тарн считал тоже, я ему не мешал: считал он быстрее всех.
Письма были разные. На обёрточной бумаге, на обороте счетов, на лоскуте крашенины, на бересте. Половина сложена вчетверо, половина свёрнута трубкой и перевязана ниткой. Адресов в нашем смысле не было ни на одном. «Матери, у Нижних чанов, где была синяя дверь». «Братьям Юст, на третьей варнице, если стоит». «Тому, кто живёт теперь в доме Кромов». На одном, сложенном из листка в клетку, было написано одно слово: «Маме». И всё.
– Это как же вручать? – спросил Бор. – «Маме». Там матерей полгорода.
– Найдём, – Никс забрал листок.
Он держал это письмо в руках дольше, чем остальные. Потом положил в свой десяток, ровно.
– Двести тринадцать, – подтвердил Тарн. – С вашего позволения, господин Вельд. Сорок одно из них я могу надписать точнее: я помню, где стоял дом Кромов и кто жил у синей двери. Если, разумеется, отправители не будут возражать, что их письма трогал я.
– Отправителей тут нет. Надписывайте карандашом, сбоку.
Он сел надписывать. Никс следил за его рукой с тем же лицом, с каким накануне смотрел в чан.
Оставалась шкатулка.
Я дождался, пока Тарн уйдёт наверх, и закрыл дверь на лестницу.
– Три ночи нам дали, две прошли, – я сел на край стола. – Сегодня последняя. Если она придёт, то сегодня. Никс. Куда бы полез ты?
Никс не обиделся. Задумался, всерьёз, покусывая ноготь.
– Сперва где ценное держат все. Под подушкой у хозяина, под подушкой у клиента. Потом где ценное держит контора: железный ящик. У вас он под половицей у камина, третья доска от решётки, я его в первую ночь нашёл по скрипу. Замок там тесский, на три сувальды. Потом полки. Потом кабинет госпожи Рейн, но туда я бы не пошёл, там на пороге её бумага мушиная.
– Теперь на двух порогах, – Адель подняла палец. – И на лестнице. Я богатая, у меня сто двадцать щепотей.
– А в шкаф?
– В шкаф я бы не полез и за сто арок, – честно признался Никс.
Я думал про шкаф. Положить туда вещь значило спрятать её от любого вора в Ортене и отдать тому, кто уже двое суток сидел под полкой, задрав морду. Плюх не понимал слова «нельзя». Он вообще не понимал слов.
– Она не будет ночевать в этом доме, – я поднялся. – Бор.
– Ну.
– Заречная слобода. Заказ взяли Заречные. Где они станут искать в последнюю очередь?
Бор понял не сразу. Потом у него дрогнули плечи: он смеялся.
– У себя под носом, – Бор вытер глаза. – В хлебном ларе у жены отставного сержанта. Марта на него сядет.
– Сядет?
– Она на всё садится, что надо сберечь. Меня так дважды от патруля уберегла, когда я с жалованьем шёл.
Шкатулку он унёс под плащом, в корзине из-под пирогов, прикрыв полотенцем. А на полку к реестрам я поставил ларец, в котором брат держал печати: по размеру почти тот же, дуб, окован медью. Внутрь положил две Крамповы гири, занятые под честное слово, фунтов на семь. В железный ящик под третьей доской лёг кошель с двадцатью арками расходных.
Никс остался в приёмной, на скамье, в темноте, с ножом и с медным напёрстком Щегла на мизинце: надел, как объяснил, на счастье. Я лёг у себя, не раздеваясь, положив левую руку на пистолет. Адель обошла пороги и объявила, что до утра не уснёт.
Уснули все трое.
Я проснулся на рассвете от тишины. В доме не скрипело ничего. Я спустился. Никс спал на скамье, сидя, уронив голову на грудь, и рот у него был открыт.
Ларец стоял на полке. Я снял его. Замок был заперт. Я отпер его: гири оставались на месте, обе, но теперь лежали клеймом вниз, а я клал их клеймом вверх.
Третья доска от решётки была вложена как надо. Я поднял её. Железный ящик заперт. Внутри кошель, в кошеле двадцать арок. Я пересчитал дважды. Двадцать.
– Адель!
Она пришла босиком, с иглой. Обошла пороги. Кухонный: цел. Кабинет: цел. Лестница: цела.
– Через них никто не шёл, – Адель выпрямилась. – Ни одна нить не сорвана. Рик, это невозможно. Сюда нельзя войти, не задев хотя бы одной. И я не засыпаю, когда решила не спать. Я в Вязеле двое суток не спала и ещё считала тебя вслух.
– Усыпили?
– Следа нет. Ни корки, ни привкуса. Если это расчёт, то я таких не знаю. А если не расчёт… – она понюхала воздух, как нюхала замочную скважину. – Сладким пахнет. Чуть-чуть. Как от жжёного сахара.
– Окно, – Никс кивнул на раму.
Он проснулся и стоял посреди приёмной, очень бледный. Смотрел он на окно над моим столом. Рама была закрыта, шпингалет опущен. На подоконнике, с внутренней стороны, там, где у меня стоит стакан с перьями, лежало ещё одно перо. Не гусиное. Короткое, с ладонь, и по краю у него шла полоска: голубое, чёрное, голубое, чёрное.
Никс поднял левую руку. Растопырил пальцы.
Напёрстка на мизинце не было.
– Она сняла его с меня, – Никс уставился на свои пальцы. – С руки. Я спал, а она сняла. Вскрыла ящик, тесский, с обманкой на третьей сувальде. Ногтем, значит, потому что напёрсток тогда ещё был на мне. Пересчитала ваши арки. Не взяла. Заказ на шкатулку, а чужого сверх заказа… – он сглотнул. – Потом залезла в ларец. Поняла, что её обвели. И тогда подошла ко мне.
– И взяла напёрсток.
– За труды, – он всё смотрел на перо. – Вельд. Меня в жизни никто не обносил. Я у Мха с четырёх лет. У меня Бор за руку ловил, так он видел! А эта…
Никс не договорил. Уши у него были красные, но, насколько я разбираюсь в ушах Никса, не только от стыда.
– Створка, – я постарался не улыбнуться. – За то, что спал на посту.
– Запишите две, – Никс насупился. – Я их, кажется, заработал.
Перо он взял с подоконника сам. Повертел. И сунул не в карман, а за отворот шапки, туда, где носил раньше артельную булавку.
Через колокол мы выезжали. Возок ждал у Соляной заставы. Бор пришёл туда прямо из дома, с корзиной, и по тому, как он её нёс, было видно, что пироги в ней не главное. Двести тринадцать писем ехали в синем мешке, Плюх в моём дорожном ларце, клиент на заднем сиденье, с прямой спиной. Я запер дверь, подёргал. Над головой белела вывеска, все одиннадцать букв.
У заставы, возле будки сборщика, на казённом муле сидел человек в синем сюртуке с белым кантом. На коленях он держал плоский футляр. Увидев нас, он приподнял шляпу.
– Доброе утро, господин Вельд, – Ульф Реддик снова приподнял шляпу. – Мне предписано ехать на восток. Какое совпадение.