282 000 книг, 71 000 авторов


Электронная библиотека » Тайниковский Тайниковский » » онлайн чтение - страница 5

Читать книгу "Доставить в никуда"


  • Текст добавлен: 17 ноября 2026, 07:22


Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Глава 5

В Ладене два казённых двора, и стоят они на одной площади, лицом к лицу, как двое, которые не разговаривают.

Слева застава Соляной палаты: ворота, обитые жестью, навес, столб с иглой, серые кафтаны. Справа почтовый двор Весовой: жёлтая штукатурка, часы над аркой, конюшня на сорок лошадей. Над почтой висит рожок, над заставой столб с чертой. Между ними колодец, и воду из него, как нам объяснили, берут по очереди: до полудня застава, после почта.

Мы въехали в город в пятом колоколе шестого числа и на заставу не свернули. Я поставил возок у колодца, ровно посередине.

– Письма, – я откинул полог возка. – Сейчас. По сорок на душу.

Мешок развязали в возке, задёрнув клапаны. Двести тринадцать писем разошлись на пятерых: за пазухи, в голенища, под подкладку шапок. Адель заложила свою долю между страницами тетради, и тетрадь стала вдвое толще. Бор сунул пачку в лубок, под бинт. Тарн взял сорок три, те, что надписывал сам, сложил стопкой, обернул платком и убрал во внутренний карман сюртука, к бумажнику.

Никс поглядел на это и промолчал. Письмо с одним словом «Маме» он ещё в Ортене положил отдельно; куда, я не видел.

– Теперь шкатулка. Мэтр Тарн, вы идёте со мной. Остальные ждут здесь, на виду. Если из тех ворот выйдут и спросят, что мы делаем, отвечайте: поим лошадей.

– Сейчас очередь почты, – заметила Адель. – Застава берёт до полудня.

– Тогда отвечайте, что мы при почте.

Корзину нёс я. Тарн шёл рядом, на полшага позади, и на корзину не смотрел. Он смотрел на вывеску почты, шевеля губами.

Приёмная была узкая, с барьером поперёк. За барьером, под окном, сидел почтовый чиновник, круглоголовый, в жёлтом казённом сюртуке, и что-то подклеивал. На стене за ним висели правила, в рамке, в шесть столбцов. Тарн встал перед ними и стал читать с первого.

– Отправление, – я положил шкатулку на стойку. – До Затонов. До востребования.

– Письмо, пакет, посылка?

– Посылка.

Я поставил корзину на барьер и снял полотенце.

Чиновник поглядел на шкатулку, как глядят на вещь, которую придётся взвешивать. Вытащил из-под стола весы с плоской чашей.

– Заперта?

– Заперта.

– Содержимое?

– Бумага и бронза.

– Жидкое, горючее, живое?

– Нет.

– Соль мерная, соль варочная свыше фунта?

– Варочная, для сохранности. Меньше фунта.

– Это можно, – он переставил шкатулку на чашу, подвигал гирю по коромыслу. – Семь фунтов с четвертью и… – гирька поменьше. – Без малого. Семь с четвертью. До Затонов сто пятьдесят вёрст, третий пояс. Девять створок за вес, две за хранение до востребования, тридцать дней. На чьё имя?

– Виллем Тарн, – писарь не отрывался от правил. – Отправитель и получатель одно лицо. Параграф четырнадцатый это дозволяет, я прочёл.

– Дозволяет. Объявленная ценность?

Я посмотрел на клиента. Он обернулся.

– Что это значит?

– Во сколько оцениваете. На случай утраты. С объявленной ценности страховой сбор, петля с арки.

Тарн молчал. Я видел, как он честно пытается это сосчитать: во что обходится городу в четыре тысячи душ потеря одиннадцати строк на пергаменте.

– Она не имеет цены, – наконец выдавил Тарн.

– Такой графы нет, – чиновник постучал пером по бланку. – Есть «без объявленной ценности», тогда при утрате возмещаем створку с фунта. Или цифра.

– Арка, – я опередил писаря.

– Господин Вельд!

– Одна арка. Сбор петля. Если она пропадёт, мэтр, нам с вами будет всё равно, во сколько её оценили. А если я напишу сто, то на заставе через площадь к вечеру узнают, что через Ладень проехала посылка в сто арок весом семь фунтов.

Чиновник поднял на меня глаза. Впервые. Потом покосился в окно, на жестяные ворота.

– Узнали бы, – чиновник понизил голос. – У них там человек сидит, списки наши смотрит. Каждый вечер. Мы не обязаны показывать. Мы показываем то, что обязаны: имя и пояс, – он подтянул к себе бланк. – Ценность арка. Одиннадцать створок и петля.

Я заплатил. Он обвязал шкатулку шнуром крест-накрест, растопил на свечке сургуч, жёлтый, и приложил печать: рожок и весы. Потом вторую, на узел. Надписал бирку. Оторвал квиток, длинный, на плотной бумаге, с номером.

– Распишитесь. Здесь и здесь.

Тарн расписался. Буква за буквой, отдельно.

Чиновник взял шкатулку, чтобы унести за перегородку. И тут клиент сделал то, чего я от него не ждал: положил на крышку ладонь. На то самое место, вытертое до светлого.

Тарн не держал. Просто не убирал руку.

– Мэтр, – я тронул его за локоть.

– Одну минуту, – голос у него был ровный. – Я знаю, что так нужно. Я сам переписывал почтовый устав. Параграф второй: «Принятое почтой считается находящимся в руке короля». Я всегда находил эту фразу красивой. Теперь она мне не нравится.

– В руке короля надёжнее, чем в корзине.

– В восемьдесят шестом я тоже так рассудил. Про грамоту и про короля.

Чиновник ждал. Он, судя по лицу, видел всякое: с посылками расстаются по-разному.

– Она уходит завтра на рассвете скорой почтой, – чиновник обращался к Тарну, а не ко мне. – Скорый почтовый рейс идёт с переменой на каждой станции и занимает трое суток. Девятого к ночи она будет в Затонах. В карете, кроме кондуктора, двое с ружьями, и ящик у них прикован. За четырнадцать лет, что я тут сижу, мы потеряли одну посылку, и то её съели мыши. Вашу мыши не съедят.

Тарн убрал руку. Шкатулку унесли. Он проводил её глазами до перегородки, потом достал бумажник, вложил квиток между чистыми листами, рядом с запиской, и застегнул.

На крыльце писарь остановился и произнёс, глядя на колодец:

– Семнадцать лет, одиннадцать месяцев и восемь дней. Я считал, пока он писал бирку. Обычно я округляю.

– С какого числа?

– С того вечера, когда положил её под плиту.

* * *

Через площадь нас уже ждали.

Ворота заставы стояли открытыми, и в воротах стоял человек в сером. Жёлтый кант шёл у него не только по вороту, но и по обшлагам, а на плече был нашит столб с чертой. Инспектор. Лет сорока пяти, сухой, с обветренным лицом человека, который много ездит верхом и мало спит под крышей. За ним четверо.

– Возок из Ортена, – инспектор оглядел нас. – Шестеро и поклажа. Прошу под навес.

Он не повышал голоса. Я вспомнил слова Тарна: очень вежливые.

Трясли нас долго и умело. Поклажу выложили на жестяной стол и перебрали каждую вещь. Сёдел у нас не было, зато были хомуты, и хомуты прощупали. Простукали дно возка. Вскрыли ящик под сиденьем: пусто. Сняли с крыши ларец.

– Заперто. Ключ.

Я дал ключ. Инспектор отпер сам. Плюх лежал на книге расходов, свернувшись, и не проснулся.

– Это что?

– Инвентарь. В отчёте мерщика третьего округа значится как «существо неустановленной природы, одно». Запись от пятого числа.

Инспектор обернулся. Реддик стоял у столба, держа мула в поводу, и кивнул.

– Подтверждаю. Одиннадцать – двенадцать фунтов. Мерной соли не содержит, иглой проверено.

Инспектор закрыл ларец. Запер. Вернул мне ключ двумя пальцами.

Потом взялись за нас.

Письма нашли сразу. Их и нельзя было не найти: у Бора из лубка торчал угол, у Никса из-под шапки высыпалось, едва он её снял. Через четверть колокола на жестяном столе лежала груда бумаги, бересты и крашенины, и серый кафтан считал её вслух.

– Двести тринадцать, – инспектор выровнял груду ладонью. – Без марок. Без штемпеля. Без адресов, – он взял одно, верхнее, и прочёл: – «Братьям Юст, на третьей варнице, если стоит». Какой варнице? Где?

Я молчал. Отвечать «в Гельте» человеку с нашивкой кордона было то же, что самому лечь поперёк седла.

– Частная доставка писем в обход королевской почты, – инспектор сложил руки за спиной. – Облагается сбором в пользу казны, створка с письма. Неуплата – изъятие. Двести тринадцать створок. Десять арок тринадцать створок. Платите?

– За что?

– За письма.

– Простите, – Реддик шагнул вперёд.

Он подошёл к столу. Мула привязал. Футляр у него висел на поясе пустой, счёты он достал из-за пазухи и держал в руке.

– Господин инспектор. С вашего разрешения, справка. Сбор за частную доставку взимается на основании наставления, параграф четвёртый, пункт «в». Я его помню. «С письма, доставляемого частным лицом в место, означенное в Реестре».

– И что?

– На этих письмах место не означено. Ни на одном. Здесь написано: «у Нижних чанов», «где была синяя дверь», «Маме», – он брал их по одному, двумя пальцами, и клал обратно. – Таких мест в Реестре нет. Я могу поручиться, я знаю Реестр третьего округа наизусть и остальные в объёме экзамена. Следовательно, с точки зрения наставления это не письма.

– А что же это?

– Бумага, исписанная с одной стороны. Частью береста. Провоз исписанной бумаги сбором не облагается, – костяшка щёлкнула. – Если бы облагался, мне пришлось бы платить за собственный отчёт.

Инспектор смотрел на него долго. Четверо в сером тоже смотрели.

– Мерщик, – инспектор прищурился. – Вы на чьей стороне?

– На стороне параграфа четвёртого, – ответил Реддик. – Я не умею быть ни на какой другой. Если вы взыщете сбор, вы тем самым письменно признаете, что место назначения этих писем существует и означено. Я обязан буду внести это в отчёт. Отчёт пойдёт начальнику кордона. Я не знаю, обрадует ли его такая запись.

Стало тихо. У колодца скрипнул ворот: почтовые набирали воду в свою очередь.

Инспектор положил письмо на груду.

– Заберите, – инспектор кивнул мне. – Бумагу.

Никс собирал письма в мешок обеими руками, быстро, пока не передумали. Одно упало. Тарн нагнулся и поднял, в четыре приёма, как вставал со стула.

– Теперь шкатулка, – инспектор повернулся к писарю.

– Какая?

– Дубовая, окованная, без ручки. Наш человек в Ортене видел, как её внесли в вашу контору двадцать девятого числа. Он же видел, как вы выехали третьего. Шкатулку из дома не выносили. В возке её нет. На вас её нет, – он повернулся к Тарну. – Виллем Тарн, переписчик. Вас месяц назад сняли с Черты. Где вещь?

Я успел подумать, что клиент не умеет лгать. За неделю я не слышал от него ни одного слова неправды; умолчания были, но умалчивал он честно, с предупреждением.

– Я сдал её на хранение королю, – Тарн смотрел инспектору в глаза.

– Что?

– Королевской почте. Час назад. Параграф второй почтового устава: «Принятое почтой считается находящимся в руке короля». Квиток при мне. С вашего позволения, я его не покажу: устав не обязывает отправителя предъявлять квиток кому-либо, кроме почтового чиновника в месте выдачи.

Инспектор оглянулся через площадь, на жёлтую штукатурку. Часы над аркой показывали шестой колокол без четверти.

Я видел, что он прикидывает. Перейти площадь. Потребовать. Чиновник с круглой головой ответит, что покажет имя и пояс. И больше ничего: между этими двумя дворами был колодец, из которого пьют по очереди.

– Умно, – вежливости в инспекторе поубавилось. – До востребования?

– Не имею обязанности отвечать.

– До востребования. В Затоны, куда ж ещё, – он кивнул одному из своих. – Коня. Скорая уходит на рассвете и идёт трое суток. Нарочный дойдёт за двое. Начальник кордона узнает раньше, чем ваша посылка увидит Затоны, господин Тарн. И встретит. Почту он вскрыть не вправе. А встретить вправе.

– Я на это и рассчитывал, – я улыбнулся.

Это была неправда. Я на это не рассчитывал: я надеялся, что про почту не узнают до самых Затонов. Но если не можешь спрятать, сделай вид, что показал нарочно. Этому меня учил не брат. Этому меня учил первый подрядчик, который обсчитал меня на раскопе под Керном.

Инспектор не поверил. Но и проверить не мог.

– Проезжайте. Мерщик, вы остаётесь при них?

– Мне предписано.

– Тогда запомните. Дальше Ладеня третьего округа нет. Дальше кордон. И там ваши параграфы читают по-другому.

– Параграфы читаются одинаково везде, где умеют читать, – Реддик вскинул подбородок. Потом, кажется, сам испугался своих слов и стал отвязывать мула.

* * *

За Ладенем тракт пустеет.

До города по нему ездят все: обозники, скупщики шерсти, богомольцы к Вескинской весовой. После него остаются казённые фуры и те, кому надо в Затоны, а в Затоны по своей воле ездят мало. Трактиры кончились. Ветряки тоже. Пошли балки: сухие овраги с рыжими осыпями, поросшие поверху колючим тёрном, и тракт то нырял в них, то выбирался на гребень, где дуло так, что у возка хлопал верх.

Седьмого к вечеру мы не дотянули до обозного двора вёрст двенадцать. У левой серой слетела подкова, пришлось вести шагом. Встали в балке, у пересохшего ручья, там, где старый брод выложен плитняком и рядом сохранилась каменная поилка. Место было тихое, закрытое от ветра с трёх сторон. Мне это не понравилось именно тем, чем понравилось бы любому: сюда удобно спускаться сверху.

– Двое не спят, – я оглядел наших. – По полночи. Первая моя и Бора, вторая Никса и…

– И моя, – Адель подняла руку.

– Ты не…

– У меня сто двенадцать щепотей и новые очки. В прошлый раз я стояла в подвале с шестью. Вторая моя.

Я не стал спорить. Костёр развели маленький, под самой осыпью. Серых выпрягли и стреножили у поилки. Возок я развернул оглоблями к броду: если придётся уходить, то туда, на плитняк, где колесо не вязнет.

Реддик встал в ста шагах выше по балке. Он тоже развёл огонь, с две ладони, и сел спиной к нему, лицом к нам. Сапоги снял. Счёты за пазухой.

Тарн писал свою строку, пристроив книжку на колене. Потом спрятал карандаш и долго сидел, глядя на то место под сиденьем, где четыре дня ехала корзина. Привычка искать её глазами у него осталась.

– Квиток при вас? – спросил я.

– В бумажнике. Бумажник на мне.

– Давайте мне.

– Нет, господин Вельд, – он ответил мягко. – Вы сами объяснили мне в Ладене: шкатулку выдадут по квитку и по подписи, сличив её с подписью в книге. Квиток без моей руки стоит столько же, сколько моя рука без квитка. Пусть уж они лежат вместе. Так, по крайней мере, тот, кто захочет получить посылку, будет вынужден взять меня целиком и довезти живым.

Я подумал, что он прав и что это плохая новость. Пока шкатулка ехала в корзине, красть надо было корзину. Теперь красть надо было старика.

Первую половину ночи мы с Бором просидели, не сказав и десяти слов. Он строгал. Я перезаряжал пистолеты: порох на полке за день отсырел, и я менял его дважды, а пальцы правой слушались через раз. Над балкой шли облака. Луны не было.

В полночь я разбудил Никса и Адель и лёг под возок, на попону, не разуваясь.

Проснулся я от свиста.

Не от тех двух нот. Свист был короткий, резкий, в два пальца: так в артели подают «чужие». Потом голос Никса, высокий, злой:

– Сверху! Вельд, сверху, справа!

Я выкатился из-под возка с пистолетом в левой.

Костёр прогорел до углей. В их свете по осыпи, съезжая на пятках, спускались люди. Я насчитал четверых, потом пятого, выше, с лошадьми. Спускались они молча и умело, держась порознь, и в руках у них были не ружья: короткие дубинки и что-то вроде сетей. Брать собирались живьём.

Я выстрелил в ближнего. Кремень щёлкнул, порох на полке зашипел и погас.

– Чтоб тебя!

Бросил, схватил второй, взвёл. Ближний был уже в пяти шагах: широкий, в кожаной куртке, лицо замотано платком до глаз. Я выстрелил ему в ноги. Грохнуло, в балке ударило эхо, серые у поилки заржали и забились в путах. Широкий сел на осыпь и схватился за колено.

Остальные трое не остановились.

Я ошибся в одном, и ошибся с самого начала. Я ставил возок, костёр и людей так, чтобы оборонять поклажу: ящик под сиденьем, мешок, ларец. По привычке. Десять лет у меня крали поклажу. Эти на возок не взглянули. Они разошлись веером и пошли к тому месту, где у колеса, завернувшись в плащ, спал Тарн.

– Писаря! – крикнул я. – Им нужен писарь!

Бор уже стоял. Поднялся от колеса, без дубинки: дубинка осталась в возке. В здоровой руке у него была оглобля, запасная, которую мы везли привязанной снизу. Как он успел её отвязать, я не знаю. Он держал её за середину, одной правой, прижав локтем к боку, и первого, кто подбежал, принял концом в грудь, как принимают на рогатину. Тот сложился.

Второй нырнул под оглоблю и ударил Бора дубинкой по левой, по лубку. Я слышал, как треснула лучина. Бор охнул и осел на колено.

Третий был у Тарна.

Старик проснулся, сел и не понимал. Его схватили за ворот, вздёрнули. Блеснул нож, недлинный, рыбацкий.

– Бумагу, дед. Где бумага с почты?

Он говорил, растягивая «а». Тесский выговор, только не чистый: так тянут слова те, кто выучился у тессцев, а не родился там.

– Свет! – крикнула Адель. – Закройте глаза!

Я успел. Никс, по-моему, нет. Полыхнуло белым, беззвучно, на всю балку, как в трактире у Сухого Брода, только втрое сильней: у неё теперь было чем. Сквозь веки я увидел собственные сосуды. Кто-то заорал. Лошади наверху, у пятого, рванули.

Когда я открыл глаза, в них плавали зелёные круги. Тот, что держал Тарна, тёр лицо локтем, но ворот не выпустил, и нож не выпустил. Он махал им вслепую перед собой.

И перед ним стоял Никс.

Я не видел, как он там оказался. Он был ближе всех, он караулил с той стороны костра. Стоял он пригнувшись, с ножом, и тоже моргал: его ослепило не хуже.

– Пусти деда, – Никс выставил нож.

– Уйди, щенок.

– Он мне самому нужен. Пусти.

Тот ударил на голос. Не Тарна: Никса, сверху вниз, наотмашь. Никс этого не видел. Он смотрел на руку, которая держала ворот.

Тарн видел.

Я до сих пор не знаю, как человек, встающий со стула в четыре приёма, сумел это сделать в один. Писарь не вырывался. Шагнул вперёд, вместе с тем, кто его держал, и поднял руку. Левую. Нож, шедший Никсу в шею, пришёлся ему в предплечье, повыше запястья, и застрял в сукне.

Никс ударил снизу. Рукоятью, под челюсть: Бор учил его в сарае у Корня, что лезвием в драке бьёт дурак. Тесский выговор лязгнул зубами и сел.

– Именем Соляной палаты!

Голос был тонкий, срывающийся и шёл сверху. По балке, в носках, с фонарём в одной руке и с чем-то длинным и блестящим в другой, бежал Реддик. На нём был синий сюртук, застёгнутый криво. Белый кант светился.

– Именем Палаты! Стоять! Нападение на проезжающих по казённому тракту! Я всё вижу! Я записываю!

То, что блестело у него в руке, я разглядел потом. Это была казённая игла в жестяной трубке. В темноте, в вытянутой руке, она сошла за пистолет.

Тот, что бил Бора, оглянулся. Увидел синее.

– Синий, – бандит попятился. И громче, своим: – Синий! Про синих уговора не было!

Я понял его сразу. Ограбить частный возок на пустом перегоне стоит каторги. Поднять руку на мерщика при исполнении стоит верёвки, и ищут за это не околоточные, а кордон, с собаками, до самого моря.

Они ушли так же, как пришли: молча и порознь. Того, которому я попал в колено, подхватили двое. Тесский выговор поднялся сам и, шатаясь, полез по осыпи. Наверху заржали, затопали, и стало слышно, как уходят намётом, в сторону от тракта.

Реддик добежал до костра и остановился. Он дышал ртом. Иглу он всё ещё держал перед собой.

– Я… – Реддик сглотнул. – Я не знаю, что это было. Я никогда… В наставлении сказано: при нападении на тракте мерщик обязан назвать себя и пресечь нападение. Я назвал.

– Вы пресекли. Опустите иглу.

Он опустил. Посмотрел на свои ноги в носках, на угли, на нас и сел прямо на землю.

* * *

Считали потери при фонаре.

Бор сидел у колеса, держа левую правой. Лубок раскололся вдоль. Под ним рука вспухла, но пальцы шевелились: дубинка пришлась по лучине, не по кости. «Второй раз в то же место, – Бор поморщился. – Примета». Я вытесал ему новый лубок из той самой оглобли.

У серой, что стояла ближе к осыпи, было рассечено плечо: кто-то из них, уходя, полоснул, чтобы не погнались. Неглубоко, но в упряжь её теперь дня три не поставишь. Девять дней до Затонов превращались в десять.

Тарн сидел там же, где его держали. Рукав сюртука был разрезан от обшлага до локтя и намок. Он держал раненую руку на весу и разглядывал её с тем же вниманием, с каким читал прейскуранты.

– Левая. Это удачно. Пишу я правой.

Адель уже стояла над ним на коленях, с сумкой.

– Никс. Держи ему руку. Вот так, выше локтя, двумя ладонями, и не давай дёргать.

– Я?

– Ты ближе всех.

Никс подошёл. Постоял. Потом сел рядом на корточки и взял старика за руку: осторожно, как берут чужое. Тарн не смотрел на него. Он смотрел на свои пальцы в чужих ладонях.

– «Запор», – Адель развязала сумку. – Одна щепоть. Кровь я запру, ткань сохраню до лекаря. Шить придётся в Затонах, я не умею шить. Будет холодно и неприятно.

Она высыпала соль на порез, провела ногтем контур, коротко, как подпись. Тарн втянул воздух сквозь зубы. Кровь встала.

– Щепоть, створка, – бросила Адель мне через плечо. – Запиши на расходы по двести восемнадцатому.

– Запишу.

– И «Свет». Я положила шесть вместо четырёх, для верности. Это ещё шесть.

– Ты же богатая.

– Я богатая, а не расточительная.

Никс всё держал. Он заговорил, не поднимая головы, и вышло у него сердито:

– Ты зачем полез?

– Простите?

– Под нож. Он не в тебя бил. Он в меня бил. Ты ему живой нужен, ты сам говорил: рука и квиток. Стоял бы смирно, тебя бы не тронули.

– Я стоял ближе, – Тарн помолчал.

– Чего?

– К ножу. Я стоял к нему ближе, чем вы, молодой человек. На пол-локтя. Мне было удобнее.

– Это не ответ.

– Другого у меня нет. С вашего позволения.

Никс отпустил руку, как только Адель кивнула. Встал, отошёл к костру и долго подкладывал в угли щепки, хотя огонь был уже ни к чему: светало.

Я обошёл балку с фонарём. На осыпи остались борозды от каблуков и тёмные капли. Внизу, у поилки, валялась дубинка, обшитая кожей, с петлёй на запястье. А выше, где они держали лошадей, в тёрне застрял кусок ремня. Обрывок повода, срезанный наспех. На нём было выжжено клеймо, маленькое, с ноготь: волнистая линия и над ней прямая.

Я принёс его к огню. Тарн взглянул и побелел сильнее, чем от ножа.

– Откуда это?

– С их лошадей. Вы знаете клеймо?

– Волна под чертой, – он произнёс это тихо. – Так у нас метили лодки. На Белом озере, перевозчики. Те, что возили соль от варниц к тракту, пока был тракт. Артель звалась «Тихая вода», – он поднял на меня глаза. – Это не тессцы, господин Вельд. То есть говорят они по-тесски, и платят им, вероятно, оттуда. Но клеймо гельтское. Это наши.

– Ваши хотят, чтобы шкатулка не доехала.

– Выходит, так.

– Вы знали?

– Нет. Я восемнадцать лет думал, что там её ждут, – он посмотрел на свою руку, на белую корку соли поверх пореза. – Мне не приходило в голову, что кто-то в городе может не хотеть, чтобы город был.

Реддик сидел у нашего костра, обутый. Сапоги ему принёс Бор. Он раскрыл книгу и не писал. Карандаш стоял над страницей.

– Я должен внести, – Реддик ни к кому не обращался. – Нападение, пятеро, один ранен проезжающими в ногу. Требовали «бумагу с почты». Проезжающие везут нечто, сданное на почту в Ладене, – он поднял на меня глаза. – Теперь я знаю больше, чем хотел.

– Пишите как есть.

– Я и напишу как есть. Я не умею иначе. Но я хочу, чтобы вы понимали, господин Вельд: я это напишу.

– Понимаю. Чаю хотите?

Мерщик подумал и признался, что хочет.

* * *

Утром, когда запрягали уцелевшую серую в одиночку и привязывали раненую к задку, Никс полез на крышу за ларцом: надо было достать книгу расходов, я обещал Адель вписать щепоти, пока не забыл.

Отпер ларец и позвал:

– Вельд. Тут опять.

Плюх спал на книге, как спал вчера и позавчера. Только теперь он лежал, обняв что-то передними лапами, и из-под лапы торчал деревянный хвост.

Я вынул это у него. Он не возражал.

Птица. С мой большой палец, вырезанная из светлого, почти белого дерева, гладкая от рук. Без краски. Хвост с прорезью, в спине две дырочки. Дерево было лёгкое, сухое и на ощупь будто присыпанное мукой; я лизнул палец. Соль.

Свистулька.

Я поднёс её к губам, сам не зная зачем, и дунул, зажав одну дырочку, потом отпустив.

Две ноты. Вниз и вверх, с остановкой.

Никс на крыше возка перестал дышать. Я это видел: Бор научил меня смотреть ему на плечи.

– Дайте, – Тарн протянул здоровую руку.

Я дал. Он повертел птицу, заглянул в прорезь, провёл ногтем по спине. Дунул. Те же две ноты, только чище: он попал сразу. Так, как свистел на козлах четыре дня подряд.

Он отнял её от губ и держал на ладони, далеко от себя.

Позади меня что-то упало. Тарн выронил узелок.

Он стоял у подножки, с рукой на перевязи, и лицо у него было такое, что Адель шагнула к нему с сумкой.

– Это из шкатулки, – Тарн не сводил глаз с находки.

– Шкатулка в почтовой карете, – я покачал головой. – Под двумя печатями. В сорока вёрстах впереди нас.

– Это лежало в шкатулке. Под грамотой, в углу, завёрнутое в платок. Я положил её туда сам, в восемьдесят седьмом, – он сглотнул. – Вы спрашивали, господин Вельд, что значит «почти ничего». Вот это.

– Чья она?

Тарн ответил не сразу. Смотрел не на меня и не на птицу. Смотрел на Никса, в первый раз за все эти дни прямо, не отводя глаз, и я понял, что Бор был прав: так глядят на того, кто лезет на крышу.

– Моего сына, – голос у Тарна не дрогнул. – Ему было три года. Он оставил её на подоконнике в тот день, когда я уезжал, и я сунул её в карман, чтобы отдать, когда вернусь.

Ветер шевелил тёрн наверху. Серая переступила.

Никс протянул свистульку мне. Быстро, на вытянутой руке, как отдают горячее.

– Игрушка, – голос у Никса был обыкновенный, только выше, чем всегда. – Таких, поди, в каждом доме было.

– В каждом, – согласился Тарн. Сразу, без паузы, и я услышал, чего ему это стоило.

– Их резал один мастер, на Нижней варнице. Из просоленной липы, она не гниёт. У всех по две дырочки, и все дети в городе свистели одно и то же, потому что из двух дырочек больше ничего не высвистишь, – он наклонился, поднял узелок здоровой рукой. – Вы правы, молодой человек. Это ничего не значит.

Никс слез с крыши. Он прошёл мимо нас к лошади и стал затягивать подпругу, которая была затянута.

Адель тронула меня за рукав.

– Рик. Формулировка.

– Что?

– «Не вскрывая». Мы обязались доставить, не вскрывая. Из неё вынуто.

– Вынул не я.

– Вынул твой инвентарь. Клиент вправе…

– Клиент не возражает, – Тарн поправил перевязь. – Клиент просит только об одном. Положить её обратно тем же способом вы, как я понимаю, не можете.

– Он не понимает просьб, – Адель развела руками.

– Тогда пусть она едет отдельно. И пусть её везёт… – он остановился. Выговорил ровно: – Пусть её везёт молодой человек. У него надёжные карманы, я заметил.

– Не надо мне, – буркнул Никс от лошади, не оборачиваясь.

Я подошёл к Никсу. Тот смотрел на подпругу.

– Это не подарок, – я протянул ему свистульку. – Это инвентарь по поручению номер двести восемнадцать, под расписку. Вынуто из отправления, подлежит возврату адресату. Ты специалист по доступу, у тебя ничего не пропадает.

– У меня напёрсток пропал.

– Потому и даю. Второй раз ты не уснёшь.

Он взял. Не глядя, сжал в кулаке. Потом расстегнул куртку и сунул птицу во внутренний карман, слева, туда, где раньше носил напёрсток Щегла.

До полудня он правил один и не свистел.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 | Следующая
  • 0 Оценок: 0


Популярные книги за неделю


Рекомендации