Читать книгу "Доставить в никуда"
Автор книги: Тайниковский Тайниковский
Жанр: Юмористическое фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: 12+
сообщить о неприемлемом содержимом
Глава 4
Мул у него был казённый, мышастый, с клеймом Палаты на крупе, и шёл он за нами ровно в ста шагах.
Я проверял. На первом подъёме за заставой придержал серых, и мул придержал. Пустил рысью под горку, и сзади зачастили копыта. Реддик сидел на нём прямо, не глядя по сторонам, с футляром на коленях, и шляпу придерживал двумя пальцами, как придерживают страницу.
– Он что, до самых Затонов так? – спросил Никс.
– Ему предписано.
– А если мы в кусты?
– Он подождёт у кустов.
Никс обернулся с козел, поглядел, плюнул через колесо. Мы с ним правили по очереди: Бор с лубком на козлах только мешал бы, Адель вожжей в жизни не держала, а клиенту я лошадей не доверил.
Правая рука у меня уже сжималась в кулак. Тряпицу я снял накануне. Под ней оказалась новая кожа, розовая и гладкая, и на ладони, от основания большого пальца наискось, шёл отпечаток: вытянутый, с перехватом, как лист ивы. Лепесток щеколды. Он остался на мне, как остаётся на хлебе след от формы.
Соляной тракт не похож на Плёсский. Тот идёт дамбой, вдоль воды, и его каждую весну латают. Этот положен по сухому, прямо, как отбивают шнуром, и колеи в нём по ступицу: его прорезали обозы.
Мы встретили первый ещё до полудня. Двенадцать фур, долгих, на шести колёсах каждая, под серой парусиной. На парусине через каждые три локтя висела коронная печать на шнуре, и по обе стороны ехала стража Палаты, шестеро, с короткими ружьями поперёк сёдел. Возчики на нас не смотрели. Стража смотрела.
– Сколько там? – спросил Никс, когда пыль осела.
– Варочной пудов по двести на фуру. Это для бочек и окороков. Мерная едет в седьмой, видел, с железной дверцей? Там её на весь обоз, может быть, пуд.
– А пуд – это…
– Не считай. Собьёшься и расстроишься.
Он всё равно стал считать, шевеля губами, дошёл до тысяч и замолчал. Щепоть мерной соли стоит створку. Пуда я в жизни не видел и не знаю людей, которые видели его не под ружьём.
Верстовые столбы стояли по левой руке, беленные снизу на треть. На каждом было выжжено число: сколько осталось до Затонов. Первый показал двести семьдесят. К вечеру мы дотянули до двухсот сорока, и я сложил, что девять дней выходит только-только, без дождей и без поломок.
Никс свистел.
Он начал после второго обоза, сам того не замечая, сквозь зубы, и свистел одно и то же: две ноты, вниз и вверх, с остановкой. Не песня. Так свистят собаке или подают знак через двор. Я слышал это от него и раньше, в сарае у Корня, когда он строгал клинья.
– Что это?
– Где?
– Свистишь.
– А, – он подумал. – Не знаю. Оно само. С малолетства, сколько помню. Мох ругался: вора, говорит, по свисту берут, отучись. Я на деле не свищу. Только когда руки заняты, а голова нет.
– А голова чем не занята?
– Трубой.
– Какой трубой?
– Вашей. Каминной, – он переложил вожжи. – Я всю ночь думаю, как она вошла. Пороги госпожи Рейн целы, это раз. Дверь на засове, засов я сам двигал, это два. Окно заперто изнутри. Шпингалет ниткой опустить можно, я умею: петлю накинул, раму притворил, потянул через щель, нитку выдернул. Но это выйти. А войти?
– И?
– Сверху. По водостоку на крышу, у вас там жёлоб крепкий, я по нему в первый раз лез. В трубу она не пролезет, там колено. А сыпануть в трубу можно. Камин мы на ночь не гасили. Что горит и пахнет жжёным сахаром, я не знаю, это тесское, у нас таким не работают. Мы уснули. Тогда она открыла окно снаружи, ножом под шпингалет, вошла, и пороги ей были ни к чему: окно-то госпожа Рейн не обвела.
– Я ей скажу.
– Не говорите. Она расстроится, – он помолчал и добавил с тоской: – А напёрсток с руки снять, чтоб не проснулся, – это я не знаю как. Это надо видеть.
– Увидишь. Она его, думаю, носит.
– Думаете?
– Никс. Смотри на дорогу.
Внутри возка шёл урок. Через кожаный клапан за моей спиной доносился голос Тарна, ровный, с остановками на запятых. Адель в первый же час попросила его продиктовать грамоту, все одиннадцать строк, раз уж он знает их наизусть: ей хотелось понять, что именно мы везём, не вскрывая. Он диктовал. «Мы, Эдвин, сего имени Второй, милостью Того, Кто Взвешивает, король Хальвена…»
На седьмой строке голос оборвался.
Я заметил это не сразу. Сперва заметил, что Никс всё ещё свистит, вниз и вверх, а за спиной тихо. Потом Адель что-то спросила, негромко. Ей не ответили. Потом Тарн заговорил снова, с того же слова, и договорил до конца, до «покуда стоит город».
Никс ничего не услышал. У него голова была занята трубой.
* * *
Ночевали в Малых Весках, в трактире «Белый вол».
Вол на вывеске был нарисован мелом, и нарисован недавно: видно, подновляют после каждого дождя. Тарн, выбравшись из возка в четыре приёма, первым делом прочёл вывеску вслух, потом прейскурант, прибитый у двери, потом объявление Палаты о ценах на соль в текущем месяце. Всё это он читал вполголоса, для себя, как другие с дороги умываются.
– Ночлег шесть петель, ужин четыре, – сообщил он мне. – Овёс мерой, мера две петли. Со вчерашнего дня соль варочная подешевела на полпетли за фунт. Мерная без изменений.
– Спасибо. Я умею читать.
– Не сомневаюсь. Но вы не читаете, а я не могу этого не делать.
Тарн пошёл к лошадям: хотел помочь распрячь. Никс, уже державший серую под уздцы, бросил, не оборачиваясь:
– Не трогай.
Тарн убрал руку. Постоял. Потом снял с задка возка свой узелок и понёс в дом, один, держась прямо.
Бор, сходивший следом, поглядел ему в спину, потом на Никса.
– Он тебе чересседельник хотел подать, – Бор кивнул вслед писарю.
– Сам возьму.
– Возьмёшь, – Бор подал чересседельник сам, здоровой рукой. – Только ты на него шесть недель так рычать собрался? Охрипнешь.
– Я не рычу. Я с ним не разговариваю.
– Это ты так думаешь. Со стороны слышней.
Шкатулку я внёс сам, в корзине, под полотенцем, и поставил в комнате под кровать, а на кровать посадил Бора. Ларец с Плюхом остался на крыше возка, привязанный двумя ремнями. Днём он ехал там же. Я рассудил так: Плюх ходит из одного запертого ящика в другой, и чем дальше эти ящики друг от друга, тем мне спокойнее. Адель заметила, что расстояние тут, по её мнению, ничего не значит и что я пытаюсь отгородиться от грозы забором. Но ларец с крыши не сняла.
Ужинали в общем зале. Гороховая похлёбка, хлеб, сыр, пиво для Бора. Соль стояла на каждом столе в деревянной плошке, насыпанная горкой, и никто на неё не глядел. В Ортене её подают щепотью на блюдце.
Реддик вошёл, когда мы доедали.
Мула он, как видно, устроил сам и сам же вычистил: на рукаве у него была шерсть. Он сел за соседний стол, спросил похлёбку без сыра и воды. Съел аккуратно, промокнул губы. Потом подозвал хозяина, показал ему какую-то бумагу с печатью, и хозяин, сделавшись серым, принёс из-за стойки приходную книгу.
Реддик раскрыл её, нашёл страницу и стал переписывать. Костяшки щёлкали.
– Он списывает, сколько мы съели, – зашептал Никс.
– Вижу.
– А зачем?
– Узнаю.
Я взял свою кружку и пересел за его стол. Он не удивился. Отодвинул книгу, чтобы мне было куда поставить локти.
– Господин Вельд.
– Господин Реддик. Вы за мной следите.
– Нет, – Реддик произнёс это с такой убеждённостью, что я на миг поверил. – Я не слежу. Следят те, кто прячется. Я еду открыто, в форме, на казённом муле с клеймом, и останавливаюсь в тех же заведениях. Я учитываю.
– Что?
– Ваши расходы. Мне предписано установить, из какого источника контора на Старых Весах получила не менее сорока арок в промежуток между двадцать восьмым Десятого и первым Одиннадцатого и на что эти средства расходуются. Предписание пришло второго числа, вечером, – он достал бумагу, развернул, положил передо мной, придерживая за угол. – Вот. Можете прочесть, оно не секретное.
Я прочёл. Печать была не третьего округа. Печать была Соляного кордона: столб и поперёк него черта. Подписано: «Д. Хаук, начальник кордона».
– Вы не из кордона.
– Я из третьего округа, господин Вельд. Я четырнадцать лет хожу по одним и тем же девяти улицам. Я знаю, сколько соли уходит у вашего мясника на окорок и сколько у нотариуса на печати. У меня на Кожевенной жена и репа в огороде, – он сложил бумагу по сгибам. – Меня выдернули, потому что вашу контору веду я, и никто в Палате не знает ваших цифр лучше. Мне дали мула и суточные, шесть петель в день. Ночлег здесь стоит шесть. Заметьте, что на ужин при этом не остаётся.
– Вы едите на свои.
– Я ем на свои и подам о возмещении, и мне откажут. Я это знаю так же твёрдо, как таблицу, – он посмотрел на меня без обиды. – Так что мне это предписание нравится не больше вашего. Но оно есть. А когда есть предписание, я его исполняю, потому что если каждый мерщик станет решать сам, какое исполнять, то завтра не будет ни Палаты, ни счёта.
– И вы пишете в отчёт, сколько мы съели гороха.
– Я пишу, сколько вы заплатили. За шестерых. Заметьте: за шестерых, хотя контора ваша числится в четыре души. Пятый – пожилой человек в чёрном, с писарской посадкой. Шестой – нечто, что едет на крыше в запертом ларце и за что вы тем не менее спросили у хозяина миску обрезков, – костяшка щёлкнула. – Обрезки хозяин не посчитал. Я отметил как даровое.
Я засмеялся. Не хотел, а засмеялся: человек внёс в отчёт Плюха.
– Послушайте, Реддик. А если я перестану брать расписки? Платить стану из кармана, без бумаги. Что вы тогда будете учитывать?
Реддик побледнел. Я не преувеличиваю: кровь отошла у него от щёк, как отходит у человека, при котором произнесли непристойность.
– Тогда, – произнёс он медленно. – Я буду вынужден оценивать ваши расходы по наивысшей ставке, принятой для данной местности. Ночлег по цене лучшей комнаты. Овёс по цене неурожайного года. Это есть в наставлении, параграф девятый. Вам это выйдет на бумаге втрое дороже, чем в жизни, и в отчёте вы окажетесь людьми, которые сорят деньгами. Таких Палата не любит особенно.
– А кого она любит?
– Тех, у кого сходится.
– У меня сходится.
– Я знаю, – Реддик сцепил пальцы на футляре. – Я три месяца вижу ваши цифры. У вас сходится до петли, даже когда сходиться нечему. Поэтому, господин Вельд, я вас прошу. Не как мерщик. Берите расписки. Мне так будет легче написать о вас правду.
Я вернулся за наш стол. Адель подняла брови.
– Он просит, чтобы я не бросал шестое правило, – я сел и придвинул кружку.
– Это правило твоего брата.
– Я помню, чьё оно.
– И ты его бросишь?
– Нет.
– Потому что он попросил?
– Потому что без расписок я через неделю сам не буду знать, сколько у нас осталось, – я допил. – Но мне не нравится, что человек, который за нами едет, знает про меня то же, что я сам.
– Мне это знакомо, – Адель поправила очки. – Я три месяца считаю твои слова.
– Считала.
– Считаю. Я просто перестала говорить итог.
* * *
Первая застава Палаты стояла на четвёртый день месяца, у Камышина брода, где тракт сходит к мелкой рыжей речке и поднимается на тот берег.
Шлагбаум, будка, навес для досмотра. Под навесом длинный стол, обитый жестью. Рядом с будкой столб, на столбе стеклянный фонарь, а в фонаре, вместо свечи, игла на нити, с мой палец длиной. Она висела отвесно, пока мы не подъехали, а когда серые встали у шлагбаума, качнулась и показала на возок.
– Мерное везёте, – заставный не спрашивал, а утверждал. Он был в синем, как Реддик, только кант у него выцвел до серого. – Сколько и чьё?
– Сто двенадцать щепотей. Моё, – Адель уже стояла на подножке, с сумкой и с лавочной квитанцией. – Куплено в Ортене тридцатого, у Бреккера, печать вот. Было сто двадцать, восемь израсходовано на охранные контуры по месту жительства. Декларация о назначении подана первого числа мерщику третьего округа.
Заставный взял квитанцию, посмотрел на неё, на Адель и опять на квитанцию. Ему, как я понял, нечасто отвечали на вопрос раньше, чем он его задаст, и с точностью до щепоти.
– Проездной сбор петля с горсти. Девять горстей и четыре щепоти. Десять петель.
– Девять горстей и четыре щепоти – это девять с третью. Округляете в свою пользу?
– В пользу Палаты, барышня. Так в наставлении.
– Я не барышня. Я бывший адъюнкт.
– Тогда тем более десять.
Я заплатил десять и взял расписку. Заставный оторвал её от корешка, не глядя, и пошёл вокруг возка с шестом, на конце которого болталась вторая игла, поменьше. Постучал по колёсам. Заглянул в ящик под сиденьем: корзина с пирогами, под полотенцем. Потянулся к полотенцу.
Сзади застучали копыта, неторопливо. Реддик подъехал, слез, размял поясницу и, ни слова не говоря, подал заставному свою бумагу с печатью кордона.
Тот прочёл. Убрал руку от корзины.
– Ведёте их?
– Учитываю. От Ортена.
– Давно?
– Второй день. Всё записано, до овса.
– Ну, раз записано, – заставный вернул бумагу, махнул будочнику, и шлагбаум пошёл вверх. – Чего я их трясти буду, раз они под третьим округом. Проезжайте.
Синий мешок с двумястами тринадцатью письмами лежал у Никса под ногами, на козлах, прикрытый попоной. В его сторону никто не взглянул.
Мы переехали брод. На том берегу я оглянулся. Реддик садился на мула, и садился он долго, со второй попытки, а сев, поправил футляр и поехал: в ста шагах.
– Он нас провёл, – Никс обернулся на мерщика. – Через заставу. Вы видели? Тот уже в корзину лез.
– Видел.
– Нарочно?
Я не знал. Вечером, на постое, я спросил его самого, и Реддик ответил, глядя на меня с лёгким недоумением:
– Досмотр не входит в мои полномочия, господин Вельд. Я лишь предъявил предписание, как обязан на каждой заставе. Какие выводы из него делает заставный, меня не касается. Я не знаю, что у вас в корзине, – он помедлил. – И, по правде говоря, предпочёл бы не знать и далее. Того, что я знаю, мне пока хватает для отчёта.
Я так и не решил, что это было. Человек, которого приставили к нам хвостом, оказывался чем-то вроде подорожной. Пока он ехал позади и записывал горох, нас не трясли: мы уже были чьи-то.
* * *
За бродом земля пошла другая. Холмы легли положе, леса кончились, и по гребням встали ветряки: вода здесь мелеет к лету, и мелют ветром. Трава пожухла раньше, чем у нас. Колодцы при дороге были обложены белым камнем, и возле каждого висела доска с ценой: ведро для лошади, полпетли. Соль дешевела с каждым перегоном, вода дорожала.
Адель ехала у окна, с тетрадью на колене. Тарн сидел напротив.
Я слышал их разговоры обрывками, когда отдавал вожжи Никсу и пересаживался внутрь. Клиент, выяснилось, умел не только диктовать. Он умел слушать, и слушал он так же, как читал: всё подряд, не пропуская.
– Вы говорите «мера», – заметил Тарн на третий день. – У нас говорили иначе. Не в весовой, в варницах. Старые солевары считали, что соль помнит.
– Что помнит?
– Где лежала. Ту, что из верхних чанов, брали в засол. Ту, что из нижнего колодца, не солили ею ничего: её сушили отдельно, на северной стороне, и продавали вашим расчётчикам, втрое. Говорили: нижняя помнит дольше.
– Заряжается при жиле, – Адель кивнула. – Это известно. Чем ближе к жиле, тем полнее.
– Вероятно. Я писарь, а не исчислитель. Но мастер Сольм, старшина нижней варницы, говорил не «заряжается». Он говорил: «она оттуда тянет». И показывал рукой вниз.
Адель записала. Я видел, как она подчеркнула слово дважды.
– Сольм. Э. Сольм?
– Эверт. Вы о нём слышали?
– Видела его руку. На одной бумаге, – она не стала уточнять. – Он был в числе семерых?
– Он был вторым после головы. Его отправили в Затоны. Жив ли он, я не имею сведений.
На этом он замолчал и стал смотреть в окно, на ветряки. А я вспомнил первый день, седьмую строку.
Спросил я её вечером, у колодца, пока Никс поил серых.
– Он сбился, – Адель оглянулась на костёр. – Я хотела тебе сказать и ждала, пока он отойдёт. На седьмой строке, на слове «невозбранно». Он не сбивается, Рик. Он диктует, как метроном. Я за три дня записала за ним четыре страницы, и это единственное место, где мне пришлось ждать.
– Что его сбило?
– Никс. Он свистел на козлах. Две ноты. Клиент замолчал, повернул голову к клапану и сидел так, пока не кончилось. Потом спросил меня, сколько молодому человеку лет.
– Ты ответила?
– Я ответила: двадцать один. Это не секрет, это записано в твоей книге расходов, – она сняла очки и стала протирать их подолом. – А он: «Благодарю». И продолжил со слова «невозбранно». Но до вечера ни разу не посмотрел в сторону козел. Так не смотрят, когда очень хочется посмотреть.
Я стоял с ведром и считал. Считать было нечего, цифр всего две: двадцать один и три. Мальчику из Гельта было три года зимой восемьдесят седьмого. Таких мальчиков, по словам Берты, вывезли одиннадцать, а осталось в городе, наверное, сотни. Писарь мог услышать знакомый свист, и это ничего бы не значило: так, может быть, свистит полгорода.
– Ты думаешь то же, что я, – Адель внимательно посмотрела на меня.
– Я ничего не думаю. У меня две цифры и свист.
– У меня тоже. Я поэтому и не говорю «думаю». Я говорю: отметила.
Она подняла руку и взяла меня за запястье, двумя пальцами, как брала в развалинах у Сухого Брода. Подержала. Я не отнял.
– Ровный, – Адель отпустила моё запястье. – И тёплая. До локтя, я проверила. За три дня ни одного шва, ни одного старого камня, игла висит, как гиря. Тебе здесь нечего трогать.
– Скучаешь?
– Отдыхаю, – она отпустила. – Я не знала, что так бывает: ехать и ничего не мерить.
* * *
В полдень пятого числа, на привале у колодца, Реддик закричал.
Кричал он негромко и как-то по-канцелярски, одним слогом, но мул под ним прянул, а сам он слез, держа футляр на вытянутых руках, как держат таз с кипятком. Мы стояли в ста шагах. Я пошёл к нему. Бор за мной.
– Господин Вельд, – голос у мерщика был очень ровный. – У меня в футляре что-то дышит.
Футляр был застёгнут на оба ремешка. Реддик расстегнул их при мне, отвернув лицо, и откинул крышку.
Внутри, на бархатной подкладке, где полагалось лежать костяным счётам на двенадцать проволок, спал Плюх. Он лежал на спине, свесив уши за край, и помещался в футляре весь, хотя футляр был ему мал на треть. Как помещался, я объяснить не берусь. На бархате вокруг него было серо от песка.
– Это ваше, – Реддик протянул мне футляр.
– Это инвентарь.
– Оно ехало на крыше. В ларце. Под двумя ремнями. Я отметил это утром: ларец на месте, ремни затянуты.
Я посмотрел на возок. Ларец стоял на крыше. Ремни были затянуты.
– Где мои счёты? – спросил Реддик, и тут голос у него всё-таки дрогнул. – Им двадцать два года. Мне их вручили при вступлении в должность. Слоновая кость, клеймо Палаты на раме.
Я вынул Плюха. Он был тёплый, тяжёлый и недовольный; открыл один глаз, поглядел мимо меня и закрыл. Бор уже шёл к возку. Снял ларец, поставил на подножку, я отпер.
Счёты лежали там, на моей книге расходов. Целые, все двенадцать проволок, и на раме клеймо: столб с чертой.
Реддик взял их обеими руками. Пересчитал костяшки. Их оказалось сколько надо, и он медленно выдохнул.
– Футляр был заперт, – Реддик прижал счёты к груди. – При мне. На коленях. Я не выпускал его с рассвета.
– Знаю.
– Ларец был заперт. На крыше. В ста шагах.
– И это знаю.
– Тогда каким образом?
Адель подошла, поглядела в футляр, потрогала песок на бархате и понюхала палец.
– Он ходит из одного закрытого места в другое, – Адель вытерла палец о юбку. – Напрямую. Расстояние, насколько я понимаю, для него не имеет значения, хотя господин Вельд надеялся на обратное. Иногда он что-нибудь переносит. Обычно не то и не туда. Я записываю каждый случай, этот двадцать шестой.
– Это расчёт?
– Нет. Игла на него не отзывается. Можете проверить своей.
Реддик проверил. Он достал из-за обшлага казённую иглу в жестяной трубке, подержал над Плюхом, над футляром, над песком. Игла висела отвесно.
Он долго молчал. Потом раскрыл книгу, послюнил карандаш и стал писать, выговаривая вслух, как школьник:
– «Пятого числа, в полдень, из запертого футляра изъяты счёты казённые, одни. Обнаружены в запертом ларце проезжающих. Возвращены владельцу в целости. В футляре на месте счётов найдено существо неустановленной природы, одно, принадлежащее проезжающим. Способ изъятия не установлен. Мерной соли при этом не израсходовано», – он поднял глаза. – Вес существа?
– Фунтов одиннадцать, – я прикинул на руке. – После колбасы двенадцать.
Он вписал: «11–12 ф.».
– Я обязан спросить, господин Вельд. Оно может таким же образом изъять что-либо из запертой казённой фуры? Из соляного ящика?
– Может, – опередила меня Адель, прежде чем я успел наступить ей на ногу. – Теоретически. Но он не понимает просьб. Его нельзя послать за чем-то. Он берёт то, что берёт.
– Благодарю за честный ответ, – лицо у Реддика было несчастное. – Я не стану вносить «теоретически». В наставлении нет такой графы.
Он убрал счёты в футляр и застегнул оба ремешка. Подумал. Расстегнул, вынул счёты и сунул за пазуху, а футляр повесил на пояс пустым.
До вечера он ехал, прижимая локоть к груди.
* * *
На ночь мы в тот день встали не в трактире. Трактира на этом перегоне нет, есть обозный двор у Трёх Колодцев: квадрат утоптанной земли, обнесённый стеной от ветра, с навесами по краям и с кострищами посередине. Палата держит такие через каждые шестьдесят вёрст, для своих фур. Частных пускают за две петли с колеса, если есть место.
Место было. Под дальним навесом стоял обоз, порожний, шедший на восток за грузом. Возчики варили кулеш. Реддик, заплатив свои две петли с мула, у которого колёс не было, чем привёл сторожа в замешательство, устроился у стены, расстелил попону и раскрыл на колене книгу.
Тарн сидел отдельно, на оглобле, спиной к огню, и писал. Писал каждый вечер: доставал из бумажника книжку в ладонь, чернильный карандаш, и выводил одну строку. Одну, не больше. Я спросил на второй день, что это. Он ответил: «Что сделано за день. Я веду её с восемьдесят седьмого. Раньше мне было нечего в неё вносить, и я писал: Переписано листов столько-то»».
Мы сидели втроём у своего костра. Бор держал лубок к теплу. Никс ковырял ножом палку и на этот раз не свистел.
– Сержант, – вдруг окликнул Никс. – Вот у тебя Тиль.
– Ну.
– Ему двенадцать. А было бы три. И голод, и кордон, и неизвестно, что завтра. И обозник говорит: давай вывезу. Ты бы отдал?
Бор не ответил сразу. Подобрал щепку, бросил в огонь, посмотрел, как занялась.
– Отдал бы, – Бор отряхнул ладони.
– Чужому?
– Чужому. Если б знал, что тут помрёт, а там, может, нет. Отдал бы и в руки ему денег сунул, сколько есть, – он помолчал. – А потом всю жизнь стоял бы у ворот.
– У каких?
– У любых. Откуда видно дорогу.
– Эти не стояли.
– Откуда ты знаешь? – нахмурился Бор. – Ты там был? Там кордон стоял. Через него и письма не шли, вон, мешок под попоной. Двести тринадцать человек не стояли у ворот восемнадцать лет? Или им ворот не оставили?
Никс воткнул нож в землю.
– Я не про тех. Я про своих. Кто отдал.
– А я про кого.
Молчали долго. Возчики под навесом затянули что-то протяжное, про белую воду.
– Мох сказал: спроси кривого, – выговорил Никс. – Я ответил, не буду. А теперь еду и думаю: вот приду я туда. Двести писем. В каждую дверь стучать, «вам письмо». И в какой-нибудь двери откроет баба. И я не узнаю. И она не узнает. Отдам письмо и дальше пойду.
– А если узнает? – спросил я.
– С чего? Мне три было. Я с тех пор нос сломал.
– Нос ломают спереди. Со спины ты, может, тот же.
Он посмотрел на меня, проверяя, шучу ли я. Я и сам не знал.
– Вельд. Вы своего сколько не видели? Четырнадцать лет?
– Шестнадцать, если считать с Брода. Четырнадцать, если с кухни.
– И узнали.
– Он поседел. Морщины. А стоит так же: плечом к стене, руки на груди. Я его по тому, как стоит, узнал бы и со спины.
– Вот, – Бор ткнул в его сторону щепкой. – А я что говорю.
Никс выдернул нож, вытер о штанину.
– Не буду я спрашивать кривого, – Никс сунул нож за голенище. – Письма разнесу, и всё.
Никс ушёл к лошадям. Бор проводил его взглядом и, не поворачивая головы, заговорил со мной вполголоса:
– Писарь на него глядит.
– Знаю.
– Нет, ты послушай. Не как на того, кто обидел. Я этот взгляд знаю. Я так на Тиля гляжу, когда он на крышу лезет, а окликнуть нельзя: сорвётся, – Бор пошевелил пальцами в лубке. – Старик что-то про малого понял. Или думает, что понял. И молчит, потому что боится окликнуть.
– У меня две цифры и свист.
– У меня ни одной цифры. У меня двадцать шесть лет на людей смотреть.
Я хотел ответить, но у костра встал Реддик. Он подошёл неслышно, в носках: сапоги сушились у стены.
– Прошу извинить. Я не подслушивал, я ждал, пока вы договорите, – он держал свою книгу закрытой, заложив пальцем. – Завтра к вечеру Ладень. Там окружная застава, не такая, как у Камышина. Досмотр полный: поклажа, одежда, подкладка. Вскрывают всё, что заперто. Моё предписание там не поможет: в Ладене сидит инспектор кордона, на два чина старше меня. Он спросит не «учитываются ли», а «что везут».
– Зачем вы мне это говорите?
– Затем, что он спросит и меня. И я обязан буду ответить по правде. Сейчас правда такая: «Не знаю», – Реддик поглядел на корзину под полотенцем, которая стояла у Борова колена. – Я хотел бы, чтобы она такой и осталась. Спокойной ночи.
Он ушёл к своей попоне. Мы смотрели ему вслед.
– Вскрывают всё, что заперто, – повторил я.
– А письма? – спросил Бор.
– Письма я рассую по сёдлам и за пазухи, это бумага. А семь фунтов дуба с железом за пазуху не сунешь.
Бор почесал бровь, ту, рассечённую. Он всегда так делал, когда собирался сказать очевидное и стеснялся, что оно очевидное.
– А зачем её вообще везти? – Бор опустил руку.
– То есть?
– Ну, нам. Самим. Есть же почта.
Я открыл рот. Закрыл.
– Королевская, – продолжал Бор. – В Ладене почтовый двор, я вывеску на подорожной карте видел. Почту Палата не досматривает: почта под Весовой, у них свои печати, и они друг друга терпеть не могут ещё с тех пор, как я в наряды ходил. Сдал, получил квиток, и она едет в казённой карете, под замком, с охраной. Быстрей нас.
– На Гельт почта не принимает.
– А нам и не на Гельт. До Затонов. До востребования, на его имя. Он отправитель, он и получатель. Приедем, предъявит квиток и заберёт.
Тарн на своей оглобле перестал писать. Слышал. Медленно поворачивался к нам, всем корпусом, как поворачивается человек с больной шеей.
– Я восемнадцать лет не выпускал её из рук, – голос у писаря стал глухим.
– Позавчера она ночевала в хлебном ларе у моей жены, – Бор усмехнулся. – Жена на ней сидела. Вы пережили.
Тарн посмотрел на корзину. На меня. На Никса, который возвращался от лошадей и ещё ничего не знал.
– Королевская почта, – произнёс он, будто пробовал слово на зуб. – В место, куда она не ходит, шкатулку повезёт она сама. С вашего позволения, господин Вельд: это либо очень умно, либо я восемнадцать лет был дураком.
– Одно другому не мешает, – Бор подбросил в огонь щепку.