Текст книги "Классно быть богом"
![](/books_files/covers/thumbs_240/klassno-byt-bogom-171225.jpg)
Автор книги: Тибор Фишер
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Впрочем, бойцовский характер далеко не всегда помогает в жизни. Я замечал это не раз. Хотя мне вспоминается один случай… В нашем гольф-клубе был такой Гас. Приходил играть каждый день. В холод, в дождь, в любую погоду. Инструкторы сколотили на нем целое состояние. Он был просто маньяк. И он очень старался. Но у него все равно не получалось. В смысле гольфа он был безнадежен. У него выигрывал даже я. Честолюбивые замыслы Гаса были достаточно скромными: выступать за наш клуб в местных соревнованиях. Он готовился к этому долгие годы. Я вполне искренне им восхищался, потому что он не сдавался. Потому что когда ты делаешь успехи, это тебя вдохновляет и подталкивает к новым свершениям, но когда у тебя ничего не выходит, а ты все равно продолжаешь бороться – это достойно всяческого уважения. Гас все же дождался своего часа. Сборная клуба практически в полном составе провалилась под землю (новая площадка; заброшенный старый рудник, о котором все благополучно забыли), и пока наши лучшие игроки лежали в больнице, Гасу доверили представлять клуб на местном чемпионате. Но это скорее исключение из правил.
– Тиндейл, нас всех тянет в бездну. Вся наша жизнь – непрестанная борьба. Буквально пару месяцев назад ко мне пришел молодой человек. Дэн. Дэном правила бездна. Насилие и воровство, злоупотребление алкоголем и наркотическими веществами. На протяжении многих лет. Но он встал на колени и изменил свою жизнь.
В кабинете стоит гардероб. Его дверца слегка приоткрыта, и видны вешалки, на которых висят рубашки. Даже отсюда, издалека, я вижу, что все рубашки тщательно выглажены и аккуратно развешены каждая на свою вешалку. Сам я изрядный неряха и раздолбай, и люди, которые умеют поддерживать порядок и соблюдать дисциплину, приводят меня чуть ли не в благоговейный трепет. До отъезда в Майами мне каждый день приходилось себя заставлять чистить зубы. Для меня это было целое дело.
– Дэн встал на колени и поднялся с колен уже совершенно другим человеком. Он даже нашел время помириться со своими тремя сыновьями… хотя примирение было недолгим, потому что буквально на следующий день его задавило грузоподъемником.
Может быть, я чего-то не понимаю, но, по-моему, история о Дэне и грузоподъемнике-убийце – это не самая лучшая реклама. Иерофант предлагает мне сесть и рассказать о себе. Я выдаю ему тщательно отредактированную историю своей жизни. Нельзя выдавать все и сразу. Пусть останется какая-то тайна. Тонкий намек на толстые обстоятельства.
– Даже не знаю, почему я пришел к вам сюда, – говорю я в заключение. – Как будто что-то меня позвало.
– У нас есть специальные техники для очищения души, – отвечает иерофант. – Тиндейл, мы очистим твой дух от скверны: от недовольства и тьмы. Можем начать прямо сейчас.
* * *
Я не ел уже двое суток. Но чувствую себя замечательно, как ни странно. Разумеется, когда ты постишься сознательно и добровольно, как я сейчас, – это совсем не одно и то же, когда ты не ешь потому, что с тобой приключилось несчастье или у тебя банально нет денег.
Я затеял поститься, чтобы произвести впечатление на иерофанта. Да, я мог бы его обмануть и лишь делать вид, что пощусь, но святость овладевает человеком. Плюс к тому мне не приходится тратиться на еду, а это действительно изрядная экономия, поскольку я в основном трачу деньги именно на еду. Да и слегка похудеть тоже бы не помешало. Тем более что с моим пузом я все равно сильно не исхудаю.
Я очень быстро стал «правой рукой» иерофанта. На самом деле буквально за вечер. Да и кто бы отказался от ревностного неофита и старательного помощника, который работает забесплатно? Я наплел ему про бездну и про то, как брошюра с информацией о его церкви попалась мне на глаза в самый что ни есть подходящий момент. Как раз тогда, когда мне это было особенно нужно.
Иерофант мне поверил. Почему? Потому что хотел поверить. Кому же не хочется заполучить в свое распоряжение человека, который во всем соглашается с тобой, который уверен, что ты всегда прав, который делает для тебя все, что хочешь, и не просит за это денег? Я сказал ему, что только недавно приехал в город, остановился у друзей и тем самым сразу пресек все ростки любопытства, почему я нигде не работаю и почему у меня нет денег, но зато есть куча свободного времени.
Я отдал себя в его полное распоряжение. Хожу забирать его вещи из химчистки. Чиню протекающую крышу. В Церкви тяжеловооруженного Христа все идет замечательно (его арсенал состоит из бронебойного самоотречения, пуленепробиваемого служения ближним и снарядов слова Божьего убойной силы), хотя я пока не понимаю, как приспособить все это для достижения моей цели, тем более что среднее количество прихожан вполне может вместиться в легковой автомобиль. Но у меня ощущение, что я все делаю правильно. И создаю себе ореол святости: «О, Тиндейл, он всегда помогает людям». И уже очень скоро люди заметят сияние этого ореола.
Но вот что любопытно: я постился всего двое суток, но при этом ужасно ослаб. Иду во двор, к своей груше. Наношу пару ударов. Я очень слаб. По крайней мере, физически.
Сиксто выходит во двор.
– Тиндейл, ты никуда не пойдешь после обеда?
За последние пару недель я неплохо узнал своего домовладельца. Сиксто, наверное, единственный человек во всем Майами, который на самом деле родился в Майами. Его отец бежал с Кубы, когда Фидель Кастро… ну, в общем, понятно. Все выходные Сиксто с сестрой проводили в Эверглейдсе, собирая и разбирая винтовки с завязанными глазами.
– Да, дружище, каждые выходные мы ели змей и жуков и взрывали кусты и коряги пластиковыми бомбами, которые делали дома в ванной. И отец всегда злился и психовал, потому что я так и не научился стрелять. Сеструха стреляла гораздо лучше. Била прямо в туз пик с четырех сотен шагов, что при свете, что ночью – без разницы.
– А чем она занимается теперь?
– Маркетинговыми исследованиями для компании, производящей корма для собак.
Когда Сиксто сказал, что ему надоело играть в партизан и ему жалко тратить на это время, отец перестал с ним разговаривать. И не разговаривал пять лет. Они помирились только тогда, когда Сиксто клятвенно пообещал пристрелить Кастро, если представится такая возможность, а если Фидель умрет раньше, то Сиксто непременно поедет на Кубу и обоссыт ему всю могилу.
– Мне тут должны кое-что подвести, и мне нужно, чтобы кто-то встретил курьера.
Сиксто подходит поближе и смотрит на меня как-то странно.
– Тиндеэээээйл… – тянет он, а потом умолкает и отступает на шаг назад. Смотрит по-прежнему странно. С ним явно что-то не так. Я бросаюсь к нему, но не успеваю: Сиксто падает, начинает кататься по земле у самого края бассейна и плюхается в воду. Бассейн у нас небольшой, но все же достаточно глубокий. И эпилептик, с которым случился припадок, может там утонуть.
На самом деле это очень непросто – вытащить Сиксто из бассейна. Если бы он был крупнее, он бы точно захлебнулся. Я кладу его на спину, лезу пальцами ему в рот, пытаюсь нащупать язык, но его рвет, и у меня ничего не выходит. Однако, вполне очевидно, что Сиксто жив и может дышать.
Я перепуган до полусмерти, я сам едва не утонул. Но Сиксто значительно хуже, чем мне. Впрочем, это и не удивительно.
– Все хорошо, – шепчет он, но его всего колотит.
Чуть позже мы сидим с Сиксто на кухне и пьем ром «Барбанкур».
– Надо было предупредить тебя о припадках… – говорит Сиксто, – но, знаешь… это так неприятно.
Я его понимаю и очень сочувствую. Когда-то у меня была девушка, и у нее иногда случались слабо выраженные эпилептические припадки. Она ужасно этого стеснялась, хотя, как ни стыдно мне в этом признаться, я всегда втайне надеялся, что с ней случится припадок во время секса. Мне просто хотелось увидеть, как это будет. Я даже подумываю о том, чтобы рассказать Сиксто о моем собственном недомогании, о котором не то чтобы стыдно, но как-то неловко рассказывать посторонним – в качестве дружеской поддержки и утешения, чтобы он не думал, что ему одному плохо, а всем вокруг хорошо, – но решаю, что лучше не надо. Есть вещи, о которых не стоит рассказывать вообще никому.
– Надо вообще осушить этот бассейн, – говорит Сиксто. – Все равно в нем никто не купается. – Теперь он ненавидит бассейн, хотя это полный абсурд. – Я думаю, ты понимаешь, что я – твой должник. Мы, кубинцы, умеем быть благодарными. Благодарность для нас – не пустой звук.
Он произносит все это с таким лицом, что сразу становится ясно: ему искренне хочется, чтобы такого понятия вовсе не существовало в природе.
– Можешь просить все, что хочешь.
– Да мне, в общем-то, ничего и не нужно. Разве что только найти работу. Хотя бы на полставки. Лишние деньги – они никогда не лишние. В твоей компании не нужен помощник?
Сиксто страдальчески стонет.
– Это и есть твоя просьба?
* * *
Толкаю дверь, и она открывается. Иду сквозь темноту, ориентируясь на звуки музыки. Я теперь кокаиновый барыга. Иными словами, удачливый драгдилер. Будем надеяться.
– Существует лишь два типа дилеров, – разъяснил мне Сиксто. – Есть неудачливые. Жизнь у них сложная, но интересная. Они стреляют. В них тоже стреляют. Их ловит полиция. Их же подруги на них и доносят. Их показывают по телевизору. В тюрьме они делают всякие странные вещи для суровых больших мужиков. На протяжении долгих лет. Если они доживают до окончания срока, то пишут веселые, занимательные мемуары. Это которые неудачливые. А есть еще и удачливые. Жизнь удачливых дилеров неувлекательна и скучна. В ней еще меньше волнующих событий, чем в жизни разносчика пиццы или почтальона. Почтальона хотя бы кусают собаки, а разносчика пиццы насилуют скучающие домохозяйки. И не только домохозяйки.
Сиксто взял меня в дело, но это не значит, что он сразу выложил мне все секреты.
Я вообще ничего не знаю.
Я не знаю, на кого он работает. Не знаю, откуда он достает порошок. Моя работа проста: забрать у Сиксто пакеты с товаром, передать их нужным людям и принести Сиксто деньги. Часто бывает, что никаких денег мне не дают. На самом деле Сиксто поручил мне самую скучную часть работы. Да, он многим рискует, но, как он сам мне признался, он сейчас учится на психотерапевта и у него просто нет времени мотаться по городу и развозить препарат.
И, в общем, он прав. Это похоже на то, как если бы я возвращал книжки в библиотеку. Сиксто ведет дела только со старыми, проверенными знакомыми и отпускает товар только оптом. Каждая партия – размером с кирпич. Вот как сейчас.
– Это клуб, – объясняет мне Сиксто. – Он не то чтобы закрытый, но очень модный. Настолько модный, что они не нуждаются в рекламе. Но если сумеешь найти, где вход, тебя, может быть, пустят.
Найти, где вход, было непросто. Потому что на двери не было не то что названия клуба, а даже номера дома.
Вхожу в большой танцевальный зал с баром в дальнем конце. Наверное, это все-таки клуб. Либо клуб, либо цирк.
За барной стойкой стоит человек. Надо думать, бармен. Вдобавок к многочисленным татуировкам бармен являет собой образец экстремального пирсинга: лицо сплошь утыкано шипами в виде металлических сталактитов и сталагмитов. Но все это мы уже видели. Он побрит налысо. В кожу на голове как-то вставлены тонкие резиновые полоски ярко-синего цвета. В целом это похоже на парик из синих дредов, только сделанный очень небрежно. Как будто он вырезал эти ленточки собственноручно, но потом ему это наскучило, и он доделывал их кое-как, лишь бы поскорее закончить. Одни полоски – чуть толще волоса, другие – толщиной с палец. Одни – короткие, другие – длинные.
Может быть, при других обстоятельствах это смотрелось бы как концептуальная модная прическа, но только не в сочетании с лицом двадцатилетнего задрота в россыпи юношеских угрей. Рядом со стойкой располагается диджейская будка, и за пультом сидит обезьяна. Очень маленькая обезьяна, но с большим пистолетом.
Похоже, это настоящий дерринджер, и обезьяна носит его в усыпанной блестками кобуре. Кстати сказать, зверюга мастерски меняет диски. Сразу видно, что у нее большой опыт и набитая рука. Двое здоровенных парней у стойки смотрят на обезьяну неприязненно и напряженно – совсем не так, как люди обычно смотрят на обезьяну за пультом диджея, что, по идее, должно быть забавно и служить неплохим развлечением для публики.
– А у нее есть разрешение на ношение огнестрельного оружия? – спрашиваю я, улыбаясь.
– Это, бля, обезьяна. За каким хером ей разрешение? – отвечает бармен таким тоном, которому явно не учат на курсах барменов. – А ты, вообще, кто такой?
– Я вообще-то к Бертранду.
– А он что, тебя ждет?
Я изо всех сил борюсь с искушением съязвить, а то и вовсе дать ему в рыло. Когда постишься, твой дух воспаряет, подобно канюку, но сам ты становишься нервным и раздражительным. С одним барменом я бы справился, как нечего делать, но эти двое громил у стойки… для меня они явно великоваты. Тем более что тому, кто стремится к святости, не пристало размахивать кулаками. Но я объясню, что меня так взбесило. Когда я работал торговым агентом, мне приходилось постоянно встречаться с людьми. И, сколько я себя помню, я всегда договаривался о встрече. И это правильно. Если ты хочешь, чтобы человек сделал тебе одолжение, нужно произвести на него самое благоприятное впечатление, и поэтому не стоит являться без предупреждения. И вот что странно: среди наших клиентов попадалось немало придурков с явно завышенным самомнением, но хуже всего были их секретарши.
Но сейчас не Бертранд делал мне одолжение. Сейчас я делал ему одолжение. У меня с собой столько всего интересного, что этого хватит, чтобы у всего клуба на несколько дней онемели десны.
– Да, он меня ждет, – говорю я, улыбаясь.
Всегда улыбайся.
* * *
Кабинет Бертранда располагается на втором этаже. Когда я вхожу, Бертранд разговаривает по телефону, и поскольку он там один, я вынимаю из сумки «кирпич» и показываю ему. Он машет мне, чтобы я заходил.
– Это очень простой вопрос, – говорит он в телефон. – Очень-очень простой вопрос. Что им мешало спросить у меня? Вот что им мешало спросить? Почему они не спросили меня? Почему? Неужели так сложно – спросить?! Они задают мне вопрос, я им отвечаю. Ведь это не сложно? Правда, не сложно? И почему же они не спросили меня?
Я стою у окна и смотрю на Майами. Вижу свет, вижу крыши домов. Я люблю этот город. Я смотрю на него уже десять минут, пока Бертранд продолжает орать в телефонную трубку, и хотя мне действительно нравится этот город, приходится усиленно делать вид, что мне просто страсть как интересно смотреть на Майами и что меня вовсе не напрягает стоять и ждать.
– Ладно, согласен. «Опиумный рай», он большой. То есть для нас с тобой – да, большой, но объективно он все-таки не самый большой. Просто он кажется больше из-за планировки. Но если взять «Минт», то по площади он больше, чем «Опиумный рай». Он не смотрится больше, но он действительно больше. Нет… нет, нет. Я не говорю, что «Минт» намного больше. Но все-таки больше. Нет, нет, нет. Ладно, возьмем, например, «Кробар». По размерам он точно такой же, как «Опиумный рай». Да, точно такой же. Если считать все лестницы…
Жестами я показываю Бертранду, что мне бы хотелось скорее отдать ему этот кирпич и идти по своим делам. Но Бертранд машет рукой, мол, подожди.
Я вновь оборачиваюсь к окну и старательно делаю вид, что любуюсь городскими красотами и совсем не киплю от злости. Вспоминаю своего старого шефа, Бамфорда, и только теперь, по прошествии трех лет, понимаю, зачем Лоудер спрашивал номер его телефона.
Смысл некоторых событий и разговоров доходит до меня лишь спустя год, три года, пять лет, десять лет, двадцать лет. Я не знаю, почему так происходит, но ответ неожиданно возникает сам собой.
Бамфорд был человеком серьезным и деловым. Лишенным всяческих сантиментов. Когда его жена сошла с ума – не просто сделалась чуточку странной, а по-настоящему лишилась рассудка, безнадежно и необратимо, – он взял на работе отгул на неделю (и оформил его за счет отпуска). Всего на неделю. Определил жену в клинику, детей – в интернат и не сказал никому ни слова. Я всегда восхищался людьми, которые умеют справляться с ударами судьбы и не жалуются на жизнь, потому что я сам этого не умею.
Если Бамфорд называл тебя обалдуем, это считалось высшей похвалой. Скажем, в таком вот контексте: «Так ты, обалдуй, все-таки смог заключить эту сделку? Подумать только!» Так Бамфорд разговаривал с теми, кто ему нравились. А с теми, кто ему не нравились, не разговаривал вовсе. Да, он был родом из Йоркшира. С другой стороны, если он был не прав, ты мог просто послать его куда подальше. Он был из породы начальников, которые практически вымерли уже тогда. Бамфорда у нас любили. Он был таким, каким, по нашему разумению, должен быть Господь Бог: суровым, но справедливым.
Когда Бамфорд выходил на пенсию, прощальный банкет в его честь, пожалуй, впервые заставил меня усомниться в том, что механизмы Вселенной работают без перебоев. Что происходит, когда человек выходит на пенсию, проработав в компании тридцать лет и, в сущности, эту компанию создав? Сослуживцы устраивают для него банкет и дарят прощальный подарок. Банкет прошел безупречно. Все сотрудники компании явились в полном составе. Коллеги, которые не выносили друг друга на дух, общались как лучшие друзья. Еда была выше всяких похвал. Бамфорду подарили дорогой «пылесборник» для украшения каминной полки. Лоудер, наш новый шеф, пожал Бамфорду руку и сказал: «Мы обязательно созвонимся и пообедаем вместе».
Обычно, когда человек говорит: «Мы обязательно созвонимся и пообедаем вместе» или «Мы обязательно созвонимся и сходим куда-нибудь выпить», – это означает прямо противоположное. С точностью до наоборот. Если ты хочешь с кем-нибудь пообедать или душевно посидеть в баре, почему не договориться о встрече сразу? Зачем откладывать на потом? Это практически то же самое, как привычка некоторых индивидуумов обращаться к тебе «мой друг». Причем все эти персонажи, которые называют тебя «мой друг», они тебе не друзья. Это люди, которые тебя грабят и убивают или как раз собираются убить и ограбить. «Друг мой, тебе не о чем беспокоиться». Когда вы слышите эту фразу, надо сразу срываться и бежать со всех ног.
Но больше всего меня напугало то, что в ту же секунду, когда Бамфорд ушел из ресторана, его как будто не стало. Все принялись обсуждать свои дела, преследуя собственные интересы, а о Бамфорде просто забыли. Он для них превратился в ничто. Собственно, все мы ничто в масштабах мироздания, но это не слишком приятно, когда тебе напоминают о том, как ты мал и ничтожен. Это было похоже на генеральную репетицию смерти.
И что самое странное, несмотря на дежурное «Мы обязательно созвонимся и пообедаем вместе», Лоудер действительно пригласил Бамфорда на обед. Уже в следующем месяце.
Все в компании знали, что Лоудер в свое время загремел под суд по обвинению в расхищении имущества компании, поскольку в его квартире обнаружилось изрядное количество этого самого расхищенного имущества. Правда, в пользу Лоудера свидетельствовал тот факт, что украденные товары были припрятаны в комнате его квартиранта, который тоже работал в нашей компании. Бамфорд пришел на судебное слушанье и дал показания в защиту Лоудера, хотя мы так и не поняли: то ли он действительно был уверен в невиновности Лоудера, то ли ему не хотелось терять своего лучшего торгового агента.
В день, когда должен был состояться обед, я увидел Бамфорда в приемной и поздоровался с ним. Бамфорд, насколько я понял, ждал Лоудера, а я видел, как Лоудер вышел из здания минут пять назад, и подумал, что, наверное, надо сказать об этом Бамфорду, но потом рассудил, что это не мое дело. Тем более я думал, что Лоудер скоро вернется. Новая секретарша в приемной тоже промолчала. Когда ее брали на это место, ей дали четкие указания: никому не рассказывать о перемещениях персонала, – и поэтому она не могла сказать Бамфорду, что Лоудер ушел на обед и что его секретарь-референт тоже ушла на обед. В общем, никто не сказал Бамфорду, что про него просто забыли.
Бамфорд прождал целый час, потому что он был не из тех, кто легко сдается. И все сотрудники компании, проходившие через приемную, видели, как он сидит и ждет Лоудера. Обед так и не состоялся. И что самое странное: я расстроился из-за этого гораздо больше, чем сам Бамфорд. Поведение Лоудера меня искренне возмутило. Лоудер питал симпатию к Бамфорду (если ты негодяй и мерзавец, это еще не значит, что ты не способен испытывать добрые чувства) и забыл про него вовсе не потому, что специально хотел забыть, а потому, что ему было незачем его помнить. Бамфорд перешел в разряд людей-невидимок, из знакомства с которыми нельзя извлечь никакой выгоды.
Спустя где-то год в разговоре всплыло имя Бамфорда, и Лоудер сказал мне:
– Все-таки надо бы нам с ним пообедать. У тебя есть номер его домашнего?
Вопрос меня озадачил. Все знали номер домашнего телефона Бамфорда. Он уже сорок лет жил в том же доме.
И только теперь до меня дошло, что Лоудер просто искал себе оправдание. Ему очень хотелось думать, что найти номер Бамфорда было очень непросто: при таком раскладе у него еще оставалась возможность убедить себя в том, что он не законченная скотина. Имя Лоудера в моем «черном списке» на случай крушения цивилизации стоит в числе первых.
Я смотрю на часы. Бертранд треплется по телефону уже сорок минут.
– Хорошо, хорошо. Потолки у них выше. Потолки в «Минте» выше, но какая от этого польза? Нет, если вынести всю мебель…
Моя работа проста: отдать человеку пакет. Но Бертранд явно испытывает судьбу. Мне неприятно, когда меня принимают за пустое место. Если бы Бертранд сказал: «извини» или «ты подожди, я сейчас», – это было бы другое дело. Я расстегиваю штаны и делаю пи-пи в кадку с фикусом, потому что уже не могу терпеть, и еще потому, что надеюсь тем самым привлечь внимание Бертранда. Но Бертранд ничего не видит. Я выхожу из его кабинета. Он этого не замечает.
Внизу бармен орет на двоих дуболомов:
– Да, обезьяну надо кормить! Но обезьяна хотя бы работает!
– Мы тоже работали, – отвечает один дуболом.
– На прошлой неделе у нас было пятнадцать человек! – орет бармен. – Пятнадцать! И десять из этих пятнадцати – мои друзья.
– Ты нас уволить не можешь, – говорит второй дуболом, – вот если бы ты нам платил, тогда – да. Но ты нам не платишь, а значит, не можешь уволить.
– Я вас не увольняю. Я просто даю возможность кому-то еще проявить себя за вертушкой.
– Обезьяна не справится.
– Ну, да. Она долго училась работать с пультом. Почти два часа! Но у нее начало получаться, и я еще с ней поработаю, потренирую…
Обезьяна зевает. Открывает огромную книгу в кожаном переплете, вроде как даже Библию. Ловко вырывает страницу и начинает умело скручивать косяк с травкой, высыпанной из мешочка. Потом берет зажигалку, прикуривает, делает глубокую затяжку и благостно выдыхает дым. Видимо, закон, запрещающий хранение и потребление марихуаны, не распространяется на обезьян. Как и необходимость иметь лицензию на ношение огнестрельного оружия.
Все, с меня хватит. Я выхожу на улицу. Стою, греюсь на солнышке и размышляю о том, куда бы пойти, чтобы съесть дорогой сэндвич, за который я не собираюсь платить, и тут из клуба выходят те самые два дуболома и пытаются хлопнуть дверью. Только у них ничего не выходит, потому что на двери стоит доводчик. Они подходят ко мне. Мне становится страшно. Кажется, меня собираются грабить.
– Он нас уволил, – сообщает мне один из них.
Может, он принял меня за кого-то из своих знакомых? Со мной это бывает. Издержки обычной, непримечательной внешности. Они оба – в белых футболках с изображением виноградной грозди. У того, кто ко мне обратился, совершенно безумные разноцветные бакенбарды: одна выкрашена в ярко-красный, другая – в желтый.
– Взял вместо нас обезьяну, – говорит другой. – Обезьяну по кличке Вонючка.
Если бы меня уволили с работы, а на мое место взяли обезьяну, и особенно – обезьяну по кличке Вонючка, – я бы не стал сообщать об этом первому встречному.
– И стриптиз здесь ни при чем. Люди приходят не за стриптизом. Они приходят послушать музыку. Без музыки нет никакого стриптиза. Даже самые классные телки без музыки не покатят. А что обезьяна понимает в музыке?!
– Ага, – говорю я сочувственно, пытаясь вложить в это слово все то, что им хочется услышать. Им лет по двадцать. Оба – здоровые амбалы, крепкие и мускулистые. Они стоят очень близко ко мне, практически – вплотную. И вроде как загораживают мне дорогу. Это что, такая преамбула к избиению и ограблению?
– А ты – дилер Бертранда, да?
– Нет, – говорю я и сам поражаюсь, как убедительно я это сказал. Отрицание, возмущение, удивление, тонкий намек на угрозу – все, как положено.
– Я так и знал, – говорит один из дуболомов. – Я сразу понял, что ты – его дилер.
– У тебя же обширные связи, да?
– Нет.
– Да ладно, дружище. Ты из какого картеля? На кого ты работаешь?
– Ни на кого не работаю.
– Мы хотим работать с серьезными людьми.
– Мы хотим работать с серьезными людьми, – повторяет второй дуболом. – А не с какими-то обезьянами.
Тот, который с разноцветными бакенбардами, запускает руку в карман. Я напрягаюсь на пару секунд, но у него слишком темные джинсы, и если бы в кармане было какое-то оружие, это было бы заметно сразу.
– Я – Гамей, – говорит он. – А это – Мускат.
Он вручает мне помятую визитку, на которой написано: «Диджей Гамей и диджей Мускат – боги ритма».
– Вот, – говорит второй и вручает мне еще одну визитку, на которой написано: «Диджей Мускат и диджей Гамей – боги ритма».
До меня даже не сразу доходит, что они и вправду такие тупые. Да, молодости свойственно грешить глупостью, но тут дело явно не в молодости. Лично я никогда не рассматривал диджейство как настоящую профессию. Где тут умения, где мастерство, где предприимчивость, где творческое мышление? Накупаешь пластинок – либо в ближайшем магазинчике звукозаписи, либо с доставкой на дом по Интернету – и ставишь их на проигрывателе. Бесспорно, тут все-таки требуются хотя бы какие-то технические умения: к примеру, включить проигрыватель в розетку, – но, если честно, Вонючка, мне кажется, справится лучше, чем эти двое.
– Дай нам шанс, – говорит Гамей.
– Ребята, я работаю в местной церкви.
– Дай нам шанс, – говорит Мускат и встает на колени. – Звони, когда захочешь. В любое время. Мы хотим заниматься серьезным делом. Мы хотим, чтобы о нас знали по всей стране.
– Спасибо, ребята. Если мне вдруг понадобятся диджеи, я позвоню вам в первую очередь, – говорю я, быстро сажусь в машину и еду прочь. Теперь я всерьез опасаюсь за Бертранда. Может быть, мой уход повлечет за собой всяческие нехорошие последствия? Может быть, там у них назревает кровопролитие?
Еду обратно к Сиксто. Всю дорогу активно потею от страха. Я действительно не уверен, правильно ли поступил. Я ведь не знаю всех тонкостей этой профессии. Сиксто – большой человек в Майами. Ремонт дома, где Сиксто сдает квартиры, – это всего лишь одно из средств отмывания денег для его боссов. Покупается полуразрушенный дом, в доме делается дорогущий ремонт, а потом дом продается за очень большие деньги, поскольку наружная и внутренняя отделка осуществлялась по высшему классу – все легально, не подкопаешься. Сиксто сдает там квартиры, чтобы у него были деньги на карманные расходы. Да, я спас ему жизнь, но это вовсе не значит, что теперь я могу делать все, что хочу, и мне за это ничего не будет. Однако когда я рассказываю Сиксто обо всем, что случилось (опустив эпизод с цветочным горшком), он говорит:
– Ну, и ладно. Бертранд всегда меня раздражал. На удивление противный тип. Мы как-нибудь без него обойдемся. Надо было уходить сразу.
* * *
Иерофант Грейвз пригласил меня поехать с ним. Это, бесспорно, был знак одобрения. Признание того, что мое ученичество началось. Мы едем в Опа-Лока, навестить одну семью, которая не относится к пастве Церкви тяжеловооруженного Христа. Это бывшие соседи бывших соседей иерофанта, но сейчас эти люди нуждаются в утешении. Иерофант сидит за рулем, я – на переднем сиденье. Сижу, рассматриваю четки, которые иерофант прикрепил к приборной панели, чтобы можно было читать молитвы, стоя в пробках. Молитвы – важная часть всякой религии. Все религии отличаются друг от друга, но я не знаю ни одной, в которой верующим не надо молиться. Религиозный обряд. Обрядовая религиозность. Признак истинного благочестия.
Я стал большим почитателем иерофанта. Меня восхищает его стойкость и твердость характера. Он тоже вечный неудачник, как и я сам, но он положил тридцать лет жизни на то, чтобы создать свою церковь со средним числом прихожан в двадцать душ. Он человек заурядный, не слишком умный и вряд ли добьется чего-то большего. Но у него поразительная сила духа, и это достойно всяческого уважения.
Иерофант говорит о конце света и о задницах монашек. Он – из того поколения, для которого юмор неотделим от монашек и фермерских дочек. Но мы уже подъезжаем. Пора прекращать разговоры о задницах и конце света, выходить из машины и идти в дом, где умирает маленький ребенок.
Мы пришли утешать людей в горе. Это действительно очень большое горе. Вселенская несправедливость, не имеющая оправдания. Иерофант, бывший сержант морской пехоты, может гордиться своей отвагой: он бесстрашно высаживается на берег страдания и бросается в самую горячую точку.
Локетты – молодая семейная пара. Балвин – безработный игрок в хай-алай. Его жена Нина работает санитарным инспектором пищевых продуктов, но хочет уволиться, чтобы ухаживать за Эстер, их трехлетней дочуркой. У Эстер лейкемия, и жить ей осталось не больше нескольких месяцев.
Разумеется, мы с иерофантом ничем не можем помочь их горю. Здесь уже ничего не исправишь. Но иерофант умеет найти правильные слова – слова утешения и поддержки. Я его слушаю и действительно преисполняюсь уверенности и оптимизма. Люди, как правило, слышат то, что им хочется услышать, и когда кто-то уверенно повторяет нам вновь и вновь, что не надо терять надежды: может быть, все образуется, – это не то чтобы утешает, но хотя бы не дает впасть в отчаяние.
Быть циничным и даже бесчестным – это, в общем, несложно. Тут есть только одна проблема: как бы ты ни старался, у тебя все равно не получится стать законченным циником. Я не люблю детей. Потому что, как правило, дети шумные и вонючие. Все свое время ты тратишь на то, чтобы их накормить, а потом проследить, чтобы они не испачкали штаны, и при этом ты должен любить их без памяти и тихо млеть в их присутствии.
Но Эстер – действительно очаровательная малышка. Сидит в своем уголке, тихо играет с какими-то странными фишками на деревянной доске, улыбается. С виду – здоровый, счастливый ребенок. Неужели нам всем при рождении дается столько чистой и искренней радости? И куда эта радость девается потом? Эстер буквально лучится радостью, и даже я на мгновение почти растворяюсь в этом сиянии, но потом вспоминаю о ее болезни, и мне становится нехорошо. Если бы я мог, я бы отдал этой девочке свою жизнь (во всяком случае, в то мгновение я искренне верил, что именно так бы я и поступил, но кто знает… может быть, если бы такое действительно было возможно, я бы в последний момент испугался и пошел на попятный), главным образом, потому что мне все равно этой жизни осталось не так уж и много, и потому что Эстер – такая светлая и хорошая – в отличие от меня или иерофанта не потратит жизнь зря.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?