Текст книги "Криминальная тайна века. Дело Ракстона: хроника расследования одного из самых жестоких преступлений в истории криминалистики"

Глава 8
Судебно-медицинские эксперты: профессора Глейстер, Брэш и Смит

В полицейских документах того времени судмедэкспертов сдержанно именуют «анатомами». В этом звании ощущается одновременно уважение и некоторый холодок: ведь именно анатомами называли тех медиков, которые столетие назад оказались пособниками и подстрекателями преступников, воровавших трупы. Роль, которую играл в скандале с делом Берка и Хэйра печально известный анатом доктор Нокс, потрясла шотландский истеблишмент, и, хотя официально доктору не было предъявлено никаких обвинений, эдинбургский люд вынес по его делу собственный вердикт – на каменной кладке дома, в котором Нокс жил в Эдинбурге, до сих пор сохранились следы совершенного на него нападения. У народа долгая память.

Нужно также отметить, что использование термина «анатом» подразумевает некоторую степень невежества в отношении того, в какой конкретно области науки были заняты эти люди. На самом деле только Джеймс Брэш был профессором анатомии в Эдинбургском университете, его коллега Сидней Смит был профессором судебной медицины в том же университете, а Джон Глейстер – профессором судебной медицины в Университете Глазго.

Эти люди были одними из самых выдающихся судебно-медицинских экспертов своей эпохи. Учитывая, что жили они в такое время, когда славу нужно было еще постараться заслужить, эти специалисты приобрели такую известность, какая нынешним ученым и не снилась. Их книги и публикации становились бестселлерами, их открытые лекции проходили с аншлагом, а показания в суде дословно печатали в газетах – и эти газеты продавались как горячие пирожки. Со всего мира приезжали студенты, жаждавшие учиться у этих великих людей, поскольку их известность не ограничивалась границами Шотландии: они успешно работали и с судебными делами в других странах. Профессора Смит и Глейстер путешествовали по всей Британской империи, давая экспертные заключения и пополняя при этом свой обширный багаж знаний, а студенты-медики по всему миру изучали их знаменитые дела в качестве обязательной литературы. Оба профессора были современниками Александра Флеминга, открывшего пенициллин, и достойными преемниками прославленных пионеров шотландской медицины: врача Эдинбургского королевского лазарета Джозефа Листера, одного из создателей хирургической антисептики, и Джеймса Янга Симпсона, отца современной анестезии.

Нельзя сказать, что столь внушительное наследие шотландской медицины стало для этих джентльменов тяжким бременем – это были хоть и скромные, но уверенные в своих силах люди, эксперты высочайшего класса. Многие считали, что они никогда не ошибаются, судьи относились к ним с благоговейным почтением, неизменно принимая их показания как неопровержимый факт, однако сами они хорошо осознавали несовершенство используемых ими научных методов, и как раз в этом было одно из их величайших преимуществ.

Слева направо: Джон Глейстер, Джеймс Купер Брэш и Сидней Смит

Когда в воскресенье, 29 сентября, поступил сигнал о том, что нужна помощь, профессор Смит был в одном из своих многочисленных путешествий за границу, и на звонок ответил его старший помощник – доктор Гилберт Миллар с кафедры патологической анатомии. Рано утром в понедельник он направился в Моффат, чтобы присоединиться к полиции и местным врачам, которые снова вернулись в ущелье. Тем временем удалось связаться и с профессором Джоном Глейстером; в то же утро полицейские встретили его в Глазго и очень быстро (за три часа) доставили к Гарденхолм-Линн.

Профессор Глейстер был в полном смысле слова представителем аристократии судебной медицины Шотландии. Сын профессора судебной медицины, также носившего имя Джон Глейстер, он почти буквально с рождения посвятил себя этой профессии и в 1935 году был на пике своей карьеры. Он вслед за отцом поступил на медицинский факультет Университета Глазго, затем помогал ему в судебно-медицинской работе, а в 1928 году, в возрасте всего 36 лет, заменил Сиднея Смита в должности профессора судебной медицины в Каирском университете. Там он специализировался на изучении волос и тканей и впервые разработал метод различения волос человека и волос других млекопитающих. В 1931 году, вернувшись в Шотландию, он сменил своего отца на посту профессора судебной медицины в Университете Глазго, а в 1934 году получил высочайшее признание своих достижений: был избран членом Королевского общества. Впрочем, в тот день он, казалось, совершенно позабыл обо всех этих достижениях, полностью сосредоточившись на важнейшем на тот момент деле: осмотре места преступления.

Глейстер так описывает эту поездку в своих мемуарах:

По мере того как мы приближались к месту назначения, дорожное движение, обычно редкое в этом пустынном месте, начало становиться все более оживленным. Последнюю милю пути мы практически ползли, то и дело попадая в очередную вереницу машин; некоторые из них были машинами прессы, однако многие были битком набиты туристами, которые съезжались туда поглазеть.

Тем не менее наша машина, наконец, проехала к месту благодаря эскорту местных полицейских. В ущелье уже было значительное количество полицейских и детективов в форме нескольких разных подразделений во главе с главным констеблем Блэком из Дамфрисшира и помощником главного констебля Уорноком из Глазго, которые вновь приступили к обыску местности.

Профессор Глейстер оказался в центре водоворота событий, который захлестнул Моффат и всю полицию Дамфрисшира. В тот день весь офицерский состав полиции был вызван на службу; каждому нашлось дело в списке многочисленных задач, стоявших перед быстро набиравшим обороты расследованием.

К тому времени, как профессор прибыл к Гарденхолм-Линн, место происшествия уже было порядком истоптано – его в течение двух дней прочесывала полиция, не говоря уже о тех любопытных, которые съехались сюда на зловещую «экскурсию» и всю ночь, по свидетельствам местных жителей, бродили по округе с фонарями.

Тем не менее он понимал, что ему еще есть над чем работать. Глейстер был настоящим новатором и одним из первых сторонников холистического подхода к месту преступления. Горький опыт научил его, что значение могут иметь даже мельчайшие детали, и, если все потенциальные улики на месте происшествия не собрать немедленно, они будут потеряны. Он приказал собрать образцы всего, что только было возможно, – листвы, почвы, а также столько кишащей массы личинок и насекомых, сколько можно было унести.

Сержанту Слоуну и его людям вновь пришлось браться за грязную работу – зловонную массу из листьев, папоротника, личинок, мух и насекомых собрали на двух носилках; затем эту гниющую массу осторожно доставили в полицейский участок, где труху тщательно просеяли, а образцы бережно разложили по лабораторным склянкам для дальнейшего изучения.

С точки зрения современного следователя может показаться удивительным, что посторонний человек, даже если он и был выдающимся судмедэкспертом, мог вот так, без официального представления, прибыть на место преступления и начать диктовать свою волю офицерам полиции. Но Глейстер не был обычным ученым – он был настоящим профессионалом. Кроме того, с этими сотрудниками полиции его связывали узы совместного нелегкого опыта: как и многие из них, он прошел Первую мировую войну молодым офицером Медицинского корпуса Королевской армии. Глейстер был для этих людей своим, поэтому его моральный авторитет был для них столь же неоспоримым, как и его профессиональная репутация.

Сразу с места происшествия Глейстер и Миллар направились в морг, где в первый раз осмотрели собранные фрагменты человеческих останков. Далее последовала, по словам Глейстера, «инвентаризация». Два судебно-медицинских эксперта подтвердили количество и описание частей тела, зафиксированное местными врачами, но при этом сделали важные замечания. Они почти сразу сошлись во мнении, что присутствуют два тела, и, отметив, как именно тела были расчленены, сопоставили одну из голов с единственным найденным туловищем. Затем, учитывая очевидные места разрезов на конечностях, они начали собирать тела. Сержанту Слоуну поручили дать местному столяру задание изготовить два больших ящика наподобие гробов с пометками «Тело № 1» и «Тело № 2», и так уж получилось, что до самого конца расследования тела жертв носили именно такие, слегка уничижительные наименования – «номер один» и «номер два». Глейстер и Миллар сделали также еще три важных наблюдения, которые в дальнейшем повлияли на ход расследования.

Во-первых, они пришли к выводу, что тела были обескровлены, вероятно, уже после смерти, потому что в мягких тканях было слишком мало крови. Во-вторых, было ясно, что тела были расчленены человеком, имевшим опыт выполнения такой работы, инструменты для ее выполнения и достаточные познания в анатомии. Наконец, после тщательного изучения лежавших перед ними останков, они согласились с местными врачами в том, что останки принадлежат мужчине и женщине.

Глейстер отметил, что были предприняты огромные усилия для того, чтобы изуродовать тела и скрыть, таким образом, не только личность жертв, но и их пол.

С обеих голов были удалены уши, глаза, нос, губы и кожа. Зубы были также удалены. На двух руках были удалены конечные фаланги пальцев. Половые признаки совершенно отсутствовали.

Перед профессором возникла дилемма:

Я почти не сомневался в том, что первое тело (Тело № 1), очевидно, принадлежало женщине, но второе тело (Тело № 2) или те его части, которые были обнаружены, представляло гораздо более сложную проблему и беспокоило меня в более значительной степени. Как и многие другие части тела, голова была изуродована, но череп имел выраженные мужские черты. Я сказал главному констеблю Блэку, что пока рано говорить наверняка, но велика вероятность, что мы имеем дело с телами мужчины и женщины.

Возможно, на прославленного профессора подсознательно повлияло мнение местных врачей, но, какова бы ни была причина, это ошибочно сделанное на первом этапе предположение, что тела принадлежат мужчине и женщине, оказало большое воздействие, как положительное, так и отрицательное, на выбор направления расследования. Это предположение было чревато фатальной ошибкой, которая могла бы ввергнуть расследование в хаос и направить по ложному следу. Как бы то ни было, это первоначальное утверждение о том, что жертвами были мужчина и женщина, появившееся на следующий день во всех новостях, вселило в Ракстона, который внимательно следил за сообщениями в прессе, ложную уверенность в безнаказанности, которая и привела его к ошибкам – серьезным ошибкам, за которые ему пришлось дорого заплатить.

Другие наблюдения Глейстера также имели очень большое значение. Его вывод о том, что тела были обескровлены, указывал на то, что убийца тщательно спланировал то, как лучше избавиться от тел, а не просто выбросил их в овраг под влиянием паники: для успешного обескровливания человеческого тела требуется хладнокровие, а также определенные познания. Расчленение тел также было произведено очень умело. Безусловно, для этого требовалось хорошее знание анатомии, а также инструменты, необходимые навыки и отсутствие брезгливости. Оставался один вопрос: указывает ли все это на то, что убийцей был врач?

Сама идея убийства, совершенного врачом, всегда вызывала у людей особый интерес, поскольку являлась для них крайним воплощением ужаса и высшей степенью предательства. Писатели детективов, хорошо осознавая этот болезненный интерес, регулярно изображают в своих произведениях врачей-убийц, однако на самом деле медики становятся убийцами крайне редко, причем в большинстве случаев это бывают фармацевты, отравляющие своих жертв. Большинство врачей вообще не являются хирургами, и даже если у них есть достаточные познания в анатомии, они не обладают навыками и опытом, необходимыми для расчленения тела, не говоря уже о двух телах. Это была, как заметил сам Глейстер, слишком «жуткая работа».

На самом деле забойщики и мясники гораздо лучше знакомы с расчленением туш и имеют для этого достаточные познания в анатомии. Статистика показывает, что они гораздо чаще становятся убийцами, чем хирурги; тем не менее каждый раз, когда находят расчлененное или частично расчлененное тело, в сознании неизбежно всплывает образ доктора-демона. Так же было и с «тайной моффатского ущелья». Глейстер и старшие детективы пришли к правильному выводу, хотя и по неверным причинам, однако в своей логике рассуждений они пошли дальше. Если эти ужасные преступления действительно совершил врач, он наверняка был не в своем уме. Сам собой напрашивался вывод, что искать нужно не просто доктора, а сумасшедшего доктора, однако это противоречило очевидным фактам: то, что тела были обескровлены и с них были удалены все части, которые могли бы помочь установить личность жертв, указывало на решительные и хладнокровно спланированные действия, которые сумасшедшим обычно несвойственны.

Тем не менее в полицейском бюллетене сразу была опубликована ориентировка. Всем полицейским подразделениям предписывалось проверить все психиатрические учреждения в округе: не сбежал ли откуда-нибудь сумасшедший врач со склонностью к убийствам. Неудивительно, что поиск завершился с отрицательными результатами.

Поздно вечером в понедельник главный констебль Блэк провел в полицейском участке Моффата пресс-конференцию. Давление со стороны прессы, представителей которой в городе становилось все больше, росло с каждым часом. Блэк хотел предотвратить появление беспочвенных слухов и версий, которые могли навредить ходу следствия, предоставив при этом как можно меньше информации.

Это извечный баланс столь же важен сегодня, как и тогда. Стоит раскрыть слишком много или слишком мало информации, и это может серьезно повлиять на расследование. Блэк был предельно краток: найдены останки двух человеческих тел, по всей видимости, пожилого мужчины и молодой женщины. Есть основания полагать, что они были не местными. С момента их смерти прошло уже некоторое время; полиция подозревает, что имело место предумышленное убийство.

Этой информации, конечно, было слишком мало, чтобы насытить жаждавшую подробностей прессу, но это был какой-никакой жест доброй воли; к тому же Блэку и его людям и в самом деле было известно ненамного больше.

Фотографы тем временем сделали снимки главных действующих лиц этой истории и важнейших мест – моста над Гарденхолм-Линн, морга и обычного полицейского участка, неожиданно ставшего штабом расследования. Теперь информации у журналистов было достаточно, и они поспешили передать ее в редакцию для публикации в ближайшем номере, а Блэк и его команда получили небольшую передышку и возможность устроить стратегическое совещание – впервые с тех пор, как были обнаружены тела.

На этом вечернем совещании присутствовали профессор Глейстер, доктор Миллар, два местных врача, помощник лорда-адвоката Джок Кэмерон, главный констебль Блэк, детективы из Глазго и лучшие сотрудники Блэка. Никаких протоколов совещания не сохранилось – тогда еще и не предусматривалось никаких протоколов или реестров действий для подобных случаев, – но ясно, что главной проблемой, с которой столкнулось расследование, была идентификация тел. Глейстер и Миллар сделали в Моффате все, что могли; для дальнейшего исследования останков требовалось доставить их в полностью оборудованную лабораторию и остановить процесс стремительного разложения. Нужные ресурсы имелись только на кафедрах патологической анатомии университетов Глазго и Эдинбурга.

Лаборатория Глейстера находилась в университете Глазго; Эдинбург был немного ближе, но возглавлявший там лабораторию профессор Сидней Смит был за границей и какое-то время не мог помочь. Выбор был явно в пользу Глазго, однако Глейстер и Миллар в один голос утверждали, что эдинбургская лаборатория подойдет гораздо больше.

Позже Глейстер сказал, что решение было основано исключительно на расстоянии, но, возможно, тут он немного покривил душой. Глейстер знал, что главной задачей, стоящей перед ними, было сложить из найденных останков тела или хотя бы что-то их напоминающее. Это была работа для опытного анатома, и сложно было представить кандидатуру лучше, чем профессор Джеймс Купер Брэш, возглавлявший кафедру анатомии в Эдинбургском университете.

Рано утром следующего дня, в среду, 2 октября, содержимое двух коробок с надписями «№ 1» и «№ 2» погрузили в кузов полицейского фургона и отвезли в Эдинбург. Еще в течение многих лет после этого ходили слухи, что в Эдинбург зловонные части расчлененных тел везли автобусом или поездом. История о разложившейся человеческой голове, которую везли в бумажном пакете, – лишь одна из бессмертных легенд, связанных с «тайной моффатского ущелья».

На кафедре анатомии Эдинбургского университета содержимое ящиков номер один и номер два переместили в специально изготовленные металлические резервуары и залили раствором формалина, чтобы остановить процесс разложения. Теперь все было готово для того, чтобы лучшие судебные эксперты того времени взялись за кропотливую работу, результаты которой определили дальнейшее развитие целого ряда направлений криминалистики.

Глава 9
Жуткая работа

Далтон-сквер, 2, Ланкастер, 14–19 сентября 1935 года

В выходные 14–15 сентября 1935 года Ланкастер с его тихой размеренной жизнью стал вместилищем адского ужаса. С наступлением утра воскресенья, 15 сентября, перед доктором Ракстоном с ужасающей ясностью предстали последствия его действий. Ошеломленно глядя на неподвижные тела Беллы и Мэри, лежащие перед ним на лестничной площадке третьего этажа его дома, он уже решил сделать все возможное, чтобы замести следы и скрыть ужасное преступление, которое все еще казалось ему страшным сном.

Другого варианта для него не было. Гордость, честолюбие, а также не покидавшее его чувство, что он заслуживает лучшей судьбы, означали, что он попросту не может сдаться, признав свою вину. Это было не в его характере: ему всегда удавалось преодолевать все препятствия и предрассудки, с которыми он сталкивался. И эта ситуация ничем принципиально не отличалась, просто она требовала от него предельной концентрации усилий и как можно более эффективного использования профессиональных навыков.

Времени было мало. В голове Ракстона уже формировался план действий, но он знал, что ему нужно контролировать свою возбудимую натуру, сохранять спокойствие и тщательно продумывать каждый шаг. Стоит допустить ошибку – и ему конец.

Самая большая проблема заключалась в том, как избавиться от улик. Кровь уже сочилась из ран на голове Мэри на ковер – его тоже предстояло куда-то деть. Избавиться от тел тоже было непросто: их негде было закопать, негде было сжечь, а до моря, где можно было бросить их в воду, было слишком далеко. Более того, он едва мог сдвинуть их с места – Белла была такого же роста, как он сам, и ее тело было бы сложно даже спустить по лестнице, не говоря уже о том, чтобы засунуть в машину. У него оставалось всего несколько часов до наступления утра – нужно было думать быстро.

Ответ был очевиден. Те немногие убийцы, которые решают замести следы, избавляясь от тел своих жертв, естественно, склонны отдавать предпочтение знакомым и доступным им способам. Работники доставки или водители грузовиков, как правило, бросают своих жертв возле дорог и стоянок. Те, у кого есть доступ к земле, в большинстве случаев решат закопать тела. Ракстон был опытным хирургом, и, таким образом, у него были все необходимые навыки и инструменты, чтобы расчленить тела жертв и, что особенно важно, скрыть их личность – а он хорошо понимал, что это жизненно важно, если он хочет избежать правосудия.

Если бы его жертвы были незнакомцами, это не было бы так важно, но Ракстон знал, что для осуществления своего плана ему придется в ближайшие несколько дней заявить о пропаже Беллы и Мэри. Если их тела будут найдены и опознаны, это приведет прямо к нему.

Потом всплывут слухи об их сложных отношениях, местная полиция поднимет записи о бытовых ссорах, и он станет подозреваемым. Ракстон был достаточно самокритичен, чтобы понимать, что на допросе он может сломаться, не выдержав психологического давления, и чувствовал, что этого лучше избежать. А посему лучше всего сделать так, чтобы Белла и Мэри исчезли без следа – тогда он мог бы заявить, что они сбежали из дома в неизвестном направлении. В конце концов ажиотаж уляжется, полиция потеряет к поискам интерес, и он сможет спокойно продолжать заниматься своей медицинской практикой.

Теоретически все было просто: Ракстон в свое время препарировал множество трупов, и, хотя в последние годы у него было мало возможности попрактиковаться в хирургии, он не утратил своих навыков, и его хирургические инструменты всегда были наготове, чтобы он в любой момент мог использовать их в своем кабинете на втором этаже. В 1930-е годы врачи общей практики часто проводили рутинные хирургические процедуры, а для Ракстона хирургия и вовсе была первой любовью – он прекрасно оперировал и использовал любую возможность, чтобы попрактиковаться.

Приступая к своей ужасной работе, Ракстон знал, что сначала ему нужно обескровить тела, иначе кровь разольется повсюду, и ее будет невозможно отчистить. Его иногда привлекали в качестве врача для оказания помощи полиции на месте внезапной смерти или убийства, и он прекрасно осознавал возможности местных полицейских, которые в этом вопросе были малокомпетентны. Тем не менее в полиции графства Ланкашир было детективное подразделение, которое, безусловно, придет на помощь местным полицейским, поэтому он не мог позволить себе рисковать.

Но сначала нужно было покончить с делом.

Посмотрев на Беллу, он увидел, что искра жизни уже покинула ее. Ему уже много раз приходилось это видеть. В момент смерти и в течение нескольких минут после нее в теле еще сохраняется неуловимое присутствие жизни, которое трудно описать, но легко распознать, однажды увидев, – цвет кожи, мельчайшие движения глаз, последние намеки на дыхание. Но сейчас перед ним были мертвые глаза без всякого намека на жизнь, это был всего лишь еще один труп – такой же, как сотни других, которые ему приходилось видеть и вскрывать раньше.

Ракстону удалось полуволоком перетащить тело Беллы в ванную комнату, а затем, стараясь как можно меньше шуметь, уложить его в ванну. Сначала ему пришлось снять с тела одежду: это оказалось труднее, чем он думал, ведь этого ему во время обучения делать не приходилось. Пришлось немного помучиться, прежде чем удалось наполовину разрезать, наполовину снять с Беллы одежду, которую он планировал позже уничтожить – оставить ее в доме означало сразу выдать себя.

С него ручьями лился пот, он был измучен долгим днем бесконечного напряжения и вспышкой ярости, а впереди его ожидала долгая и трудная ночь. Он спустился в кабинет и перенес наверх хирургические ножи и скальпели. Все дело нужно было сделать наверху: нельзя было допустить, чтобы следы остались на нижнем этаже, где бывают посторонние люди.

Он бросил последний взгляд на тело Беллы, скорчившееся в ванне, и перешел к делу.

Как только сердце перестает биться и кровь перестает циркулировать, она начинает сворачиваться, а по мере охлаждения тела сгущается до вязкой консистенции. Ракстону нужно было действовать быстро, если он хотел выпустить всю кровь из тела Беллы. Открыв краны на полную мощность, чтобы смыть кровь, он надеялся, что все ее следы исчезнут в канализации.

Обдумывая лучший способ расчленить тело Беллы, он внезапно понял, что прошел точку невозврата. Это была душераздирающая мысль, которая заставила его на некоторое время остановиться. Прежде чем Ракстон сделал первый надрез, он мог бы еще отдаться на милость суда – возможно, к нему проявили бы снисхождение. Теперь, когда он осквернил тело Беллы, он не мог заявить о несчастном случае – пути назад не было.

От этой мысли он словно очнулся и принялся за дело. Нужно расчленить тела на части, которые легко будет транспортировать; более того, нужно удалить все особые приметы и характерные детали внешности. Это было жизненно важно – если какие-либо части останков будут найдены, они не должны дать ни малейшего представления об их происхождении.

В первую очередь он удалил половые органы, чтобы скрыть пол. Его инструменты были острыми, а в душе не было ни капли брезгливости; он делал такое и раньше, и у него уже не было эмоциональной привязанности к этому быстро остывающему трупу. Если бы у него был выбор, он оставил бы тела примерно на двенадцать часов – остывшая плоть была более твердой, ее было легче резать – но это был не вариант. Нельзя было терять ни минуты.

Он вырезал все органы из полости таза Беллы – в ванной делать это было крайне неудобно, и он проклинал тот факт, что у него нет хирургической пилы и более яркого освещения. Скальпелями и ножами для ампутации он пользовался регулярно, но вот пила ему ни разу не понадобилась со времен службы в армии.

Как только Ракстон убедился, что в полости таза не осталось никакого намека на женские половые органы, он аккуратно ампутировал ноги, сначала перерезав мышцы и сухожилия вокруг сустава, а затем отделив головку бедренной кости от тазовой впадины. Это оказалось тяжелее, чем он представлял себе по прежнему опыту, ведь бо́льшую часть тяжелой работы всегда выполняли ассистенты или служители морга. Не было у него и бесконечного запаса остро заточенных инструментов, которыми всегда обеспечены операционная или морг. Его ножи почти затупились, а сам он уже был измотан, прилив адреналина, на котором он работал, пошел на спад, и действовать так быстро уже не получалось. Было уже два часа ночи, и хотя он старался делать все как можно аккуратнее, его одежда была в пятнах крови, а впереди у него было еще семь или восемь часов напряженной работы. О сне не могло быть и речи, поэтому он перекусил тем, что было на кухне, и продолжил свою мрачную ночную работу.

После удаления гениталий ему еще предстояло многое сделать, чтобы скрыть пол своей жертвы: он отрезал груди Беллы, но понял, что их удаление само по себе было подсказкой. Единственный выход – содрать кожу с туловища.

Ему уже приходилось раньше, в бытность студентом, снимать кожу с анатомических образцов, но сейчас все было по-другому: те медицинские образцы были обработаны консервантами, и с ними было легко работать на специальном столе. А тело Беллы было еще теплым, что затрудняло снятие кожи, да к тому же ее положение в тесной ванне делало эту задачу почти неосуществимой. И все же, в конце концов, ему удалось срезать кожу – правда, не целиком, как он намеревался, а рваными полосами, на которых оставались куски плоти.

Глядя на кровавый хаос, царивший в его прежде идеально чистой и аккуратной ванной, Ракстон на мгновение замер в ужасе. Очнувшись от оцепенения и жалости к себе, он как можно лучше наточил ножи и начал удалять гортань Беллы. Мало кто знает, что у мужчин гортань на треть больше, чем у женщин; оставлять ее на месте было нельзя, так как она стала бы очевидным указанием на пол жертвы для любого патологоанатома. Он также осознавал, что сам факт удаления гортани указывает на знания и опыт того, кто это сделал, но это было менее рискованно, чем оставлять такие очевидные признаки половой принадлежности.

Затем наступила самая сложная часть – нужно было отделить голову Беллы, что было тяжело как эмоционально, так и физически. Даже с удаленными конечностями человеческое тело сохраняет сходство с человеческим; без головы тело окончательно теряет узнаваемый вид и становится просто грудой плоти и костей.

Собрав все силы, он принялся перерезать шейные позвонки – это было трудно сделать с помощью маленького хирургического ножа, но другого Ракстон и не ожидал: Белла была жесткой, бескомпромиссной женщиной при жизни, такой она осталась и в смерти.

Когда в конце концов голова была удалена, следующей задачей было сделать так, чтобы на ней не осталось никаких отличительных черт внешности. Он удалил нос, губы, уши, волосы вместе с кожей головы, срезал щеки, а характерные передние зубы вырвал, как и другие зубы, в которых были пломбы. Когда он закончил, остался только окровавленный череп, в котором совершенно невозможно было узнать Беллу Ракстон.

Но и это было еще не все. У Беллы были заметно толстые лодыжки, а это означало, что с ее голеней нужно было срезать плоть. Кроме того, нужно было удалить с тела все родинки и шрамы, а также срезать отпечатки пальцев.

Ракстон изучал последние разработки в области дактилоскопии и знал, что у крупных полицейских подразделений есть методы снятия отпечатков пальцев с предметов, к которым прикасался субъект. Он не надеялся, что удастся стереть все следы Беллы с поверхностей в доме и машине, но он мог удалить сами ее отпечатки пальцев. Он еще раз заточил ножи и результатом своей работы остался доволен.

Наконец нужно было что-то делать с ногами Беллы. У нее была заметная деформация большого пальца правой стопы. Это всегда раздражало Ракстона, потому что нарушало симметрию ее ног; кроме того, для него это было видимое проявление небрежности и недисциплинированности Беллы – у нее вечно не находилось времени подобрать правильную обувь! Удаление такой шишки на ноге – работа для настоящего специалиста, но Ракстон уже делал такое раньше; более того, это была одна из рутинных хирургических операций, которые он выполнял регулярно.

Тем не менее, когда он осторожно принялся срезать шишку на суставе, скальпель соскользнул и порезал ему руку. Рана получилась глубокая и болезненная. Для хирурга это была непростительная ошибка, результат элементарной небрежности; мучаясь от жгучей боли и глядя, как его собственная кровь смешивается в ванне с кровью Беллы, он ругал себя на чем свет стоит, проклиная свою слабость.

Зажав рану здоровой рукой, чтобы остановить кровотечение, Ракстон сполз на кафельный пол маленькой ванной. Кое-как поднявшись на ноги, он вдруг увидел себя в зеркале над раковиной. Респектабельный, ухоженный доктор с безукоризненными манерами исчез – из зеркала на него смотрел изможденный, всклокоченный человек с бледным вспотевшим лицом и налитыми кровью глазами. Посмотрев на себя со стороны, Ракстон вдруг с ужасающей ясностью осознал: перед ним человек в состоянии тяжелого шока, человек на пределе своих возможностей, который с большой долей вероятности может совершить еще не одну ошибку.

Такая самодиагностика вернула Ракстона к реальности. Он понял, что для того, чтобы выжить, ему нужно взять себя в руки. И первое, что нужно сделать, – это остановить кровь, взяв бинты в кабинете на втором этаже. Перешагнув через тело Мэри, все еще лежавшее на лестничной площадке, он отметил, что ее кровь продолжает течь на ковер – вот еще одна проблема, которую ему придется решить.