Текст книги "Восстание в пустыне"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vosstanie-v-pustyne-285025.jpg)
Автор книги: Томас Эдвард Лоуренс
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)
Прежде чем мы достигли ее отдаленных склонов, почва внезапно перешла в глиняную впадину, в которой находился глубокий темный пруд. Это и были источники Абу-Зерейбата – цель нашей поездки, которые Фейсал назначил местом для лагеря. Там мы остановили верблюдов; рабы разгрузили их и разбили палатки.
Без всякого предупреждения и пышности в палатку Фейсала вошел шериф Медины Насир. Фейсал вскочил, обнял его и повел к нам. Насир производил великолепное впечатление. Он являлся предвестником дела Фейсала, человеком, чей выстрел в Медине прозвучал первым и чей выстрел у Муслимие возле Алеппо оказался последним в тот день, когда турки попросили перемирия, – и за все это время о нем нельзя было сказать ни единого дурного слова. Тогда ему было около двадцати семи лет.
На следующий день мы встали поздно, желая отдохнуть как следует перед необходимым долгим разговором. Фейсал вынес его на своих плечах. Насир поддержал Фейсала, как второй по чину, а братья Бейдави сели рядом, чтобы помочь советом.
Мы запаздывали уже на два дня против срока, обещанного флоту, и Ньюкомб решил этой ночью выступить вперед к Хаббану. Там он должен будет встретиться с Бойлем и объяснить ему, что мы не успеем к назначенной встрече с «Гардингом», но хотели бы, чтобы последний вернулся туда же к 24 января, когда и мы должны прибыть и будем испытывать острую нужду в воде. В его задачу входило также решить на месте, не следует ли отложить морскую атаку до 25 января, дабы сохранить выработанный план.
Ранним утром мы выступили в путь к вади Гамд. Был холодный день, суровый северный ветер дул нам в лицо. Во время нашего пути мы слышали перемежающуюся тяжелую стрельбу со стороны Ваджха и боялись, что флот, потеряв терпение, открыл действия без нас.
Прибыв к Хаббану, мы, к нашей радости, нашли там, как было условлено, «Гардинг», выгружавший воду на берег.
Я отправился на борт и узнал, что морская атака была выполнена, как если бы уже прибыли сухопутные войска, так как Бойль опасался, что в случае его дальнейшего ожидания турки могут скрыться.
Несомненным фактом являлось, что в тот день, когда мы достигли Абу-Зерейбата, турецкий губернатор Ахмед Тефик-бей привел в готовность гарнизон, заявив, что он станет защищать Ваджх до последней капли крови. В сумерках же он сел на своего верблюда и ускакал к железной дороге с немногими своими людьми, подготовившими его бегство. Оставшиеся двести человек пехоты решили продолжать брошенные им действия против десанта, но на каждого из них приходилось по три противника, а морская канонада была слишком сильна, чтобы они могли использовать свои удобные позиции. По имевшимся на «Гардинге» сведениям, сражение еще не закончилось, но город Ваджх уже был занят моряками и арабами.
Эти благоприятные слухи воодушевили армию, устремившуюся вскоре после полуночи к северу. К рассвету мы привели ряды в порядок, встречая разбитые отряды турок, один из которых оказал некоторое сопротивление.
Было приятно смотреть на наших ловких смуглых людей в залитой солнцем песчаной долине, с бирюзовыми пятнами соленой воды посередине в виде фона, на котором выделялись малиновые знамена в руках двух знаменосцев. Они шли впереди в мертвом молчании упругим, широким шагом, делая в час почти по шесть миль, и без единого выстрела достигли горного кряжа и взобрались на него. И мы узнали, что все уже закончено до нас силами флота и высаженных им десантов.
Тактика и политика
В Каире разгоряченные власти обещали нам золото, винтовки, мулов, много пулеметов и горных орудий, но последних, разумеется, нам так никогда и не послали. Вопрос об орудиях являлся вечным мучением, так как турецкая артиллерия намного превосходила нас.
Мы получили большое подкрепление в лице Джафар-паши, багдадского офицера из турецкой армии. Прослужив с отличиями в германской и турецкой армиях, он был послан Энвером[35]35
Энвер-паша (1881–1922) – один из вождей турецких реформаторов начала XX столетия, с 1908 года военный министр Турции. После поражения в войне и прихода к власти Кемаля покинул Турцию. Закончил жизнь в восточной Бухаре, где в 1922 году возглавил восстание басмачей против большевиков.
[Закрыть], чтобы организовать войска шейха Сенусси. Он прибыл туда на подводной лодке, превратил диких людей во внушительную силу и проявил тактические способности в двух битвах против англичан. Затем его взяли в плен и заключили в Каирскую цитадель с прочими пленными офицерами.
Однажды ночью он бежал оттуда, пользуясь веревкой, сделанной из разорванного на полосы одеяла, но веревка оборвалась под тяжестью его тела, и при падении он повредил себе лодыжку. Его вновь захватили в беспомощном состоянии. В больнице он дал честное слово, что не убежит, и был выпущен на свободу после того, как заплатил за изодранное одеяло.
Но однажды он прочел в какой-то арабской газете о восстании шерифа и о казни турками многих выдающихся арабских националистов, являвшихся его друзьями, и понял, что сочувствовал неправому делу. Фейсал, разумеется, уже слышал о нем и решил назначить его главнокомандующим своими регулярными войсками, переформирование которых являлось сейчас нашей главной задачей.
В Каире находились Хогарт, Джордж Ллойд[36]36
Ллойд Джордж (1863–1945) – в дальнейшем (с 1925 года) британский верховный комиссар в Египте.
[Закрыть], Сторрс, Дидс и множество наших старых друзей. Круг доброжелателей арабского дела в их среде поразительно расширился. Сэр Арчибальд Мюррей[37]37
Арчибальд Мюррей – командующий британскими войсками, предназначенными для обороны Египта и последующего наступления на Палестину. В 1917 году будет отстранен от должности.
[Закрыть] внезапно понял, что против арабов сражается больше турецких войск, чем с ним самим, и начал припоминать, что он всегда относился благосклонно к восстанию арабов. Адмирал Вэмисс был исполнен такой же готовности оказать помощь, как в наши тяжелые дни возле Рабега. Сэр Реджинальд Вингейт, верховный комиссар в Египте, был счастлив успехом дела, которое он поддерживал уже в течение многих лет.
Я вернулся в Ваджх в интересное время. Мы приводили наш лагерь в порядок. Так как, согласно обычаю, лагерь раскидывался на большом пространстве, моя жизнь протекала в постоянном движении взад и вперед: в палатку Фейсала, в английские палатки, к палаткам египтян, в город, в порт, на радиостанцию. Я целый день без устали ходил по этим тропинкам в сандалиях или босиком, закаляя свои ноги, медленно привыкая ходить без особого труда по острому и горячему грунту и готовя свое тело к более трудным испытаниям.
Арабы недоумевали, почему у меня не было лошади, и я заставлял их ломать головы непонятными рассказами о закалке тела или убеждал их, что я охотнее хожу пешком, чем езжу верхом, из сострадания к животным: и то и другое соответствовало истине. Что-то оскорбительное, неприятное для моей гордости поднималось во мне при виде этих низших форм жизни. Их существование набрасывало тень рабства на человеческий род, даже на отношение Бога к нам, и пользоваться этим казалось мне позорным. То же испытывал я при виде негров, которые игрой на тамтаме доводили себя до исступления. Их лица, сильно отличаясь от наших, были еще терпимы, но непереносимо было то, что они совершенно походили на нас своим телосложением.
Между тем Фейсал день и ночь был занят политикой – область, в которой никто из нас не мог ему помочь. С другой стороны, население развлекало нас парадами, состязаниями в стрельбе и триумфальными шествиями. При этом бывали приключения. Одна партия, играя за нашей палаткой, однажды наткнулась на бомбу, брошенную с гидроплана, – память о взятии города Бойлем. Взрыв разорвал арабов, разбросав их члены по лагерю, покрыв парусину багровыми брызгами, которые скоро стали буро-коричневыми, затем совсем выцвели. Фейсал приказал заменить палатки новыми, а окровавленные уничтожить – бережливые рабы выстирали их. В другой раз загорелась палатка, и трое из наших гостей получили ожоги. Весь лагерь сбежался и со смехом смотрел на потухающий огонь, а затем мы со стыдом стали лечить их ожоги. Еще через день шальной пулей была ранена лошадь и многие палатки оказались пробитыми насквозь.
Однажды вечером племя аджейль взбунтовалось против своего командира Ибн Дахиля за то, что он часто штрафовал их и слишком сурово сек. С воем и выстрелами они напали на его палатку, вытащили из нее вещи и избили слуг. Но это не успокоило их ярости. Они вспомнили Янбу и пошли резать клан атейба. С нашего холма Фейсал увидел их факелы, побежал туда босиком и уложил палашом четырех человек. Его гнев задержал их, а в это время рабы и всадники, взывая о помощи, скатывались вниз с холма с проклятиями, стреляя и нанося удары кинжалами. Один из них дал Фейсалу лошадь, с которой тот уложил нескольких зачинщиков, а мы стрельбой разогнали остальное скопище. Всего было убито двое и ранено тридцать человек. Ибн Дахиль на следующий день подал в отставку.
Фахри-паша своими операциями все еще играл нам на руку. Он занимал укрепленную линию вокруг Медины лишь на таком расстоянии, чтобы сделать для арабов невозможным обстреливать город (подобная попытка никогда не предпринималась и даже не замышлялась). Остальные турецкие войска были расположены вдоль железной дороги сильными гарнизонами, занимая все станции между Мединой и Тебуком, на которых имелась вода. К тому же часть сил находилась в промежутках между этими гарнизонами, чтобы ежедневные патрули могли обеспечить безопасность пути. Короче говоря, он прибегал к самым глупым способам обороны железнодорожной линии, какие только можно себе представить. Гарланд уж выступил на юго-восток от Ваджха, а Ньюкомб – на северо-восток, чтобы взрывчатыми веществами пробить в ней бреши. Они разбирали рельсы и мосты и подкладывали автоматические мины под проходящие поезда.
Арабы уже перешли от сомнений к неистовому оптимизму и обещали образцово справляться со своим делом. Фейсал завербовал большую часть племени билли, что сделало его владыкой Аравии от железной дороги до моря. Людей племени джухейна он послал к Абдулле в вади Аис. Уже сейчас он мог бы расправиться с Хиджазской железной дорогой, но я попросил его сперва задержаться в Ваджхе и вызвать движение между остальными племенами, чтобы в будущем наше восстание могло расшириться и угрожать железной дороге от Тебука (нынешней границы нашего влияния) к северу до Маана.
Со своими северными соседями, племенем ховейтат, обитавшим у прибережья, в свое время он уже начинал переговоры. Сейчас же мы послали гонца к племени бени-атийе, сильному народу, живущему на северо-востоке. Глава его, шейх Аси Ибн Атийе, прибыл к нам и присягнул в верности. Он предоставил нам свободу в передвижении по территории, занятой его племенем.
Дальше жили различные племена, покорные великому эмиру клана руалла Нури Шаалану, который после шерифов Ибн Сауда и Ибн Рашида являлся четвертым из непрочных князей пустыни[38]38
Под властью Ибн Сауда и Ибн Рашида находились центр и восток Аравийского полуострова, Нури Шаалана – северо-запад. Наиболее сильным аравийским владыкой считался шериф Мекки, правивший Хиджазом.
[Закрыть].
Нури был стариком и уже в течение тридцати лет управлял своим племенем анейзе. Его линия являлась старшей из руалла, но у Нури не было никакого превосходства перед другими сородичами ни по рождению, ни по любви к нему племени. Отважным бойцом он также не был.
Свое главенство он приобрел только силой характера. Чтобы добиться его, Нури убил двух своих братьев. Позднее он присоединил к своим сторонникам племя шерари и ряд других, и для всех их его слово являлось абсолютным законом. Он совершенно не применял льстивой дипломатии рядовых шейхов: его слово прекращало всякое несогласие с ним. Все боялись его и безропотно ему подчинялись. Чтобы использовать дороги, идущие через владения Нури, мы должны были добиться его благоволения.
К счастью, это было не трудно. Фейсал обеспечил себе его согласие много лет назад и упрочил его беспрерывными дарами из Медины и Янбу. Сейчас Фаиз эль-Гуссейн поехал из Ваджха к Нури и по пути столкнулся с Ибн Дагми, одним из старшин руалла, направлявшимся к нам с приятным даром из нескольких сотен хороших вьючных верблюдов.
Нури, конечно, еще поддерживал дружеские отношения с турками. Он зависел от рынков Дамаска и Багдада, и, если бы против него возникло подозрение, турки могли в течение трех месяцев уморить с голоду его племя. Мы знали, что, когда наступит нужный момент, он окажет нам вооруженную помощь, но до тех пор он был готов на все, исключая разрыв с турками.
Его благосклонность открывала для нас Сирхан, знаменитую столбовую дорогу, места для стоянок и цепь водных скважин, которые простирались от оазиса Джофа, столицы Нури на юго-востоке, на север к Азраку и вплоть до гор Джебель-Друз в Сирии. Нам необходима была свобода передвижения по Сирхану, чтобы достигнуть палаток племен восточного ховейтата, знаменитого клана абу-тайи, главой которого был шейх Ауда, величайший боец в Северной Аравии. Только при посредстве Ауды могли бы мы склонить племена от Маана до Акабы[39]39
Акаба – порт в заливе того же названия, на границе между Аравией и Синайским полуостровом.
[Закрыть] в нашу пользу настолько, чтобы они помогли нам захватить у турецких гарнизонов Акабу и ее горы. Только при его активной поддержке мы могли рискнуть выступить из Ваджха в долгий путь к Маану. После дней, проведенных нами в Янбу, мы пламенно желали и пытались привлечь его к нашему делу.
В Ваджхе мы сделали большой шаг вперед: Ибн Заал, двоюродный брат Ауды и военный руководитель клана абу-тайи, прибыл туда 17 февраля, которое во всех отношениях оказалось для нас счастливым днем.
На рассвете приехали пять старшин племени шерари из пустыни на восток от Тебука и привезли в подарок яйца аравийских страусов. За ними рабы ввели Даиф-Аллаха из клана абу-тайи, двоюродного брата Хамда Ибн Джази, верховного властелина племени центральный ховейтат плоскогорья Маана. Центральный ховейтат был многочисленным и мощным племенем великолепных бойцов. Однако на почве старинных споров между Аудой и Хамдом они являлись кровными врагами своих родичей, кочевого племени абу-тайи. Мы с гордостью внимали их приветствиям, отмечая про себя недовольство ховейтат тем, что они снаряжены для нашего намеченного наступления на Акабу хуже, чем племя абу-тайи.
Следом за ними прибыл родич Наввафа, старшего сына Нури Шаалана, с кобылой, присланной в дар Наввафом Фейсалу. Люди племен шаалан и джази, находясь во вражде, смотрели друг на друга злыми глазами. Поэтому мы разделили их и наспех устроили для гостей особый лагерь. После руалла возвестили о прибытии старшины племени абу-тагейт, оседлого клана ховейтат с прибрежья. Он передал изъявления покорности от имени своего племени и привел военную добычу из Дабы и Мовейлле, двух последних турецких постов на Красном море. Ему освободили место на ковре Фейсала и выразили горячую благодарность за деятельность его племени.
В полдень прибыл Ибн Заал с десятью другими главными последователями Ауды. Он дважды поцеловал руку Фейсала, один раз за Ауду, другой раз за самого себя, и, сев позади, объявил, что он послан от Ауды, чтобы приветствовать Фейсала и получить от него новые приказы. Фейсал политично сдержал внешние проявления радости и степенно представил Ибн Заала его кровным врагам из племени джази-ховейтат. Ибн Заал сухо поздоровался с ними.
Позднее мы долго беседовали с ним наедине и отпустили Ибн Заала с богатыми дарами, еще более богатыми обещаниями и личным посланием Фейсала к Ауде, где тот говорил, что его душа не успокоится, пока он не увидится с Аудой лицом к лицу в Ваджхе. У Ауды была большая военная слава, но для нас он являлся неизвестной величиной, а в таком жизненно важном вопросе, как Акаба, мы не могли позволить себе допустить промаха. Он должен был приехать, чтобы мы могли оценить его и построить планы на будущее обязательно в его присутствии и при его помощи.
Когда солнце опускалось за море и повеяла вечерняя прохлада, от горных хребтов, скрывающих Абу-Зерейбат, отделилась большая кавалькада и направилась к нам. Впереди нее ехал шериф Шакир, столь поразивший меня в Джидде, приехавший из лагеря шерифа Абдуллы в вади Аис, вблизи Медины, чтобы навестить Фейсала.
Шакир был принцем крови в глазах многочисленного племени, у которого его езда верхом (он был подобен кентавру, когда сидел на лошади), его стрельба, смелость, легкомыслие, богатство – все в одинаковой мере вызывало удивление.
В свою очередь, Шакир разыгрывал из себя бедуина. Его простая одежда, простой образ жизни, его манеры – все в нем было как у кочевника, даже его внешность: от мозолистых ног до заплетенных волос. Его волосы были настоящими волосами бедуина – с густым и разнообразным населением.
– Только скряга может претендовать на всю свою голову, – шутил Шакир.
За исключением столь счастливых событий в остальном этот день не отличался существенно от обычного дня. Мой дневник распух от потока новостей. Дороги к Ваджху кишели гонцами, добровольцами и великими шейхами, направлявшимися сюда, чтобы присягнуть в верности.
Фейсал торжественно приводил новых приверженцев к присяге на Коране:
«Ждать, если он ждет, идти вперед, если он идет вперед, не проявлять покорности ни одному турку, быть благожелательными ко всем, кто говорит по-арабски, и ставить независимость выше жизни, семьи и всего имущества».
Он также начал сзывать их одновременно и в своем присутствии улаживать распри между родовыми врагами. В течение двух лет Фейсал стремился собрать воедино бесчисленные крошечные единицы, составлявшие арабский народ, втягивая их в свой единственный замысел – начать войну против турок. Всюду, где бы он ни проезжал, он не оставлял ни одной кровавой распри неулаженной и постепенно стал высшей судебной инстанцией, окончательной и бесповоротной для западных арабов.
Он выказал себя достойным этой миссии. Он никогда не проявлял излишней уступчивости, точно так же как не принимал шагов, которые могли бы вызвать замешательство. Никогда ни один араб не оспаривал его мнения, но все прибегали к его мудрости и компетенции в делах племен. Благодаря умению терпеливо разбираться в том, кто прав, кто виноват, благодаря своему такту и замечательной памяти он пользовался авторитетом у всех кочевников от Медины до Дамаска и даже за их пределами. Он был признан силой, выходящей за пределы своего племени, стоящей выше племенных вождей и всякого соперничества. Арабское движение стало национальным в лучшем значении этого слова, так как оно сплотило всех арабов и отвлекло их от узких частных интересов.
Бедуины – странный народ. Англичанин может жить с ними только в том случае, если обладает безграничным и бездонным, как море, терпением. Это были настоящие рабы своих привычек, без всяких устоев, запоем пьющие кофе, молоко и воду, любители тушеного мяса и бесстыдные попрошайки табака. Они неделями мечтали о половых наслаждениях, а следующие за ними дни проводили, возбуждая себя и своих слушателей эротическими рассказами. При благоприятствующих условиях они жили бы исключительно чувственной жизнью. Их сила была силой мужчин, огражденных от искушений в силу географических условий: бедность Аравии сделала их простыми, воздержанными и выносливыми. В условиях цивилизованной жизни они, как дикари, не устояли бы перед ее темными сторонами: скупостью, развратом, жестокостью, хитростью и обманом; и, как дикари, они сугубо страдали бы от этого, так как не имели бы противоядия.
Как только они догадывались, что мы хотим управлять ими, они становились упрямыми или уходили прочь. Если же мы понимали их и предоставляли им возможность делать то, что им хотелось, они готовы были идти за нас в огонь и в воду. Трудно было бы сказать, окупались ли достигнутыми результатами положенные на них труды. Англичане, привыкшие к более крупным достижениям, не могли и, конечно, не стали бы тратить время и силы, которые каждый день расточали шейхи и эмиры на такое пустое дело. Однако понять арабов было легко, ум их был подчинен тем же законам логики, что и наш, и не было ни основания, ни оправдания, кроме нашей лени и невежества, считать их непонятными и трудно разгадываемыми и оставлять их неисследованными.
Между тем мы крепко укрепились в Ваджхе. Алленби[40]40
Генерал Эдмунд Алленби сменил на посту главнокомандующего союзной армией в Египте Мюррея, потерпевшего несколько неудач при наступлении на город Газа.
[Закрыть] прислал нам два бронированных автомобиля «Роллс-Ройс», ветеранов похода генерала Смуттса в Германскую Восточную Африку[41]41
Имеются в виду боевые действия в Германской Восточной Африке (ныне Танзания), происходившие в 1914–1918 годах. К концу 1916 года немецкие отряды были оттеснены на юг колонии, после чего значительная часть английских соединений и техники была переброшена на другие театры военных действий. Южноафриканский генерал Смуттс некоторое время командовал главными силами англичан, наступавшими на контролируемые германцами территории со стороны Кении.
[Закрыть].
Янбу был очищен от последних солдат и складов. Рабег также оставался покинутым. Оттуда прилетели аэропланы, которые были введены в состав нашей армии. Вслед за ними на судах прибыли египетские войска с полковником Джойсом, капитаном Гослеттом и штабом из Рабега.
Полковник Ньюкомб и капитан Горнби находились впереди, разрушая круглые сутки железнодорожный путь почти собственными руками. Все, казалось, шло к лучшему, когда однажды в полдень Сулейман, доверенное лицо по приему гостей, вбежал в палатку и пошептался с Фейсалом, который повернулся ко мне с сияющими глазами, пытаясь сохранять спокойствие, и произнес:
– Ауда здесь.
– Ауда абу-Тайи? – воскликнул я, и в этот момент полог палатки поднялся, раздался глубокий голос, певуче произносивший приветствия нашему владыке, повелителю правоверных, и вошел высокий, сильный человек с жестоким лицом – страстным и трагическим. Это был Ауда, а за ним следовал его сын Мухаммед, одиннадцати лет от роду, на вид еще ребенок.
Фейсал вскочил с ковра. Ауда схватил его руку и поцеловал ее. Глядя друг на друга, они отошли на шаг или на два в сторону – совершенно непохожие друг на друга, типичные для всего, что было лучшего в Аравии: Фейсал – пророк и Ауда – воин, являвшиеся совершенством в своей области и сразу понявшие и понравившиеся друг другу.
Они сели. Фейсал представил нас одного за другим, и Ауда краткими словами, казалось, характеризовал каждого.
Мы уже многое слышали об Ауде и твердо рассчитывали занять с его помощью Акабу. И через минуту, увидав силу и прямолинейность этого человека, я знал, что мы достигнем нашей цели.
У нас собралась веселая компания: Несиб, Фаиз, Мухаммед эль-Дейлан, хитрый родич Ауды, его племянник Заал и шериф Насир, отдыхавший в Ваджхе в течение нескольких дней между двумя походами. Я рассказывал Фейсалу необыкновенные истории о лагере Абдуллы. Внезапно Ауда вскочил на ноги с громким восклицанием: «Да сохранит меня Бог!» – и бросился прочь из палатки. Мы уставились друг на друга. Снаружи раздался громкий стук. Я выбежал, чтобы узнать, что он означает, и нашел Ауду прислонившимся к скале и камнем разбивающим в куски свои искусственные зубы.
– Я забыл, – объяснил он, – что мне их дал Джемаль-паша[42]42
Джемаль-паша (1872–1922) – один из вождей младотурецкой партии и морской министр Турции. Руководил операциями на территориях, населенных арабами Аравии (Сирия, Палестина, Хиджаз).
[Закрыть]. Я ел хлеб своего господина турецкими зубами.
К несчастью, своих зубов у него было мало, и есть с этих пор мясо, которое он очень любил, стало для него мучением. Он почти голодал, пока мы не взяли Акабу и сэр Реджинальд Вингейт не прислал ему дантиста из Египта, чтобы тот сделал тому зубы из материала его союзников.
Ауда был одет очень просто и носил красное мосульское головное покрывало. Ему можно было дать свыше пятидесяти лет, и его черные волосы серебрились, но он все еще был силен и статен, гибок, и сухощав, и деятелен, как молодой человек. Очертания его лица были великолепны. На этом лице лежала печать искреннего горя, омрачившего всю его жизнь и вызванного смертью в бою его любимого сына Аннада, разбившей его мечту передать будущим поколениям величие имени абу-Тайи. У него были большие выразительные бархатные глаза.
Благодаря своему великодушию он никогда не мог разбогатеть, несмотря на добычу от сотен набегов. Он был женат двадцать восемь раз, был ранен тринадцать раз. Он собственноручно убил в бою семьдесят пять арабов, но ни одного вне поля сражения. О числе убитых им турок он не мог дать отчета: они не входили в его счет. Люди его племени стали при нем первыми бойцами пустыни, полными отчаянной отваги и чувства превосходства над другими, но благодаря его воинственности число этих бойцов уменьшилось: в течение тридцати лет из тысячи двухсот человек осталось около пятисот.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?