Текст книги "Власть меча"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vlast-mecha-78706.jpg)
Автор книги: Уилбур Смит
Жанр: Зарубежные приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Манфред в поисках сочувствия посмотрел на да Сильву, но он знал, что с отцом лучше не спорить.
– Прими руль, – велел Лотар старому моряку и сел рядом с сыном за небольшой стол для карт.
– Не арифметика, – покачал он головой. – Сегодня английский.
– Ненавижу английский! – яростно заявил Манфред. – Ненавижу английский и ненавижу англичан.
Лотар кивнул.
– Да, – согласился он. – Англичане наши враги. Всегда были и всегда будут врагами. Поэтому мы и должны овладеть их оружием. Мы должны знать их язык, чтобы, когда придет время, использовать его против них.
Впервые за весь день он заговорил по-английски. Манфред начал отвечать на южно-африканском диалекте голландского, африкаансе, который лишь недавно был признан самостоятельным языком и получил статус государственного языка Южно-Африканского Союза за год до рождения Манфреда. Лотар остановил его, подняв руку.
– По-английски, – укоризненно сказал он. – Говори только по-английски.
Они работали около часа, читали вслух Библию в английском варианте короля Якова и номер «Кейп таймс» двухмесячной давности; потом Лотар продиктовал сыну страницу. Манфред, трудясь над диктантом на чужом языке, ерзал, хмурился, грыз карандаш и наконец не сдержался.
– Расскажи о дедушке и о клятве! – попросил он.
Лотар улыбнулся.
– Хитрая мартышка! Лишь бы не работать.
– Пожалуйста, па!
– Да я уже сто раз рассказывал.
– Расскажи еще раз. Сегодня особенный день.
Лотар через окно рубки взглянул на драгоценный серебряный груз. Парень прав, сегодня особенный день. Сегодня после пяти лет труда он наконец свободен от долгов.
– Ну хорошо, – кивнул он. – Расскажу, но по-английски.
И Манфред с энтузиазмом захлопнул сборник упражнений и склонился к столу, его янтарные глаза сверкали в ожидании.
Рассказ о великом восстании повторялся так часто, что Манфред знал его наизусть и исправлял любые отклонения от оригинала или напоминал отцу о пропущенных подробностях.
– Что ж, – начал Лотар, – когда английский король Георг V в 1914 году предательски объявил войну германскому кайзеру Вильгельму, мы с твоим дедом знали, в чем наш долг. Мы попрощались с твоей бабушкой…
– Какого цвета были волосы у моей бабушки? – спросил Манфред.
– У твоей бабушки, красивой и благородной немецкой женщины, волосы были цвета спелой пшеницы на солнце.
– Точно как мои, – подсказывал отцу Манфред.
– Точно как твои, – улыбнулся Лотар. – И мы с дедушкой сели на боевых коней и присоединились к генералу Марицу и его шестистам героям на берегах Оранжевой реки, где генерал собирался выступить против старого Слима, Янни Сматса.
Слово «слим» на африкаансе означает «предатель» или «изменник», и Манфред энергично кивнул.
– Дальше, па, дальше!
Когда Лотар дошел до описания первой битвы, в которой войска Янни Сматса с помощью пулеметов и артиллерии разгромили повстанцев, глаза мальчика затуманила печаль.
– Но вы сражались как черти, правда, па?
– Мы сражались отчаянно, но врагов было слишком много, и у них были большие пушки и пулеметы. Твоего деда ранило в живот. Я положил его на лошадь и увез с поля боя.
На глазах мальчика засверкали крупные слезы.
– Умирая, твой дедушка достал из седельной сумки, на которой лежал головой, старую черную Библию и заставил меня дать на этой книге клятву.
– Я знаю клятву, – перебил его Манфред. – Можно, я ее скажу?
– Говори, – согласился Лотар.
– Дедушка сказал: «Обещай мне, сын мой, обещай, положив руку на эту книгу, что война с англичанами никогда не кончится».
– Да, – кивнул Лотар. – Я дал умирающему отцу эту торжественную клятву.
Он взял руку мальчика и крепко сжал.
Настроение разрушил старый да Сильва; он закашлялся, отхаркиваясь, и плюнул через окно рубки.
– Стыдись: ты забиваешь мальчику голову ненавистью и смертью, – сказал он, и Лотар резко встал.
– Попридержи язык, старик, – предупредил он. – Это не твое дело.
– Хвала Святой Деве, – проворчал да Сильва, – ибо это настоящая дьявольщина.
Лотар нахмурился и отвернулся от него.
– Манфред, на сегодня достаточно. Убери книги.
Он вышел из рубки и поднялся на ее крышу. Удобно устроившись у комингса, достал из верхнего кармана длинную черную сигару, откусил кончик, выплюнул его за борт и похлопал по карманам в поисках спичек. Мальчик высунул голову из-за комингса и, когда отец не отослал его (иногда Лотар бывал мрачен и хотел остаться один), подобрался и сел рядом.
Лотар ладонями защищал от ветра огонек спички; он глубоко затянулся, потом поднял спичку, и ветер тут же погасил ее. Лотар бросил спичку за борт и небрежно положил руку на плечо сына.
Мальчик вздрогнул от удовольствия – отец не баловал его лаской – и замер, едва дыша, чтобы не испортить мгновение.
Маленький флот приблизился к суше и обогнул северный рог залива. Вместе с кораблями возвращались морские птицы; эскадрильи желтогорлых бакланов длинными прямыми вереницами летели над туманно-зеленой водой, закатное солнце золотило их и словно зажигало высокие бронзовые дюны, которые горным хребтом вздымались над невзрачной группой зданий на самом берегу залива.
– Надеюсь, Виллем сообразил разогреть бойлеры, – сказал Лотар. – Работы хватит на всю ночь и на весь завтрашний день.
– Нам не удастся законсервировать всю эту рыбу, – прошептал Манфред.
– Да, большую часть придется переработать в рыбий жир и рыбную муку…
Лотар вдруг замолчал и посмотрел через залив. Манфред видел, как напрягся отец; к отчаянию мальчика, Лотар убрал руку с его плеча и заслонил глаза.
– Проклятый дурак! – проворчал он.
Острый глаз охотника разглядел бойлерную фабрики. Дыма над ней не было.
– Какого дьявола, что там происходит? – Лотар вскочил и стоял, легко удерживая равновесие на шаткой палубе. – Ему потребуется пять-шесть часов, чтобы разжечь бойлеры, а рыба тем временем начнет портиться. Черт побери!
Лотар в гневе спустился в рубку. Схватив туманный горн, чтобы предупредить фабрику, он рявкнул:
– На деньги от этой рыбы я куплю новый беспроволочный аппарат Маркони, чтобы можно было говорить с фабрикой, когда мы в море; тогда такого никогда больше не произойдет. – Он замолчал, продолжая смотреть на берег. – Да что там творится?
Лотар схватил бинокль со шкафчика рядом с панелью управления и навел на резкость. Они были уже достаточно близко, чтобы разглядеть небольшую толпу, собравшуюся у главного входа на фабрику. Это были резчики и упаковщики в передниках и резиновых сапогах. Им полагалось быть на рабочих местах в цеху.
– Вон Виллем.
Управляющий стоял на разгрузочном причале, тиковые доски которого вдавались в неподвижные воды залива.
– Что происходит? Почему бойлеры холодные, а все рабочие околачиваются снаружи?
Рядом с Виллемом по обе стороны от него стояли два незнакомца в темных гражданских костюмах. У них был самодовольный, напыщенный вид мелких чиновников. Лотар хорошо знал таких людей и опасался их.
– Сборщики налогов или какие-то другие чиновники, – прошептал Лотар, и его гнев сменился тревогой. Никогда правительственные чиновники не доставляли ему добрых вестей.
«Неприятности, – подумал он. – Как раз когда я добыл тысячу тонн рыбы, чтобы законсервировать ее».
Тут он заметил машины. Пока да Сильва не свернул в главный проход, по которому траулер подойдет к разгрузочному причалу, их загораживало здание фабрики. Машин было две. Одна – старый потрепанный «форд» модели «Т», зато вторая, даже покрытая пылью пустыни, выглядела сногсшибательно, и Лотар почувствовал, как сердце у него екнуло и забилось чаще, а ритм дыхания изменился.
Во всей Африке не может быть двух таких машин. Это был огромный «даймлер», выкрашенный в цвет желтого нарцисса. В последний раз Лотар видел эту машину у здания Горно-финансовой компании Кортни на главной улице Виндхука.
Лотар тогда собирался обсудить продление своего кредита у компании. Он стоял на противоположной стороне широкой, пыльной немощеной улицы и наблюдал, как она спускается по широким мраморным ступеням в окружении подобострастных служащих в темных костюмах с высокими целлулоидными воротничками; один из них открыл дверцу великолепной желтой машины и помог ей сесть за руль, а второй бегом бросился крутить ручку запуска двигателя. Она не пользовалась услугами шофера и тронула машину с места сама, даже не взглянув в сторону Лотара. Он остался стоять бледный, дрожащий, раздираемый противоречивыми чувствами. Это было почти год назад.
Лотар встряхнулся: да Сильва подводил тяжело груженный траулер к причалу. Они так глубоко осели в воде, что Манфреду пришлось бросить швартов одному из людей на причале наверх.
– Лотар, эти люди хотят поговорить с тобой, – крикнул сверху Виллем. Нервно потея, он показал на одного из стоявших рядом.
– Вы мистер Лотар Деларей? – спросил меньший из незнакомцев, сдвигая шляпу на затылок и вытирая платком потный лоб.
– Верно. – Лотар смотрел на него, сжимая кулаки. – А вы кто такой?
– Вы владелец «Юго-Западной Африканской рыбоконсервной компании»?
– Ja, – ответил Лотар на африкаансе. – Я владелец, и что с того?
– Я судебный пристав из Виндхука, и у меня есть ордер на арест всех активов компании.
Он помахал документом, который держал в руках.
– Они закрыли фабрику, – жалобно крикнул вниз Виллем, его усы дрожали. – Заставили меня погасить огонь под бойлерами.
– Вы не можете этого сделать! – рявкнул Лотар, и его желтые глаза сузились и стали похожи на глаза разъяренного леопарда. – Мне нужно обработать тысячу тонн рыбы.
– Эти суда – собственность компании? – продолжал судебный пристав, не обращая внимания на эту вспышку, однако расстегнул свой китель и уперся руками в бока. У него на поясе висел тяжелый пистолет «уэбли» в кожаной кобуре. Пристав повернул голову, глядя на остальные траулеры, которые подходили с обеих сторон причала; потом, не дожидаясь ответа Лотара, спокойно продолжил: – Мой помощник опечатает суда и груз. Должен предупредить вас, что снятие печатей с кораблей или груза – уголовное преступление.
– Вы не можете так со мной поступить! – Лотар по сходням взлетел на причал. Он уже сбавил тон. – Мне нужно переработать рыбу. Разве вы не понимаете? Завтра к утру вонь от нее поднимется до неба.
– Это не ваша рыба. – Пристав покачал головой. – Она принадлежит «Горно-финансовой компании Кортни». – Он сделал нетерпеливый жест в сторону помощника. – Приступайте!
И начал отворачиваться.
– Она здесь, – крикнул ему вслед Лотар, и судебный пристав снова повернулся к нему.
– Она здесь, – повторил Лотар. – Это ее машина. Она приехала сама, верно?
Пристав опустил глаза и пожал плечами, но Виллем пробормотал:
– Да, она здесь, ждет в моем кабинете.
Лотар отвернулся от группы и пошел по причалу; его тяжелые кожаные брюки шуршали, а кулаки он по-прежнему сжимал, словно готовясь к драке. У причала его ждала возбужденная толпа фабричных рабочих.
– Что случилось, баас? – спрашивали они. – Нам не дают работать. Что нам делать, оу баас?[1]1
Оу – на африкаансе почтительное обращение; буквальное значение – «старый»; баас – босс, господин. – Здесь и далее примеч. пер.
[Закрыть]
– Ждите, – резко приказал Лотар. – Я все улажу.
– Мы получим жалованье, баас? У нас дети.
– Вам заплатят, – ответил Лотар. – Обещаю.
Это обещание он не сможет выполнить, если не продаст рыбу; Лотар протолкался через толпу и направился за угол фабрики к кабинету управляющего.
«Даймлер» стоял у двери конторы. К его переднему крылу прислонился мальчик. Было заметно, что он зол и ему скучно. Примерно на год старше Манфреда, но примерно на дюйм ниже; тело у него было более стройным и ладным. Одет мальчик был в белый пиджак, слегка выгоревший, и модные широкие штаны из серой фланели – слишком модные для юнца его возраста. В нем чувствовалось врожденное изящество, и он был красив, как девочка, с безупречной кожей и темно-синими глазами.
Лотар при виде его застыл и, не сдержавшись, сказал:
– Шаса!
Мальчик быстро выпрямился и отбросил со лба прядь темных волос.
– Откуда вы знаете, как меня зовут? – спросил он, и, несмотря на тон, в темно-синих глазах засветился интерес; мальчик смотрел на Лотара не мигая, почти взрослым уверенным взглядом.
Лотар мог бы дать сотни ответов, и все они теснились у него на устах: когда-то, много лет назад, я спас тебя и твою мать от смерти в пустыне… Я кормил тебя и возил на луке седла, когда ты был младенцем… Я любил тебя почти так же сильно, как когда-то любил твою мать… Ты брат Манфреда, сводный брат моего сына… Я узнал бы тебя повсюду, сколько бы ни прошло времени…
Но вместо всего этого он сказал:
– Шаса по-бушменски значит «хорошая вода». Это самое драгоценное вещество в мире бушменов.
– Верно, – кивнул Шаса Кортни. Этот человек его заинтересовал. В нем чувствовалась сдержанная ярость, жестокость, неисчерпаемая сила, а глаза были необычного цвета, почти желтые, как у кошки. – Вы правы. Это бушменское имя, а крещен я Мишелем. Французское имя. Моя мама француженка.
– Где она? – спросил Лотар. Шаса посмотрел на дверь конторы.
– Она не хочет, чтобы ей мешали, – предупредил он, но Лотар Деларей прошел мимо него, так близко, что Шаса почуял рыбный запах и увидел на загорелой коже мелкие чешуйки.
– Вам лучше постучать, – понизил голос Шаса, но Лотар не обратил на его слова внимания и распахнул дверь так, что та отлетела на петлях. Он стоял в проеме, и Шаса мог видеть мимо него. Его мать встала с высокого стула с прямой спинкой, стоявшего у окна, и повернулась к двери.
Она стройна, как девочка, желтое крепдешиновое платье прикрывает маленькие, модно приподнятые груди и узким поясом собрано на бедрах. Шляпка с узкими полями чуть сдвинута назад и покрывает густые темные волосы. Глаза у матери огромные, почти черные.
Она казалась очень молодой, ненамного старше сына, пока не подняла голову и не показала жесткую, уверенную линию подбородка; ресницы тоже поднялись, и в темной глубине глаз загорелись огоньки цвета меда. Мало у кого из знакомых Лотару мужчин был такой грозный вид.
Они молча смотрели друг на друга, оценивая перемены, произошедшие с их последней встречи.
«Сколько же ей лет? – подумал Лотар и тут же вспомнил. – Она родилась сразу после полуночи в первый день нового века. Она ровесница двадцатому столетию. Поэтому ее и назвали Сантэн. Ей тридцать один год. Но выглядит она на девятнадцать, такая же молодая, как в тот день, когда я нашел ее в пустыне, истекающую кровью и умирающую от ран, нанесенных старым львом».
«Он постарел, – думала Сантэн. – Серебряные полоски в светлых волосах, морщины у губ и глаз… Ему за сорок, и он страдал – но недостаточно. Я рада, что не убила его. Рада, что моя пуля миновала его сердце. Это была бы слишком быстрая смерть. Теперь он в моей власти и начнет понимать…»
Неожиданно, невольно, сама того не желая, она вспомнила ощущение этого золотистого тела над собой, обнаженного, гладкого, твердого, и что-то сжалось у нее в паху; потом все стало размягчаться, она ощутила вторжение плоти, горячей, как кровь, прихлынувшая к ее щекам, горячей, как злость на себя, на свою неспособность усмирить эту животную тягу. Во всем прочем она вымуштровала себя, как солдата, но эта неуправляемая чувственность не поддавалась ей.
Сантэн посмотрела мимо мужчины в дверях и увидела на солнце Шасу, своего прекрасного сына; он с любопытством наблюдал за ней, и она устыдилась и разгневалась, как будто ее, обнаженную и беззащитную, застали за проявлением самых низменных чувств.
– Закрой дверь, – хриплым, но ровным голосом приказала она. – Зайди и закрой дверь.
Она отвернулась и уставилась в окно, снова обретя власть над собой. И только потом повернулась лицом к мужчине, которого намеревалась уничтожить.
* * *
Дверь закрылась, и Шаса испытал острое разочарование. Он чувствовал: происходит что-то жизненно важное. Этот светловолосый незнакомец с желтыми кошачьими глазами, который знает его имя и что оно значит, задел глубоко в нем что-то опасное; будоражащее поведение матери, неожиданная краска, залившая ее шею и щеки, что-то в ее глазах, чего он никогда раньше не видел. Ведь не чувство вины? Неуверенность, совершенно для нее не характерная. В мире, который был Шасе знаком, мать всегда и во всем уверена. Ему отчаянно захотелось узнать, что происходит за этой закрытой дверью. Стены здания – из гофрированных стальных листов…
«Если хочешь что-то узнать – узнай», гласило одно из высказываний матери, и Шаса, опасаясь только того, что она поймает его, направился к боковой стене конторы, легко ступая по гравию, чтобы камешки не скрипнули под ногой, и прижался ухом к нагретому солнцем рифленому металлу.
Но, как ни старался, слышал только неясные голоса. Даже когда светловолосый незнакомец заговорил резко, Шаса не сумел разобрать ни слова, а голос матери звучал негромко, хрипло и невнятно.
«Окно», – сообразил он и быстро направился к углу. Но, завернув за угол с намерением подслушивать у открытого окна, неожиданно обнаружил, что на него смотрят пятьдесят пар глаз. Управляющий и его бездействующие рабочие все еще стояли у входа на фабрику; когда Шаса появился из-за угла, все замолчали и уставились на него.
Шаса мотнул головой и отвернулся от окна. Все продолжали смотреть на него, и он, сунув руки в карманы широких фланелевых штанов и изображая невозмутимость, пошел по длинному деревянному причалу, как будто с самого начала собирался сделать именно это. Что бы ни происходило в конторе, ему не удастся это подслушать, разве что он сумеет вытянуть что-то из матери позже, но на это Шаса не очень надеялся. Неожиданно он заметил у причала четыре траулера, глубоко осевших в воде под тяжестью серебряного груза, и его разочарование чуть уменьшилось. Вот возможность немного развеять однообразие и скуку жаркого дня! Он быстрее зашагал по доскам причала. Корабли всегда интересовали его.
Зрелище было новое и волнующее. Он никогда не видел столько рыбы, целые тонны ее. Шаса поравнялся с первым судном. Оно было грязное, уродливое, с полосами человеческих испражнений на бортах, где матросы присаживались на планшире. Пахло трюмной водой, и горючим, и немытым телом, и теснотой. У корабля даже не было названия, только регистрационный номер и номер лицензии, написанные на носу.
«У корабля должно быть название, – подумал Шаса. – Если названия нет, это оскорбительно и приносит неудачу». Его собственная двадцатипятифутовая яхта, подаренная матерью на тринадцатый день рождения, называлась «Прикосновение Мидаса» – название тоже предложила мама.
Шаса сморщил нос – пахло неприлично; то, как содержали этот корабль, вызвало у него печаль и отвращение.
«Если мама ради этого приехала из Виндхука…»
Он не закончил мысль: из-за высокой угловатой рубки вышел мальчик.
Заплатанные холщовые шорты не скрывали загорелых мускулистых ног, и он легко удерживал равновесие на люке комингса.
Увидев друг друга, мальчики насторожились и застыли, как неожиданно встретившиеся собаки; они молча разглядывали друг друга.
«Форсит, модник, – подумал Манфред. Он видел парочку таких денди в курортном городе Свакопмунде выше по побережью. Дети богачей с раздражающе высокомерными физиономиями, одетые в нелепые тесные костюмы, послушно ходили за родителями. – Вон как напомадил волосы! И несет от него, как от цветочного букета».
«Один из бедных белых африкандеров. – Шаса узнал этот тип. – Сынок сквоттера».
Мама запрещала ему играть с такими, но он обнаружил, что иногда это очень интересно. Конечно, мамин запрет только усилил их притягательность. На шахте сын механика из мастерской умел так поразительно подражать птичьим крикам, что созывал птах с ветвей деревьев; он же показал, как чинить карбюратор и зажигание старого «форда», который отдала Шасе мать, хотя возраст еще не позволял ему получить права. А сестра того мальчика – на год старше Шасы – показала ему кое-что еще более привлекательное, когда они на несколько запретных мгновений оказались одни за насосной. Она даже позволила ему потрогать это. Оно оказалось мягким, теплым и пушистым, как новорожденный котенок, забравшийся к ней под короткую хлопчатобумажную юбку; этот удивительный опыт Шаса намеревался повторить при первой же возможности.
Новый мальчик тоже казался интересным; возможно, он покажет Шасе машинное отделение траулера. Шаса оглянулся на фабрику. Мама за ним не смотрела, и он решил быть великодушным.
– Привет. – Он сделал величественный жест и широко улыбнулся. Его дедушка, сэр Гаррик Кортни, самая важная особа из всех, с кем он когда-либо общался, наставлял его: «По праву рождения ты занимаешь высокое положение в обществе. Это дает тебе не только преимущества, но и обязанности. Истинный джентльмен обращается с теми, кто ниже его: с черными и белыми, молодыми и старыми, мужчинами и женщинами, – сочувственно и вежливо». – Я из Кортни, – сказал Шаса. – Шаса Кортни. Мой дедушка сэр Гаррик Кортни, а моя мама миссис Сантэн де Тири Кортни. – Он ждал проявлений почтительности, какие всегда вызывало упоминание этих имен, и, не дождавшись, спросил: – А как тебя зовут?
– Манфред, – ответил мальчик с янтарными глазами и поднял густые черные брови. Они были настолько темнее его светлых волос, что казались нарисованными. – Манфред Деларей, и мой дед, и мой двоюродный дед, и мой отец – все они были Делареи и все стреляли в англичан всякий раз, как встречали их.
Шаса покраснел от такого неожиданного выпада и уже хотел повернуть назад, но увидел, что из окна рубки высунулся старик, а с носа траулера подошли два цветных матроса. Теперь он не мог отступить.
– Мы, англичане, выиграли войну, а в 1914 году разбили подлых мятежников! – выпалил он.
– Что ж, – обратился Манфред к слушателям, – этот маленький джентльмен с надушенными волосами выиграл войну. – Матросы одобрительно посмеивались. – Вы только понюхайте его! Его нужно было назвать Лилией. Лилия, надушенный солдат. – Манфред снова повернулся к нему, и впервые Шаса понял, что мальчик на добрый дюйм выше его и руки у него тревожно крепкие и загорелые. – Итак, ты англичанин, Лилия? Тогда ты должен жить в Лондоне, верно, душистая Лилия?
Шаса не ожидал, что бедный белый мальчишка окажется таким красноречивым и неприятно остроумным. Обычно последнее слово в любом споре оставалось за Шасой.
– Конечно англичанин, – яростно подтвердил он и принялся искать возможность с достоинством отступить и выйти из ситуации, над которой он быстро терял контроль.
– Тогда ты должен жить в Лондоне, – настаивал Манфред.
– Я живу в Кейптауне.
– Ха! – Манфред повернулся к растущей аудитории. На причал со своего судна сошел Сварт Хендрик, а все матросы выстроились вдоль планширя. – Не зря их называют сотпилями, – провозгласил Манфред.
Грубое выражение вызвало одобрительный хохот. Манфред никогда бы не произнес это слово в присутствии отца. В переводе оно означало «соленый член», и Шаса от такого оскорбления покраснел и безотчетно сжал кулаки.
– У сотпиля одна нога в Лондоне, другая в Кейптауне, а хвостик болтается посреди соленого Атлантического океана.
– Возьми свои слова обратно!
Гнев не позволил Шасе найти более подходящий ответ. Так с ним никто никогда не разговаривал, тем более тот, кто ниже его по положению.
– Обратно – это как? Как ты отводишь назад кожицу, когда балуешься со своим соленым членом? Это ты имел в виду? – спросил Манфред. Аплодисменты заставили его забыть об осторожности, он подошел ближе и оказался прямо под стоящим на причале мальчиком.
Шаса без предупреждения бросился вперед, а Манфред не ожидал этого так скоро. Прежде чем они разгорячатся для драки, он полагал обменяться еще несколькими оскорблениями.
Шаса прыгнул с высоты в шесть футов и налетел на Манфреда всем телом, всем своим гневом. Воздух вышибло из груди Манфреда, и, сцепившись, мальчишки упали на груду мертвой рыбы.
Они покатились, и Шаса ощутил силу противника. Руки у того оказались крепкими, как деревянные балки, а пальцы, которыми он вцепился в лицо Шасе, – подобными железным крючьям. Только внезапность и опустевшие легкие Манфреда спасли от немедленного унижения Шасу, так поздно вспомнившего наставления Джока Мерфи, учившего его боксировать.
«Не позволяй более рослому противнику сближаться с тобой. Отталкивай. Держи его на расстоянии вытянутой руки».
Манфред вцепился ему в голову, стараясь обхватить за шею полунельсоном. Они дрались в скользкой, холодной массе рыбы. Шаса поднял правое колено и, когда Манфред навалился на него, ударил коленом в грудь. Манфред выдохнул и откинулся, но, когда Шаса попробовал откатиться, Манфред снова попытался обхватить его шею. Шаса наклонил голову и правой рукой заставил Манфреда поднять локоть, чтобы разорвать его хватку, а потом, как учил его Джок, воспользовался возникшим «оконцем» и вывернулся. Ему помогала скользкая рыбья чешуя, облепившая шею; рука Манфреда скользила словно по маслу; высвободившись на мгновение, Шаса ударил левой.
Джок заставлял его бесконечно тренировать этот короткий удар.
«Это самый важный удар, каким ты сможешь воспользоваться».
Удар получился не из лучших, но пришелся противнику в глаз с достаточной силой, чтобы запрокинуть голову Манфреда и отвлечь его. Этого времени Шасе хватило, чтобы встать и сделать пару шагов назад.
Между тем причал над ними заполнился цветными в резиновых сапогах и свитерах с высоким воротом – матросами с траулеров. Они возбужденно и радостно кричали, стравливая мальчиков, как бойцовых петухов.
Моргая, чтобы согнать слезы с заплывшего глаза, Манфред пошел на Шасу, но ему мешала липнущая к ногам рыба, и он напоролся на новый удар левой. Ничто этого не обещало: удар был совершенно неожиданный и сильный; он пришелся в уже раненный глаз, и боль оказалась такой оглушительной, что Манфред с негодованием вскрикнул и вслепую начал осыпать ударами более легкого противника.
Шаса нырнул под его руку и снова ударил левой, в точности как учил Джок.
«Никогда не предупреждай противника движением плеч или головы». Он так и слышал голос Джока. «Просто бей рукой». Удар пришелся Манфреду по губам, и, расплющившись о зубы, они покрылись кровью.
Вид крови противника распалил Шасу, а крики зрителей вызвали глубоко в душе первобытный отклик. Он снова ударил левой по распухшему, красному глазу.
«Когда пометишь, бей по тому же месту», – звучал у него в ушах голос Джока. Манфред снова закричал, но на этот раз в крике звучала не только боль, но и гнев.
«Действует!» – восхитился Шаса, но в этот момент уперся спиной в стену рубки, и Манфред, поняв, что противник загнан в угол, бросился к нему по скользкой рыбе, широко расставив руки, торжествующе улыбаясь. Его рот был полон крови, она окрасила зубы в розовый цвет.
Шаса в панике ссутулился, на мгновение прижался спиной к стене и бросился вперед, ударив Манфреда головой в живот.
Воздух снова вырвался у Манфреда из легких; несколько секунд мальчики барахтались в массе сардины; Манфред хватал ртом воздух, не в состоянии удержать скользкие конечности противника.
Шаса ускользнул – то ли подполз, то ли подплыл к началу деревянной лестницы, ведущей на причал, и начал подниматься по ней.
Толпа ответила на его бегство насмешливыми криками. Манфред гневно устремился за ним, выплевывая кровь и рыбью слизь; его грудь вздымалась в попытке наполнить легкие.
Шаса был уже на середине лестницы, когда Манфред вытянул руки, схватил его за лодыжку и стащил обе ноги Шасы с перекладины. Под тяжестью более крупного противника Шаса повис на лестнице, как преступник на дыбе, изо всех сил цепляясь за верхнюю перекладину. Лица цветных рыбаков были всего в нескольких дюймах от его лица: матросы толпились на причале и вопили, требуя крови.
Шаса лягнул свободной ногой и попал пяткой по заплывшему глазу Манфреда. Тот вскрикнул, выпустил ногу. Шаса поднялся на причал и дико осмотрелся. Боевой дух оставил его, и он дрожал.
Путь отступления по причалу был ему открыт, и Шасе очень хотелось им воспользоваться. Он оглянулся и с отчаянием, с физическим ощущением тошноты увидел, что Манфред добрался до верха лестницы.
Шаса не очень понимал, зачем ввязался в драку и из-за чего она началась, ему ужасно хотелось найти выход из создавшегося положения. Но это было невозможно: все его обучение и воспитание препятствовали этому. Он попытался унять дрожь и снова повернулся лицом к Манфреду.
Тот тоже дрожал, но не от страха. Его лицо распухло и побагровело от убийственного гнева, и он шипел сквозь разбитые окровавленные губы, не отдавая себе в этом отчета. Поврежденный глаз стал лиловым и превратился в узкую щелку.
– Убей его, kleinbasie, – кричали цветные матросы. – Убей его, маленький хозяин!
Их крики придали Шасе сил. Он набрал в грудь побольше воздуха и поднял кулаки в классической боксерской стойке, выставив вперед левую ногу и держа руки высоко перед лицом.
«Не переставай двигаться», – снова услышал он голос Джока и принялся легко переступать с ноги на ногу: танцевать.
– Поглядите на него! – кричали в толпе. – Он считает себя Джеком Демпси! Он хочет потанцевать с тобой, Мэнни! Покажи ему, как танцуют вальс Китового залива!
Манфреда испугала отчаянная решимость в темно-синих глазах и побелевшие костяшки левого кулака Шасы.
Он начал кружить, угрожающе шипя:
– Я вырву тебе руку и запихну тебе же в глотку. Заставлю твои зубы маршировать наружу, как солдат.
Шаса моргал, но был начеку, кружил и медленно поворачивался лицом к Манфреду. Хотя оба промокли и блестели от рыбьей слизи, а волосы у них пропитались этой липкой дрянью и блестели от чешуи, ничего смешного или детского в драчунах не было. Настоящая драка, обещавшая стать еще лучше, – и зрители постепенно смолкли. Сверкая глазами, как стая волков, они приближались, глядя на это неравноценное соперничество.
Манфред сделал ложный выпад левой и атаковал сбоку. Он был очень проворен, несмотря на размер и массивность ног и плеч. Светлая голова пригнута; черные изогнутые брови подчеркивают яростное выражение его лица.
По сравнению с ним Шаса производил впечатление почти по-девичьи хрупкого. Руки у него были бледные и тонкие, а ноги в промокших серых фланелевых брюках казались слишком длинными и худыми, но двигался он хорошо. Он ушел от броска Манфреда и, ускользая, снова нанес удар левой. Зубы Манфреда громко стукнули от этого удара, голова откинулась назад.
Толпа вопила:
– Vat horn, Мэнни! Достань его!
И Манфред снова бросился вперед, нацелив сильный удар в гладкое бледное лицо Шасы.
Шаса нырнул под этот удар и в то мгновение, когда собственное движение лишило Манфреда равновесия, внезапно и очень больно ударил его по распухшему левому глазу. Манфред прижал руку к глазу и зарычал:
– Дерись правильно, мошенник южанин!
– Ja! – крикнул кто-то в толпе. – Перестань убегать. Стой на месте и дерись, как мужчина.
Манфред сменил тактику; вместо того чтобы делать ложные выпады, он шел прямо на Шасу, обеими руками нанося удары в ужасной, механической последовательности. Шаса отчаянно отступал, подныривая, качаясь, уклоняясь, и продолжал наносить удары левой, рассек кожу и бил под распухший глаз, снова попал по бесформенным распухшим губам, и опять, но Манфред упорно и безжалостно надвигался на него. Он словно стал неуязвим для боли, не менял ритм ударов и не ослаблял натиск.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?