Текст книги "Власть меча"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vlast-mecha-78706.jpg)
Автор книги: Уилбур Смит
Жанр: Зарубежные приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
«Холодные ноги, горячая голова – плохое сочетание и для людей, и для вина», – учил ее отец. Как всегда, она выпила всего один бокал. Потом пришел черед холодного легкого ужина, который подготовил для нее и оставил в холодильнике Твентимен-Джонс: еды, подходящей для жары и такой, какую, он знал, любит Сантэн – сочного белого мяса скальных омаров из холодного Бенгельского течения, спрятанного в колючих красных хвостах, и салата из овощей, росших на прохладном высокогорье Виндхука: хрустящие листья латука, алые помидоры и острый, ароматный синий лук; наконец, в качестве последнего штриха шли трюфели, выкопанные в пустыне цивилизованными бушменами, которые пасли молочный скот. Сантэн ела трюфели сырыми, и ей казалось, что у соленых грибов вкус Калахари.
Выехали они в полной темноте задолго до рассвета, а на восходе солнца остановились и сварили кофе на костре из веток верблюжьей колючки; зернистая красная древесина горела ярким синим огнем, придавая кофе своеобразный деликатный вкус. Позавтракали тем, что приготовил повар на станции, запили отдающим дымком кофе и полюбовались тем, как восходящее солнце окрашивает небо пустыни в бронзу и золото. Потом поехали дальше. Солнце, поднимаясь все выше, постепенно лишало землю красок, придавая всему серебристо-белый оттенок, словно присыпая пеплом.
– Остановись! – неожиданно приказала Сантэн. Когда они поднялись на крышу «даймлера» и посмотрели вперед, Шаса удивился:
– Что это, мама?
– Разве ты не видишь, chеri? – Она показала. – Вон там! Над горизонтом.
Что-то плыло в небе, еле различимое и неземное.
– Оно стоит в небе! – воскликнул Шаса, разглядев наконец.
– Гора, плывущая в небе, – прошептала Сантэн. Всякий раз при виде этого чуда она дивилась и пленялась им, как в первый раз. – Место Всей Жизни.
Название горы она произнесла по-бушменски.
Они поехали дальше. Очертания горы ставились все более четкими и превратились в крутые горные хребты, разделенные лесными массивами деревьев мопани. Местами в хребты вторгались глубокие ущелья. На других участках высокие горы, поросшие яркими лишайниками, сапфирово-желтыми, зелеными и оранжевыми, оставались монолитными.
Под одним из крутых массивов находилась шахта Х’ани. От такого соседства здания казались незначительными, неуместными.
Сантэн просила Твентимен-Джонса сделать эти строения как можно менее заметными, конечно, не в ущерб производительности, но он сумел выполнить ее указания только до определенной степени. Обнесенные изгородями поселки черных рабочих и участки для выдерживания породы занимали обширные площади, а стальные башни с подъемниками промывочного оборудования поднимались высоко, как нефтяные вышки.
Однако причиной наибольших разрушений стали прожорливые паровые котлы, которые, как Сатана в аду, постоянно требовали горючее. Чтобы утолить этот голод, пришлось вырубать леса в долинах, и на месте высоких деревьев с серой корой теперь рос неряшливый, невзрачный подлесок.
Когда они выбрались из пыльного «даймлера» перед административным зданием с тростниковой крышей, их ждал Твентимен-Джонс.
– Поездка прошла хорошо, миссис Кортни? – спросил он, мрачный от радости. – Вы, наверно, захотите отдохнуть и помыться.
– Вы сами отлично все знаете, доктор Твентимен-Джонс. Давайте работать.
Сантэн по широкой веранде прошла в свой кабинет.
– Садись рядом, – приказала она Шасе, занимая свое место за столом из ценной древесины.
Начали с отчетов о добыче, потом перешли к расходам; Шаса пытался следить за быстрым перечислением данных и удивлялся, как мама может так быстро меняться; теперь она не походила на ту его спутницу, которая накануне прыгала, подражая скачущим сернобыкам.
– Шаса, какова будет стоимость карата при средней добыче двадцать три карата в партии руды? – Она задала вопрос внезапно и, когда он замялся, нахмурилась. – Сейчас не время мечтать. – Чтобы подчеркнуть свое недовольство, мать повернулась к Шасе плечом. – Хорошо, доктор Твентимен-Джонс, сегодня мы достаточно долго избегали неприятного. Подумаем, на чем можно сэкономить, чтобы уложиться в урезанную квоту и все же заставить шахту Х’ани приносить прибыль.
Уже стемнело, когда Сантэн прервала работу и встала.
– Завтра продолжим.
Она потянулась, как кошка, и повела всех по широкой веранде.
– Шаса, как мы договорились, будет работать с вами. Думаю, ему следует начать с транспортировки.
– Я как раз собирался это предложить, мэм.
– В какое время вы меня ждете? – спросил Шаса.
– Смена начинается в пять, но я думаю, мастер Шаса захочет прийти позже.
Твентимен-Джонс взглянул на Сантэн. Конечно, это был вызов, испытание; она молчала, дожидаясь, чтобы Шаса принял самостоятельное решение. Она видела, как он борется с собой. Сейчас он в том возрасте, когда сон – наркотик и вставать рано – жестокое наказание.
– Я буду у главного участка в четыре тридцать, – сказал он, и Сантэн расслабилась и взяла его за руку.
– Тогда стоит лечь пораньше.
Она повела «даймлер» по улице небольших коттеджей с железными крышами. Здесь жили белые бригадиры, специалисты и их семьи. На шахте Х’ани очень строго соблюдались социальные разграничения. Этот микрокосм отражал состояние молодой нации. Черные рабочие жили в обнесенных оградами охраняемых поселках, где белые оштукатуренные здания напоминали конюшни. Были отдельные, более благоустроенные помещения для черных бригадиров, которым позволялось жить с семьями. Белые специалисты и бригадиры жили в домах у подножия холмов, а управляющие – на склонах; чем выше располагался дом, тем он был больше и тем просторнее лужайки вокруг него.
Они доехали до конца улицы, повернули, и Шаса увидел сидевшую на ступеньках веранды девушку. Когда «даймлер» проезжал мимо, она показала Шасе язык. Шаса не видел ее почти год, и за это время природа произвела в ней разительные перемены. Ноги девушки по-прежнему были босыми, грязными по щиколотку, а волосы спутанными и выгоревшими на солнце, но выцветшая ткань блузки натянулась и не вмещала расцветающие груди. Они торчали, выступая из глубокого разреза, и Шаса заерзал на сиденье: он понял, что за два красных кольца размером с монету, которые он принял за пятна, видны сквозь тонкую ткань блузки.
Ноги девушки стали длиннее, колени теперь не казались узловатыми, и цвет кожи, коричневой на лодыжках, сменяла на внутренней стороне бедер желтоватая белизна сливочного масла. Девушка сидела на краю веранды, широко расставив ноги, так что подол натянулся. Перехватив взгляд Шасы, она еще шире расставила ноги. Нос у нее был курносый, веснушчатый; она наморщила его, улыбнувшись. Улыбка была хитрая и нахальная. Девушка просунула между белыми зубами яркий розовый язык.
Шаса виновато отвел взгляд и уставился прямо вперед сквозь ветровое стекло. Но он во всех подробностях помнил запретные минуты за насосной и покраснел. Он не мог посмотреть на мать. Та глядела вперед на дорогу и как будто ничего не заметила. Шаса почувствовал облегчение, но тут мать сказала:
– Обычная потаскушка. Бросается на все, что носит штаны. Ее отец из тех, кого мы думаем сократить. Мы избавимся от нее раньше, чем она серьезно напакостит себе и нам.
Шаса был уверен, что мать не заметила их быстрого обмена взглядами. Нет, она все видит, подумал он, а потом понял смысл ее слов. Девушку отошлют… он удивился своему ощущению утраты. Внизу живота ощутимо заныло.
– А что с ними будет, мама? – негромко спросил он. – Я хочу сказать – с людьми, которых мы уволим?
Слушая, как мать обсуждает с доктором Твентимен-Джонсом необходимые сокращения, он думал об этом только как о цифрах; но при взгляде на девушку эти цифры обрели плоть. Он вспомнил своего соперника, светловолосого мальчика, и маленькую девочку в лагере безработных, которых видел из окна вагона, и представил себе Аннелизу Бота на месте этой девочки.
– Не знаю, что с ними станет. – Мать сжала губы. – И не думаю, что это должно нас заботить. Этот мир жесток, и каждый должен сам находить в нем путь. Я считаю, что мы должны думать больше о том, что будет, если мы их не уволим.
– Мы понесем убытки.
– Верно, а если мы понесем убытки, нам придется закрыть шахту, и это будет означать, что потеряют работу и все остальные, а не только те немногие, кого мы уволим. И тогда мы пострадаем. Если мы поступим так со всем, что нам принадлежит, в итоге мы все потеряем. Станем такими же, как все остальные. Тебе это больше по душе?
Неожиданно в сознании Шасы возник новый образ. Не светловолосый мальчик стоит у лагеря безработных, а он сам, босой, в грязных, рваных серо-зеленых брюках… он почти почувствовал ночной холод сквозь тонкую рубашку и голодное урчание в животе.
– Нет! – взорвался он и тут же заговорил тише. – Этого я не хочу. – Он вздрогнул, вспоминая образы, вызванные ее словами. – Неужели это случится, мама? Это может случиться? Мы тоже можем обеднеть?
– Можем, chеri. Быстро и жестоко, если не будем настороже каждую минуту. Состояние очень трудно создать, но очень легко потерять.
– Но это произойдет? – настаивал он, вспоминая «Прикосновение Мидаса», свою яхту, и пони для игры в поло, и друзей по школе Бишопа, и виноградники Вельтевредена. Шаса испугался.
– Нет ничего определенного. – Мать взяла его за руку. – Тем и интересна игра жизни. Не будь этого, в нее было бы неинтересно играть. Я не хочу обнищать. Нет! – Она произнесла это так же страстно, как Шаса. – И это не случится, если мы будем умны и смелы.
– Но ты говорила, что мировая торговля замерла. Люди больше не в состоянии покупать наши алмазы.
Раньше для него это были просто слова, теперь они стали ужасной возможностью.
– Нужно верить, что однажды колеса завертятся в другую сторону. И соблюдать золотые правила. Ты помнишь их?
Вписывая «даймлер» в крутые повороты дороги, она поднималась по склону холма. Здания шахты исчезли за скальной стеной.
– Каково первое золотое правило, Шаса? – понукала она сына.
– Продавай, когда все покупают, и покупай, когда все продают, – повторил он.
– Хорошо. А что происходит сейчас?
– Все стараются продать.
Шаса начал понимать, и его улыбка стала торжествующей.
«Он настоящий красавец, и у него есть здравый смысл и чутье», – думала она, дожидаясь, пока он пройдет по всем кольцам змеи, доберется до ее головы и обнаружит зубы.
Когда это произошло, его лицо изменилось. Он удрученно посмотрел на нее.
– Но, мама, как покупать, если у нас нет денег?
Она остановила машину на обочине и выключила мотор. Потом с серьезным видом повернулась к сыну и взяла за обе руки.
– Буду обращаться с тобой, как с мужчиной, – сказала она. – То, что я тебе скажу, – наша тайна, наше частное дело, в которое мы не допускаем никого. Ни дедушку, ни Анну, ни Абрахама Абрахамса, ни Твентимен-Джонса – никого. Это только мое и твое. – Шаса кивнул, и она перевела дух. – У меня предчувствие, что эта катастрофа, охватившая мир, – наш поворотный пункт, возможность, которая выпадает очень редко. Последние несколько лет я готовилась воспользоваться ею. Как я это делала, chеri?
Он покачал головой, завороженно глядя на нее.
– Я превратила все, кроме шахты и Вельтевредена, в наличные и много, очень много денег взяла в долг.
– Поэтому ты собирала все долги? Поэтому мы поехали в Китовый залив за рыбной фабрикой и траулерами? Тебе нужны деньги?
– Да, chеri, да, – подбадривала она, машинально встряхивая его руки: хотела, чтобы он понял. И лицо Шасы осветилось.
– Ты собираешься покупать! – воскликнул он.
– Я уже начала, – сказала Сантэн. – Я покупала землю и шахтные концессии, рыбные концессии и концессии на добычу гуано, покупала здания. Я купила даже театры «Альгамбра» в Кейптауне и «Колизей» в Йоханнесбурге. Но чаще всего я покупала землю и право покупать больше земли, десятки и сотни акров, chеri, по два шиллинга за акр. Земля – единственное подлинное богатство.
Он не мог сразу понять все, но почувствовал грандиозность ее планов, и она прочла это в его глазах.
– Теперь ты знаешь нашу тайну, – рассмеялась она. – Если я верно все рассчитала, мы удвоим или учетверим наше состояние.
– А если нет? Если… – он поискал нужное слово, – если депрессия будет продолжаться и продолжаться, что тогда, мама?
Она поджала губы и выпустила его руки.
– Тогда, chеri, все будет неважно – так или иначе.
Она включила двигатель и проехала последний участок вверх по дороге до бунгало, одиноко стоящего на широкой лужайке. Ярко горели окна, у входа на веранду уважительно выстроились многочисленные слуги в безупречных белых ливреях.
Сантэн остановила машину возле ступеней, заглушила мотор и снова повернулась к сыну.
– Нет, Шаса, chеri, мы не обеднеем. Мы станем богаче, богатыми как никогда. А еще позже благодаря тебе, дорогой, получим возможность и дальше приумножать свое богатство. Огромное состояние, огромная власть. О, я все это спланировала, очень тщательно.
* * *
Ее слова породили у Шасы противоречивые мысли. Он не мог уснуть.
Огромное состояние, огромная власть. Эти слова будоражили и тревожили. Он пытался представить, что они значат, и увидел себя цирковым силачом в леопардовой шкуре и кожаных нарукавниках; он стоит, подбоченясь одной рукой, согнув другую так, что взбухли мощные мышцы, на пирамиде золотых соверенов, а прислужники в белых одеяниях кланяются, выражая покорность.
Снова и снова он возрождал в сознании эту картину, меняя подробности, сплошь приятные. Но не хватало финального штриха… пока он не увидел у одной из фигур в белом одеянии копну спутанных ветром, выгоревших волос. Он поместил эту фигуру в первый ряд, и она подняла голову и показала ему язык.
Эрекция была такая быстрая и сильная, что он ахнул, и, прежде чем сумел остановиться, его рука скользнула под простыню и устремилась в ширинку пижамы.
Джок Мерфи предупреждал его об этом. «Так ты испортишь зрение, мастер Шаса. Я видел много хороших людей с битой или клюшкой для поло, которых погубили миссис Рука с ее пятью дочерьми».
Но в воображении Шаса видел сидящую Аннелизу, которая развела ноги и медленно тянула вверх подол белого одеяния. Кожа у нее на ногах была гладкая, как масло, и он негромко застонал. Она смотрела на перед его костюма, юбка поднималась все выше, и кулак Шасы ритмично задвигался. Он ничего не мог с собой поделать.
Выше и выше поднималась белая юбка – и никак не могла добраться до паха. Ноги девушки, казалось, уходят в бесконечность, как железнодорожные рельсы в пустыне, которые все тянутся, тянутся, но никогда не встречаются. Шаса задохнулся и рывком сел на матраце, вдвое согнувшись над своим летающим кулаком, и это произошло – резко, болезненно, словно ему в кишки вогнали штык. Шаса вскрикнул и упал на подушки.
Хитрое, улыбающееся веснушчатое лицо Анализы исчезло, мокрый перед пижамных штанов становился ледяным, но у него не было сил снять их.
Когда слуга с подносом (кофе и блюдо жестких сладких сухарей) разбудил его, Шаса чувствовал себя утомленным и измученным. Снаружи было темно. Он перевернулся на другой бок и закрыл голову подушкой.
– Мадам ваша мамушка велела мне ждать, пока вы не встанете, – мрачно сказал слуга-овамбо, и Шаса поплелся в ванную, стараясь скрыть сухое пятно на пижаме.
У входа в бунгало его ждал конюх с оседланным пони. Шаса пошутил и посмеялся с конюхом, погладил пони, потерся с ним лбами и легонько дунул ему в ноздри.
– Толстеешь, Пресвитер Иоанн, – сказал он пони. – Придется погонять тебя с клюшкой для поло.
Он сел в седло и поехал короткой дорогой, вдоль трубопровода, огибающего холм. По трубе воду от источника у холма подавали на шахту и к промывочному оборудованию. Шаса миновал здание насосной станции и ощутил укол вины из-за своего ночного прегрешения, но тут рассвет озарил равнины под холмами, и он забыл обо всем, глядя, как вельд оживает и приветствует солнце.
Сантэн приказала не трогать лес по эту сторону холмов, и здесь возвышались деревья мопани, стройные и величественные. В зарослях ниже по склону кричал выводок франколинов, мимо носа пони проскочила серая южно-африканская антилопа, возвращавшаяся с водопоя. Шаса рассмеялся, когда пони деланно шарахнулся.
– Прекрати, старый шут!
Он свернул за холм, и контраст показался ему угнетающим. Вырубленный лес, шрамы разработок на склоне, безобразные квадратные железные постройки и похожие на скелет фермы промывочного оборудования.
Шаса пятками тронул пони, и последнюю милю они проскакали, добравшись до главного транспортного узла, как раз когда старый «форд» Твентимен-Джонса с включенными фарами выехал из поселка.
Твентимен-Джонс, выходя, взглянул на часы, и опечалился еще сильнее: Шаса пришел на три минуты раньше срока.
– Бывали когда-нибудь на откатке, мастер Шаса?
– Нет, сэр.
Он хотел добавить: «Мама не разрешала», но почему-то это показалось ему лишним, и он впервые ощутил тень недовольства из-за вездесущего и подавляющего присутствия матери.
Твентимен-Джонс провел его к началу откатки и познакомил с бригадиром.
– Мастер Шаса будет работать с вами, – объяснил он. – Обращайтесь с ним, как всегда обращаетесь с молодым человеком, который когда-нибудь станет вашим управляющим, – пояснил он.
По лицу Твентимен-Джонса невозможно было понять, когда он шутит, поэтому никто не рассмеялся.
– Раздобудьте ему жестяную каску, – приказал Твентимен-Джонс и, пока Шаса приспосабливал ремни каски, отвел его к подножию крутого утеса.
В подножие утеса уходил наклонный туннель – рельсы под углом в сорок пять градусов спускались в круглое отверстие и исчезали в темной глубине. У начала рельсов стояла цепочка вагонеток. Твентимен-Джонс провел Шасу к первой, и они вдвоем забрались в стальной кузов. За ними двинулась смена: дюжина белых надзирателей и сто пятьдесят черных рабочих в рваных пыльных комбинезонах и шлемах из блестящего некрашеного металла; все они смеялись и шумно возились.
Паровая лебедка загремела и засвистела, цепочка вагонеток дернулась вперед и, раскачиваясь и кренясь, устремилась по рельсам вниз под крутой наклон. На стыках рельсов стальные колеса гремели и стучали. Все погрузились в темную пасть туннеля.
Шаса неловко заерзал: его охватил беспричинный страх перед поглотившей их чернотой. Но в тележках за ним шахтеры-овамбо запели, их мелодичные голоса эхом отражались от стен туннеля – это был удивительно звучный хор африканских рабочих, и Шаса расслабился и пододвинулся к Твентимен-Джонсу, чтобы слышать его объяснения.
– Наклон сорок пять градусов, мощность паровой лебедки сто тонн. На шахтерском жаргоне это шестьдесят грузов. Наша задача – поднять за смену на поверхность шестьдесят грузов руды.
Шаса пытался сосредоточиться на числах; он знал, что вечером мать будет его расспрашивать, но темнота, и пение, и грохот раскачивающихся вагонеток отвлекали его. Впереди показался крошечный кружок ослепительно яркого света; он быстро увеличивался, и неожиданно они вырвались из туннеля. Шаса невольно ахнул от изумления.
Он видел диаграмму алмазной трубки, и, конечно, на столе матери в Вельтевредене стояли фотографии, но это не подготовило его к реальности.
Перед ним зияла почти абсолютно круглая дыра среди холмов. Она была открыта небу, а вертикальные стены раскопа круто уходили вверх, и все в целом напоминало арену, окруженную стеной из серого камня. Они въехали в эту яму через туннель, ведущий к месту работ в глубине копей, и теперь двигались по узкому скату, который под тем же углом в сорок пять градусов продолжал спускаться на дно шахты в двухстах футах под ними. С обеих сторон была головокружительная пропасть. Большая круглая дыра достигала мили в поперечнике, а ее крутые стены поднимались от подножия на четыреста футов.
Твентимен-Джонс продолжал лекцию:
– Это вулканическая трубка – дыра, продутая из глубин Земли в начале времен. Через нее на поверхность поступала расплавленная магма. Здесь при температурах солнца, под огромным давлением возникали алмазы, и огненная лава уносила их на поверхность. – Шаса осматривался, поворачивая голову, чтобы увидеть весь огромный раскоп, а доктор Твентимен-Джонс продолжал: – Потом трубку на глубине перекрыло, магма застыла и отвердела. Верхний слой, открытый воздуху и солнцу, окислился в классический «желтый грунт» алмазоносной формации. Мы одиннадцать лет пробивались сквозь этот слой и только недавно дошли до «голубого грунта». – Он широким жестом обвел голубой камень, из которого состояло дно огромной ямы. – Это глубокое отложение остывшей магмы, твердой, как железо, и набитой алмазами, как булочка – печеным изюмом.
Они достигли дна и выбрались из вагонетки.
– В сущности, операция очень простая, – продолжал Твентимен-Джонс. – С рассветом приходит новая смена и начинает убирать результаты вечернего взрыва. Разбитую руду грузят в тележки и отправляют на поверхность. Потом намечают места, бурят отверстия для следующего взрыва и закладывают заряды. В сумерках мы вывозим смену, и бригадир поджигает фитили. После взрыва мы оставляем раскоп на ночь, чтобы камни осели и дым рассеялся, а на следующее утро повторяем весь процесс. Вот это, – он показал на груду разбитых голубых камней, – результат вчерашнего взрыва. Отсюда мы начнем сегодня.
Шаса не думал, что его так очарует этот огромный раскоп, но с каждым днем его интерес усиливался. Его не отпугивали даже жара и пыль. Когда в полдень на неровный каменный пол падали отвесные солнечные лучи, жар, который задерживали крутые стены, становился невыносимым. Когда молотобойцы взмахивали своими десятифунтовыми молотами и разбивали крупные куски на более удобные для обработки, от руды поднималась пыль, похожая на муку. Она густым облаком накрывала рабочих, грузивших руду в тележки, облепляла их лица и тела и превращала в призрачно-серых альбиносов.
– Многие шахтеры заболевают чахоткой, – признался Твентимен-Джонс. – Пыль превращает их легкие в камень. В идеале эту руду следовало бы обливать водой и постоянно держать влажной, чтобы убрать пыль, но воды не хватает. Не хватает даже для промывочных работ. И мы не можем тратить воду на то, чтобы смачивать руду. Поэтому люди болеют и умирают. Но нужно десять лет, чтобы болезнь поразила легкие, а мы даем им или их вдовам хорошую пенсию, и инспектор относится к нам с пониманием, хотя это его понимание дорого стоит.
В полдень Твентимен-Джонс окликнул Шасу.
– Ваша матушка сказала, что вы должны работать только половину смены. Я поднимаюсь наверх. Идете со мной?
– Я лучше останусь, сэр, – почтительно ответил Шаса. – Хочу посмотреть, как бурят отверстия для взрывчатки.
Твентимен-Джонс печально покачал головой:
– Яблочко от яблоньки! – и ушел, что-то бормоча.
Бригадир позволил Шасе поджечь фитили – под его внимательным присмотром. Шаса ощущал свою важность и силу, когда прикасался к трубе, по которой фитиль проходил, или к запальному электроду у связанных концов фитилей; он видел, как огонь бежит по извивам белых фитилей, делая их сверкающе-черными в облаке голубого дыма.
Он поднялся наверх вместе с бригадиром под крики «Огонь в дыре!» и ждал у выхода из туннеля, пока не почувствовал, как дрогнула земля под ногами.
Потом верхом на Пресвитере Иоанне – пыльный, потный, усталый до мозга костей и на редкость счастливый – поехал назад вдоль водопровода.
Он даже не думал о ней, но когда добрался до насосной, она была там, сидела на серебристой водопроводной трубе. Потрясение было таким, что Пресвитер Иоанн шарахнулся, и Шасе пришлось ухватиться за луку, чтобы усидеть в седле.
Она надела на голову венок из диких цветов и расстегнула ворот блузки. В одной из книг библиотеки Вельтевредена был рисунок: сатиры и нимфы, танцующие в лесу. Книгу держали в запретной части библиотеки и ключ хранился у матери, но Шаса часть своих карманных денег вложил в создание дубликата, и легко одетые нимфы стали его любимицами среди этих сокровищ эротики.
Аннелиза была одной из них, дриадой, только отчасти человеком. Она застенчиво скосила на него глаза. Зубы у нее были очень белые и торчали вперед.
– Здравствуй, Аннелиза.
Голос его предательски дрогнул, а сердце билось так отчаянно, что он испугался, как бы оно не застряло в горле и не задушило его.
Она улыбнулась, но ничего не ответила, только медленным движением погладила свою руку от запястья до голого плеча. Он смотрел, как ее пальцы поднимают золотистые волоски на предплечье, и у него сжалось в паху.
Она наклонилась вперед, прижимая указательный палец к нижней губе и по-прежнему застенчиво улыбаясь, и ее груди изменили форму, ворот раскрылся, и Шаса увидел, что кожа под расстегнутой блузкой такая белая и прозрачная, что сквозь нее просвечивают голубые жилки.
Он вынул ноги из стремян и перекинул ногу через круп Пресвитера Иоанна, но девушка вскочила, высоко приподняла юбку, сверкнув белыми бедрами, перепрыгнула через трубу и исчезла в густых зарослях на склоне за станцией.
Шаса побежал за ней через густой подлесок. Ветки царапали ему лицо и цеплялись за ноги. Один раз он услышал, как девушка хихикает впереди, не очень далеко, но под ногу ему подвернулся камень, и он тяжело упал, задохнувшись. А когда встал и хромая пошел за ней, она исчезла.
Еще какое-то время он блуждал по кустам. Его пыл быстро остывал. Когда он вернулся к насосной станции, Пресвитер Иоанн воспользовался возможностью и убежал. Шаса кипел от злости на себя и на девушку.
Путь до бунгало был неблизкий, и только теперь Шаса понял, насколько устал. К тому времени как он вернулся домой, уже стемнело. Пони с пустым седлом вызвал тревогу, но беспокойство Сантэн сразу сменилось гневом, как только она увидела сына.
* * *
Через неделю начало сказываться однообразие работы на жаре и в пыли, и Твентимен-Джонс перевел Шасу к главной лебедке транспортного механизма. Механик при лебедке оказался молчаливым, мрачным и очень ревниво относился к своей работе. Он не позволял Шасе притрагиваться к рычагам управления лебедкой.
– Этого не разрешает мой профсоюз.
Он упрямо стоял на своем, и через два дня Твентимен-Джонс перевел Шасу на участок выдерживания.
Здесь бригады голых по пояс, поющих хором рабочих-овамбо вываливали руду и разравнивали ее под открытым небом под присмотром белых надзирателей и черных бригадиров.
Участок выдерживания был резервом шахты Х’ани – там, на участке площадью в четыре поля для поло, лежали тысячи тонн руды. Когда голубую землю взрывом вырывает из трубки, она тверда, как бетон; только гелигнит и десятифунтовые молоты могут разбить ее. Но полежав полгода на участке под солнцем и ветром, она становится хрупкой и разламывается, тогда ее можно снова грузить в вагонетки и отвозить на дробилку и в промывочное устройство.
Шасу поставили старшим над сорока рабочими-овамбо, и скоро он подружился с бригадиром, тоже овамбо. Как у всех представителей черных племен, у бригадира было два имени: племенное, которое он не сообщил своим белым нанимателям, и рабочее, Мозес (Моисей). Он был лет на пятнадцать моложе других бригадиров, и отобрали его за ум и инициативность. Он хорошо говорил по-английски и на африкаансе, и уважение, с каким черные рабочие обычно относятся к сединам, заслужил сапогом, дубинкой и едким словом.
– Будь я белым, – однажды сказал он Шасе, – я бы взял работу Доктелы. – Доктелой овамбо называли Твентимен-Джонса. Мозес продолжал: – Когда-нибудь я ее получу, эту работу, а если не я, то мой сын.
Шасу вначале шокировало, а потом заинтересовало такое нелепое утверждение. Он никогда раньше не встречал черного, который не знал бы свое место в обществе. В этом высоком овамбо было что-то тревожное; он походил на изображение египетского фараона из запретной части библиотеки в Вельтевредене, но эта тень опасности делала его еще более интересным для Шасы.
Они обычно проводили вместе обеденное время. Шаса помогал Мозесу подучиться чтению и письму, используя растрепанный линованный блокнот, который был самым ценным имуществом бригадира. В обмен овамбо учил Шасу своему языку, особенно божбе и оскорблениям, а также значению рабочих песен, в большинстве непристойных.
«Делать детей – работа или удовольствие?» – таким риторическим вопросом начиналась любимая песня Шасы; он подхватывал ее к восторгу всей бригады, которой командовал: «Нет, не работа, иначе белый человек заставил бы нас делать ее вместо него».
Шасе только что исполнилось четырнадцать. Некоторые из тех, кем он командовал, были втрое старше его, но никому из них это не казалось странным. Напротив, они охотно отзывались на его насмешки, солнечную улыбку и жалкие потуги говорить на их языке. Вскоре его бригада делала пять грузов руды там, где другие делали четыре, и вторую неделю они закончили на первом месте.
Шаса был слишком увлечен работой и своими новыми друзьями, чтобы заметить мрачные взгляды белого надзирателя, и даже когда тот злобно говорил о черных и чернолюбах, Шаса не относил это к себе лично.
В третью субботу, после того как рабочие получили недельное жалованье, он поехал по приглашению Мозеса к нему домой, и они вместе час просидели на залитой солнцем веранде дома. Шаса пил из калебаса кислое молоко, поданное застенчивой и красивой молодой женой Мозеса, и помогал читать вслух «Историю Англии» Маколея, которую утащил из бунгало и привез в своей седельной сумке.
Эта книга относилась к обязательному чтению Шасы в школе, и поэтому он считал себя авторитетом; он наслаждался необычной ролью учителя, пока Мозес не закрыл книгу.
– Тяжелая работа, Хорошая Вода, – он дословно перевел имя Шасы на язык овамбо, – трудней, чем разбрасывать руду летом. Потружусь над этим позже.
Он прошел в свою однокомнатную хибарку, положил книгу в ящик и вернулся с газетой.
– Давай попробуем это. – Он протянул газету Шасе. Тот расправил ее на коленях. Это была низкопробная желтая газета, и ее краска пачкала пальцы. Наверху первой полосы было название – «Umlomo Wa Bantu», и Шаса с трудом перевел: «Голос черного народа», – и посмотрел на колонки текста. Статьи в основном были на английском, хотя попадались и заметки на местном языке.
Мозес показал на редакционную статью, и они начали ее читать.
– Что такое Африканский национальный конгресс? – удивился Шаса. – И кто такой Джабаву[7]7
Джон Танго Джабаву (1859–1921) – издатель первой южно-африканской газеты на языке коса. Сейчас коса – один из государственных языков ЮАР.
[Закрыть]?
Овамбо принялся энергично объяснять. Шаса слушал, и его интерес сменялся тревогой.
– Джабаву – отец банту и всех черных племен, всего черного народа. Африканский национальный конгресс – это пастух, который охраняет наш скот.
– Не понимаю.
Шаса покачал головой. Ему не нравилось русло, в которое свернул разговор, и он начал ерзать, когда Мозес процитировал:
– «Твой скот отобрали, мой народ. Иди верни его! Иди освободи его! Оставь свое старинное ружье и обратись к перу. Возьми бумагу и чернила, ибо они станут твоим щитом. У тебя отобрали права. Возьми перо, обмакни в чернила. И сражайся пером».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?