Текст книги "Герой"
![](/books_files/covers/thumbs_240/geroy-117586.jpg)
Автор книги: Уильям Моэм
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Глава 6
Джеймса не было в Англии пять лет, и за это время любопытный эмоциональный сдвиг, долго и медленно набирая силу, внезапно проявился открыто – дал о себе знать, как коварная болезнь, которая обнаруживается, лишь когда поражены конечности и внутренние органы. Новые настроения охватили общество, подтачивая основы национального характера, действуя через скопления людей в крупных городах, ослабленных воздействием трех ядов: пьянства, Армии спасения и популистской журналистики. Вздымалась могучая сила истерии и погони за сенсацией, готовая разорвать сдерживающие ее путы. Зараза захватывала и сельскую глубинку. Границы классов размылись, а сами классы стали такими неопределенными, что под удар быстро попало все население. На этом фоне пышно расцвела нынешняя литература. Жители Англии, чья нервная система была расшатана стрессом последних шестидесяти лет, потеряли моральную устойчивость. И с первыми мелкими неудачами в начале войны последние барьеры стыда рухнули, самоуверенность рассеялась как дым, и внезапно Англия стала робкой, как покоренная страна, умоляющей, оправдывающейся. Как испуганные женщины, англичане бегали, заламывая руки. Сдержанность, выдержка, хладнокровие, куда все подевалось… И теперь мы открыто проявляем эмоции; камыши, сгибаемые ветром, мы гордимся, что даже не камыши, способные мыслить. Мы призываем наших идолов. Кто поставит золотого осла, перед которым мы падем ниц и будем поклоняться ему? Мы гордимся нашим стыдом, размякшими сердцами, глазами, полными слез. Мы жаждем сочувствия, чего бы оно ни стоило. Мы выставляем напоказ наши кровоточащие органы и спрашиваем друг друга, действительно ли это ужасное зрелище. Англичане гордятся своей женоподобностью, и нет теперь ничего более мужественного, чем проливать слезы. Испытывать эмоции важнее, чем быть джентльменом, и, безусловно, гораздо легче. Скудоумие, увечья, утрата чувства юмора не заставили себя ждать; и уже нищие духом унаследовали землю.
Джеймс покидал Англию, когда такое эмоциональное состояние почти не проявлялось. Оно наблюдалось только у отбросов общества, и его причинами считали невежество и чрезмерное потребление алкоголя. Когда он вернулся, состояние это уже поддерживалось общественным сознанием. Джеймс не понимал этой перемены. Люди, которых он помнил здравомыслящими, уравновешенными, сдержанными, теперь вдруг стали агрессивно-истеричными. Джеймс до сих пор вздрагивал, вспоминая, как младший священник упоминал о его помолвке. Он заметил, что Мэри не нашла эти упоминания непристойными, наоборот, они безмерно порадовали ее. Она, видимо, получила удовольствие от того, что все узнали об их отношениях. Вся церемония произвела на Джеймса отталкивающее впечатление; ему претило преклонение и чрезмерное проявление чувств. Казалось, его эмоции потускнели после того, как ему пришлось открыть их любопытной толпе.
Кроме того, вчерашняя церемония скрепила его помолвку. Теперь о ней знали все. Имя Джеймса неразрывно связали с Мэри. И, разорвав помолвку, он подверг бы Мэри чудовищному унижению. Разве он мог нанести подобное оскорбление той, которая так преданно любила его? И вовсе не тщеславие вызывало у Джеймса такие мысли: его мать прямо сказала об этом. Он видел любовь в каждом взгляде Мэри, слышал в ее голосе. В отчаянии Джеймс спрашивал себя, ну что такого нашла в нем Мэри? Не красавец, молчун, остроумием не блещет, ничего особенного.
Джеймс все еще сидел в своей комнате, когда услышал голос Мэри. Она звала его из прихожей:
– Джейми! Джейми!
Он быстро спустился вниз.
– Как же так, Джейми? – спросил его отец. – Тебе следовало зайти за Мэри, а не ждать здесь, пока она придет за тобой.
– Конечно, следовало, Джейми, – рассмеялась Мэри, а потом, посмотрев на него, с искренней тревогой добавила: – Ты так плохо выглядишь!
Ночью Джеймс почти не сомкнул глаз, обдумывая возникшую проблему, поэтому действительно выглядел осунувшимся и усталым.
– Все хорошо, – заверил он ее, – просто я еще не вполне оправился от ранения, а вчерашний день выдался очень утомительным.
– Мэри думает, что ты захочешь составить ей компанию этим утром, пока она будет обходить больных.
– Утро такое чудесное, Джейми! – воскликнула Мэри. – Прогулка пойдет тебе только на пользу!
– С удовольствием прогуляюсь с тобой.
Они зашагали по дороге. Мэри – в платье из саржи, матросской шляпке, в крепких, с квадратными мысами туфлях. Шла она быстро, большими шагами, расправив плечи. Джеймс поддерживал разговор, задавая случайные вопросы о людях, которых она собиралась навестить. Мэри отвечала эмоционально и подробно, но разговор прервался, когда они подошли к первому нужному ей коттеджу.
– Сюда тебе лучше не входить, – она чуть покраснела, – хотя я хочу познакомить тебя кое с кем из этих людей. Думаю, для них это будет уроком.
– Уроком в чем?
– Не могу сказать тебе этого в глаза. Не хочу, чтобы ты возгордился. Догадайся сам, пока будешь ждать меня.
Пациентка Мэри не выходила из дома, и, справедливо рассудив, что она скорее всего не одета, Мэри оставила Джеймса на улице. Но женщина, не страдая излишней скромностью, пожелала проводить мисс Клибборн до двери.
– Не дай Бог, он увидит вас! – в тревоге воскликнула Мэри, отстранив женщину от двери.
– Ничего страшного. Я замужняя женщина. Вам тоже предстоит пройти через это, мисс.
Покраснев, Мэри вернулась к своему возлюбленному. Она надеялась, что он ничего не заметил.
– Как трудно научить этих людей вести себя достойно. Иногда кажется, что низшим классам неведомо чувство приличия.
– В чем дело?
– Ничего такого, что я могла бы сказать тебе, – смутилась Мэри. – Она спрашивала о моем молодом человеке и очень хотела увидеть тебя.
– Правда? И откуда она знает, что у тебя есть молодой человек?
– Ой, да все это знают! В Примптоне секрета не утаишь. Кроме того, я не стыжусь этого. А ты?
– У меня нет молодого человека.
Мэри рассмеялась.
Они пошли дальше. Утро выдалось прохладным и ясным, щеки Мэри горели здоровым румянцем. Синее небо и бодрящий воздух добавляли девушке уверенности в себе, убеждая в том, что цели у нее благородные, а сердце искреннее. Земля чуть пружинила под ногами, а дорога извилистой лентой уходила вдаль. Приятные запахи доносились с полей и от ферм, мимо которых они проходили. Радостно пели жаворонки, воробьи копошились в зеленых изгородях. Боярышник покрылся листочками, яркими и зелеными, повсюду виднелись полевые цветы, лютики и вероники. Очарование природы несколько притупило озабоченность Джеймса. Он облокотился на ворота и какое-то время наблюдал за коровами, лениво жующими траву. Мэри распирала энергия, и ей не терпелось продолжить начатое.
– Нам не следует терять времени, ленивец ты мой! – весело воскликнула она. – Я должна закончить обход к часу дня, а у нас еще масса дел.
– Разве ты не можешь заглянуть к ним в другое время?
Сердце Джеймса смягчилось. На мгновение он подумал, что им с Мэри удастся понять друг друга, если они бесцельно побродят по дорогам, болтая обо всем на свете. Солнце, полевые цветы, легкий ветерок помогут вернуть прежние чувства.
Но Мэри ответила отказом:
– Ты знаешь, я готова на все, чтобы порадовать тебя, Джейми. Но даже ради тебя я не могу пренебречь своими обязанностями.
– Разумеется, ты совершенно права. В сущности, это не имеет значения.
Они подошли к другому коттеджу, и на этот раз Мэри позволила Джеймсу войти.
– Тут живет бедный старик, – объяснила она. – Мне его очень жаль. И он всегда благодарен за то, что я делаю для него.
Старик лежал в кровати и корчился от боли.
– Ох, как же вам неудобно! – воскликнула Мэри. – Бедняжка! Кто так положил подушки?
– Моя дочь, мисс.
– Мне придется поговорить с ней. Она должна знать, что хорошо, а что – нет.
Мисс Клибборн осторожно вытащила подушки, разгладила их и вернула на место.
– Так мне очень больно, мисс. Только когда они подпирают голову, боль уменьшается.
– Ерунда, Джон! – весело воскликнула Мэри. – Не может вам быть удобно, если голова свешивается набок. Так вам гораздо лучше.
Джеймс, видя, что лицо старика искажено от боли, вмешался:
– Ты не думаешь, что подушки следует вернуть на место? Ему станет легче.
– Глупости, Джейми! Голова должна быть выше тела.
– Пожалуйста, мисс. Когда подушки так лежат, мне очень больно. Я не вынесу этого.
– Вынесете! Вы должны показать выдержку и терпение. Помните: Бог посылает нам боль, чтобы испытать нас. Подумайте о Господе нашем, молчаливо страдающем на кресте.
– Ты подвергаешь его ненужным мучениям, Мэри, – заметил Джеймс. – Он наверняка знает, как ему удобнее.
– Дело только в его упрямстве. Эти люди всегда жалуются. Признай, что в уходе за людьми я понимаю больше, чем ты, Джейми.
Джеймс нахмурился, но промолчал.
– Я пришлю вам суп, Джон, – пообещала Мэри, когда они уходили. – Знаешь, невозможно убедить этих людей сделать что-то правильно, – обратилась она к Джеймсу. – Столько усилий приходится применять, объясняя, что для них лучше.
Джеймс снова предпочел промолчать.
Они прошли лишь несколько ярдов, когда мимо них в высоком двухколесном экипаже проехал мужчина. Мэри покраснела. Она смотрела прямо перед собой, стараясь не встретиться взглядом с мужчиной и делая вид, что не видит его.
– Ох, – внезапно вырвалось у нее, – он едет к Джону.
– Кто это?
– Доктор Хиггингс… отвратительный, вульгарный человек. По отношению ко мне он повел себя безобразно грубо, и теперь я подчеркнуто не замечаю его.
– Правда?
– Да, он вел себя возмутительно. Я терпеть не могу врачей, они всюду суют свой нос. И думают, что никто, кроме них, ничего не смыслит в лечении! Он лечил женщину, одну из моих пациенток, и я, конечно же, знала, что ей нужно. Слабой и больной, ей требовалось укрепляющее средство, и я послала ей бутылку портвейна. После этого доктор Хиггинс приехал к нам домой, чтобы поговорить со мной. Он не джентльмен, поверь мне, и держался просто вызывающе! «Я к вам насчет миссис Гэнди, – начал он. – Я предписал ей отказаться от стимулирующих средств и вдруг узнаю, что вы прислали ей бутылку портвейна». «Я подумала, что портвейн пойдет ей на пользу, – ответила я. – Она говорила мне, что вы велели ей ни к чему такому не прикасаться, но решила, что от капли портвейна хуже не станет». И услышала от него: «Настоятельно прошу вас не заниматься тем, чего вы совершенно не понимаете». «Я хотела бы напомнить вам, что вы говорите с дамой», – возразила я. «Мне это безразлично, – ответил мне этот грубиян. – Я не разрешаю вам вмешиваться в лечение моих пациентов. Портвейн я забрал и прошу вас понять, что нельзя посылать ей новую бутылку».
Тут, признаюсь, я вышла из себя: «Полагаю, вы взяли портвейн, чтобы выпить его». Знаешь, что он сделал? Расхохотался: «Бутылка такого портвейна стоит в местной лавке два шиллинга. Святые нас поддерживают».
Джеймс подавил улыбку.
– «Вы наглец! – воскликнула я. – Как вам не стыдно так говорить с женщиной! Я немедленно пошлю миссис Гэнди другую бутылку, и это не ваше дело, сколько она стоит!». «Если вы сделаете это и что-нибудь случится, клянусь Богом, я подам на вас в суд за непредумышленное убийство», – пообещал он. Я позвонила в колокольчик. «Покиньте этот дом и больше никогда не смейте приходить сюда!» Как по-твоему, Джейми, я поступила правильно?
– Моя дорогая Мэри, ты всегда поступаешь правильно!
Джеймс оглянулся, увидел, как доктор заходит в коттедж, и с удовлетворением подумал, что уж он-то положит подушки, как удобно старику.
– Когда я рассказала папе, – продолжила Мэри, – он пришел в ярость и выбежал из дома с кнутом, чтобы отстегать доктора Хиггинса. Все утро разыскивал его, но не нашел. Потом мы с матерью убедили отца, что лучше отнестись к этому вульгарному человеку с молчаливым презрением.
Заметив, что доктор – крепкий, широкоплечий мужчина, Джеймс подумал: полковник Клибборн поступил мудро, согласившись с женой и дочерью. Печально, конечно, но в этом мире правота так часто уступает грубой силе!
– Его больше нигде не принимают. Мы не замечаем его. И я убеждаю всех не пользоваться его услугами.
– Понятно, – пробормотал Джеймс.
Следующей пациенткой Мэри была женщина, и Джеймса вновь оставили на дороге, но на этот раз ему не пришлось коротать время в одиночестве: из коттеджа вышел мистер Драйленд, высокий, полный мужчина с рыжеватыми волосами и розовыми щеками. Его крупное, массивное лицо без признаков растительности, кроме рыжих бровей, казалось до неприличия голым. У него были синие глаза и маленький рот с тонкими губами, о каких лет восемьдесят назад мечтали все молодые дамы. Не вполне справляясь с модуляциями сильного, глубокого голоса, он иной раз произносил самую расхожую фразу тоном, более подходящим для благословения. Мистера Драйленда обуревало достойное похвалы желание казаться всем людям своим, и он старался – без видимого успеха – приноравливаться к слушателям. Со старушками говорил мягко и вежливо, пускал в ход специальную терминологию с охотниками и рыболовами, с крестьянами шутил, с молодыми людьми становился по-юношески агрессивным. Но прежде всего он стремился к тому, чтобы в нем видели настоящего мужчину, поэтому громко смеялся и выказывал жизнерадостность.
– Не знаю, вспомните ли вы меня. – Он подошел к Джеймсу и весело рассмеялся. – Мне выпала честь обратиться к вам с несколькими словами во время церемонии вашей встречи. Мисс Клибборн сказала, что вы ждете ее, и я решил представиться вам. Моя фамилия Драйленд.
– Я очень хорошо помню вас.
– Я мою викарию бутылки, – добавил младший священник и загоготал. – Для вас это внове – после участия в войне посещать больных и сирых в нашем приходе. Я слышал, вас ранило.
– Да, и довольно тяжело.
– Если бы я мог поехать туда и вдарить по бурам! Это мое самое сильное желание. Но разумеется, я лишь священник, вы знаете. Меня бы не поняли. – С высоты своего немалого роста мистер Драйленд лучезарно улыбнулся невысокому Джеймсу. – Не знаю, помните ли вы те слова, с которыми я имел честь обратиться к вам вчера…
– Разумеется, помню.
– Экспромт, знаете ли, но они полностью выражали мои чувства. Это едва ли не лучшее, что дала нам война. Позволила более открыто выражать наши эмоции. Я подумал: какое прекрасное зрелище – благородные слезы, которые катятся по морщинистым щекам вашего отца. Ваше ответное слово завоевало наши сердца. Позволю себе сказать, что все наши потуги – ничто по сравнению с этой короткой, непринужденной речью. Надеюсь, ее полностью приведут в газетах Танбридж-Уэллса.
– Надеюсь, нет! – воскликнул Джеймс.
– Вы так скромны, капитан Парсонс. Об этом я вчера говорил мисс Клибборн. Истинная храбрость всегда скромна! Но наш долг – проследить, чтобы она не пряталась под кустом. Простите меня за вольность, но я сам подсказал репортеру несколько строк.
– Мисс Клибборн надолго задержится там? – спросил Джеймс, глядя на коттедж.
– Ах, какая она хорошая женщина, капитан Парсонс. Мой дорогой сэр, заверяю вас, она ангел милосердия.
– Приятно слышать, что вы так тепло отзываетесь о ней.
– Да ладно вам! Она того заслуживает. Ее деяния выше всяких похвал. Она всем сердцем заботится о духовном благополучии наших прихожан и являет собой пример добродетели.
– Уверен, что на нее стараются равняться.
– Знаете, не могу отделаться от мысли, – мистер Драйленд вновь добродушно рассмеялся, – что она должна стать женой священника, а не военного.
Из коттеджа вышла Мэри.
– Я говорила миссис Грей, что не одобряю одежду, в которой ее дочь приходит в церковь, – объяснила она. – Сомневаюсь, что добропорядочные люди этого социального слоя должны появляться в церкви в таких ярких нарядах.
– Не знаю, что бы мы делали в приходе без вас, – заискивающе проворковал младший священник. – Как редко встретишь человека, который всегда знает, что правильно, и не боится говорить об этом.
Мэри добавила, что они с Джеймсом идут домой, и спросила мистера Драйленда, не составит ли он им компанию.
– С удовольствием, если не окажусь de trop[12]12
Лишним (фр.).
[Закрыть].
И многозначительно посмотрел сначала на Джеймса, потом на Мэри.
– Я хотела поговорить с вами насчет моих девочек, – пояснила Мэри.
Она вела класс городских девочек, которых учила шить, уважать старших и еще многому не менее полезному.
– Я сказал капитану Парсонсу, что вы – ангел милосердия.
– Боюсь, нет, – серьезно ответила Мэри. – Но стараюсь выполнять свой долг.
– Ах! – воскликнул мистер Драйленд, подняв глаза к небу, и в этот момент выглядел он совсем как треска. – Сколь немногие из нас могут сказать такое!
– Я очень тревожусь из-за моих девочек. Они обитают в сырых домишках, скверно едят, проводят всю жизнь в отвратительных условиях, однако всем довольны. Не могу убедить их в том, что они должны чувствовать себя очень и очень несчастными.
– Понимаю. – Младший священник вздохнул. – Мне становится так грустно, когда я думаю об этом.
– Послушайте, если они радуются жизни, чего еще можно желать? – раздраженно заметил Джеймс.
– Но я желаю. Они не имеют права быть счастливыми в таких условиях. Я хочу заставить их почувствовать, какая ужасная у них жизнь.
– Как можно быть такой жестокой?! – воскликнул Джеймс.
– Это единственная возможность изменить их к лучшему. Я хочу, чтобы они смотрели на жизнь моими глазами.
– Откуда ты знаешь, что видишь их лучше, чем они сами?
– Мой дорогой Джейми! – воскликнула Мэри и, уловив в его вопросе иронию, громко рассмеялась.
– Почему ты думаешь, что хорошо вызывать у них неудовлетворенность жизнью?
– Я хочу, чтобы они стали лучше, благороднее, богаче. Хочу, чтобы их жизнь стала красивее и благочестивее.
– Если ты увидишь человека, который счастлив, надев на голову жестяную корону, ты подойдешь к нему и скажешь: «Мой дорогой друг, вы выставляете себя на посмешище. Ваша корона не из чистого золота, и вы должны выбросить ее. У меня нет золотой короны, чтобы дать ее вам взамен этой, но вы поступаете нехорошо, получая удовольствие от того, что носите эту дешевку»? Девочек вполне устраивает эта жизнь, в их лачугах им так же удобно, как тебе – в особняке, они наслаждаются куском жирной свинины по воскресеньям точно так же, как ты наслаждаешься вареной курицей или бланманже. Они счастливы, и это главное.
– Счастье – не главное в этом мире, Джеймс, – очень серьезно возразила Мэри.
– Нет? А я думал, да.
– Капитан Парсонс – циник. – Губы мистера Драйленда изогнулись в покровительственной улыбке.
– Потому что я считаю идиотизмом распространять ваши представления среди людей, не имеющих с вами ничего общего? Я ненавижу вмешательство в чужую жизнь. Ради Бога, позвольте людям жить, как им хочется, и если мы получаем удовольствие от шкварок и жести, не мешайте нам получать его.
– Я хочу дать беднякам понятие о высоких идеалах, – настаивала Мэри.
– Думаю, хлеб и сыр принесли бы им больше пользы.
– Мой дорогой Джейми, по-моему, ты говоришь о том, чего не понимаешь, – добродушно заметила Мэри.
– Не забывайте: мисс Клибборн так много лет бескорыстно помогает бедным!
– Моя совесть говорит мне, что я права, – добавила Мэри, – и, как видишь, мистер Драйленд согласен со мной. Я знаю, что ты желаешь людям добра, Джейми, но едва ли в должной степени понимаешь, о чем речь, поэтому нам лучше поговорить о чем-нибудь другом.
Глава 7
На следующий день Мэри пришла в Примптон-Хаус. Полковник Парсонс кивнул ей, когда она поднималась по подъездной дорожке, и снял очки. Входную дверь в этой спокойной округе не запирали ни на замок, ни на засов, и Мэри вошла в дом.
– Как дела, дорогая? – спросил полковник, улыбаясь от удовольствия, потому что любил ее, как дочь.
– Я решила прийти, чтобы поговорить с вами наедине. Джейми нет, верно? Я видела, как он прошел мимо нашего дома. Я стояла у окна, но он не поднял головы.
– Наверное, задумался. В эти дни он весь в себе.
Вошла миссис Парсонс, и при виде Мэри ее лицо озарила улыбка. Она нежно поцеловала девушку.
– Джейми, к сожалению, нет.
– Мэри пришла поговорить с нами, – объяснил полковник. – Она не хочет, чтобы теперь, после возвращения мальчика, мы заподозрили, будто она пренебрегает нами.
– У нас никогда не возникло бы такой мысли, дорогая Мэри. – Миссис Парсонс погладила ее по волосам. – Вполне естественно, что о нем ты думаешь больше, чем о нас.
Мэри замялась.
– Вам не кажется, что Джейми изменился?
Миссис Парсонс бросила на нее быстрый взгляд.
– По-моему, он стал более молчаливым. Но ему так много пришлось пережить. Кроме того, теперь он мужчина, а уезжал от нас мальчик.
– Вы считаете, что я по-прежнему небезразлична ему? – Голос Мэри дрогнул.
– Мэри!
– Разумеется, небезразлична! – воскликнул полковник Парсонс. – Он постоянно говорит о тебе, и его слова не оставляют сомнений в том, что он любит тебя. Правда, Фрэнсис?
Искренне привязанный к Мэри, старик не видел в поведении сына ничего странного.
– Почему ты задала этот вопрос, Мэри? – Миссис Парсонс насторожилась.
Благодаря женской интуиции она заметила, что отношение Джейми к нареченной изменилось. Но ей не хотелось думать, что он стал безразличен к Мэри. Для таких перемен нашлась бы сотня причин, но, возможно, они существовали только в ее воображении.
– Он не такой, как прежде! – воскликнула Мэри. – Не знаю, в чем дело, но чувствую это по его поведению. За вчерашний вечер он произнес лишь несколько слов.
Вечером Джеймс обедал у Клибборнов.
– Возможно, ему все еще нездоровится. Рана дает о себе знать.
– Я пыталась свести все к этому, но он, похоже, через силу говорит со мной. Он изменился. И, боюсь, я больше не нравлюсь ему.
Мэри переводила взгляд с полковника на его жену, а они в смятении смотрели на нее.
– Не сердитесь на меня. Кроме вас, мне не с кем поговорить об этом, и я знаю, что вы любите меня. И я отношусь к вам как к родителям. Не скажу дурного слова о маме, но с ней я не могу говорить. Она только посмеется надо мной. И доведет меня до слез.
– Конечно, мы хотим, чтобы ты доверяла нам, как родителям, Мэри. Мы оба любим тебя не меньше, чем Джейми. И всегда видели в тебе нашу дочь!
– Вы так добры ко мне!
– Твоя мать чем-то расстроила тебя?
Мэри замялась.
– Вчера вечером, после того как Джейми ушел, она сказала, что, по ее мнению, он не любит меня.
– Ох, я знала, что все идет от твоей матери! Она всегда завидовала тебе. Полагаю, она думает, что он влюблен в нее.
– Миссис Парсонс! – взмолилась Мэри.
– Знаю, ты не выносишь, когда кто-то дурно отзывается о твоей матери, и поступаю неправильно, огорчая тебя, но она не имела права высказать такое предположение.
– Ее предположения – еще не все. Я чувствую это.
– Уверен, Джейми питает к тебе самые нежные чувства, – подал голос полковник Парсонс. – Вы не видели друг друга пять лет и за это время не могли не измениться. Даже мы иной раз чувствуем, что Джейми теперь другой, правда, Фрэнсис? Какие же они еще дети, Фрэнсис! – Полковник Парсонс рассмеялся добродушно и заразительно. – Только позавчера Джейми подошел к нам с печальным видом и спросил, как, по нашему мнению, ты относишься к нему.
– Правда? – В голосе Мэри слышалось радостное удивление. Она так хотела поверить словам полковника. – Но он же видит, что я люблю его. Может, он считает меня бесчувственной… Как я к нему отношусь? Да я умру, если он разлюбит меня.
– Дорогая моя Мэри! – Слезы хлынули из глаз миссис Парсонс. – Не говори так! Уверена, он не может не любить тебя, ты такая хорошая и нежная. Вы оба что-то напридумывали, а он еще и нездоров. Наберись терпения. Джейми застенчивый и сдержанный. Он к нам еще не привык. Не знает, как показать свои чувства. Но это произойдет, и скоро.
– Разумеется, он любит тебя, – поддержал жену полковник Парсонс. – А как же иначе? Будь я молодым, сходил бы с ума от желания жениться на тебе.
– А я, Ричмонд? – улыбнулась миссис Парсонс.
– Пожалуй, мне пришлось бы пойти на преступление и жениться на вас обеих.
Они посмеялись над милой шуткой полковника, радуясь возможности разогнать сомнения.
– Вы мне так дороги, – Мэри поцеловала старика, – а я такая глупая девочка. Я поступила неправильно, дав волю воображению.
– Ты должна быть очень смелой, став женой кавалера креста Виктории. – Полковник похлопал ее по руке.
– Да, он показал себя героем! – воскликнула Мэри. – И он такой скромный, будто не сделал ничего особенного и так мог бы поступить каждый. Наверное, в глазах Господа нет более благородного поступка, чем попытка спасти своего товарища ценой собственной жизни.
– Для тебя, Мэри, это должно служить гарантией того, что Джейми никогда не сделает ничего злого или бесчестного. Доверяй ему и прости маленькие недостатки, которые есть у всех. Уверен, он любит тебя, и скоро вы поженитесь и будете совершенно счастливы.
Лицо Мэри вновь потемнело.
– Он здесь уже три дня, но ни слова не сказал о женитьбе. Ничего не могу с собой поделать… я так напугана! Хочу, чтобы он что-нибудь сказал… хоть слово, как-то показал, что я небезразлична ему. Он, похоже, забыл, что мы обручены.
Полковник Парсонс посмотрел на жену, умоляя ее взглядом успокоить Мэри. Миссис Парсонс опустила глаза. Она была смущена.
– Вы не презираете меня за то, что я так говорю, миссис Парсонс?
– Презираю тебя? Как это возможно, если я люблю тебя всем сердцем? Мне поговорить с Джейми? Уверена, он изменится, когда поймет, что из-за его нерешительности ты чувствуешь себя такой несчастной. У него самое доброе сердце в мире. За всю жизнь он никогда никого не обидел.
– Ничего не говорите ему, – ответила Мэри. – Все это ерунда. Не хочу, чтобы его побуждали ухаживать за мной.
Тем временем Джеймс задумчиво бродил по округе. Один невысокий холм сменялся другим, открывая прекрасные виды на тучные кентские поля, окруженные дубами и каштанами. Принадлежали они богатым землевладельцам, и каждое поколение холило и лелеяло их, ухаживая за полями, как за садом. Но при этом исчезало ощущение естественности и свободы. Везде чувствовалась рука человека – и в аккуратности, и в тщательном обустройстве, так что пейзаж своей выверенностью напоминал картины художников-классиков. На полях ярко зеленели всходы нового урожая, на пастбищах в траве цвели лютики; не думая о черноте ночи, они радовались солнечному свету, как раньше дождю, несущему жизнь. Пушистая головка одуванчика, увлекаемая ветерком, проплыла мимо, как символ жизни человека – игрушка судьбы, неспособная устоять перед малейшим дуновением, движимая одной целью – рассеять семена по плодородной почве, чтобы они проклюнулись следующим летом, дали жизнь цветку, воспроизвели себя и умерли.
Джеймс наконец решил, что уже вечером должен расторгнуть помолвку с Мэри. Он не мог тянуть с этим. Каждый день усугублял тяжесть ситуации, уже не представлялось возможным откладывать обсуждение свадьбы, и он не мог предложить Мэри ничего, кроме дружеских чувств. Джеймс видел все ее достоинства: искренность, честность, естественность, стремление все сделать правильно, милосердие, каким она представляла его себе, доброту. Джеймс считал себя безмерно обязанным Мэри за любовь к его родителям и заботу о них. Он с радостью поблагодарил бы ее за это и многое другое и согласился бы видеть в Мэри очень близкого друга, даже сестру, но Джеймс не любил ее. И мысль о браке внушала ему только отвращение. Да и Мэри, казалось Джеймсу, не любила его по-настоящему. Он знал, что любовь совершенно отличается от привязанности, на которую только и способна Мэри. Она любила его за достоинства ума, за достижения в жизни, более или менее сносные манеры и безупречный моральный облик.
– Она любит меня не больше, чем Десять заповедей! – раздраженно воскликнул он.
Мэри тянуло к нему по привычке, ради соблюдения приличий, потому что так принято. Любовью это и не пахло. Он пренебрежительно пожал плечами, подыскивая подходящее слово для определения этого довольно приятного, но не возбуждающего чувства. Джеймс, когда-то охваченный страстью, боровшийся с ней, как со смертным грехом, наконец-то убил ее, чувствуя, что она, как коршун, впилась ему в горло и пила его кровь. Вот почему Джеймс знал, что любовь – это огонь в жилах, неудержимое влечение, исступление, безумие. Это любовь тела, состоящего из плоти и крови, чувство, которое дарует жизнь или убивает. Ее основа – секс, но не отвратительный и аморальный, а тот, что представляет собой источник жизни. Женщина желанна, потому что мужчина любит ее тело; ее губы алые и страстные, потому что он целует их; волосы – роскошные, потому что он касается их руками, погрузив в живое золото.
Джеймс остановился, умершая любовь ожила и теперь терзала его душу, как хищник – пойманную добычу. Он застонал от внутренней боли, от горькой радости. Да, такова истинная любовь. Смущало ли его, что той женщине чего-то недоставало? Он любил ее, потому что любил, любил со всеми ее недостатками. И, несмотря на мучительную сердечную боль, искренне благодарил ту женщину, потому что она научила его любить. Да, она причинила ему страдания, но дала силу вынести их. Возможно, разрушила ему жизнь, но показала, ради чего стоит жить. Что значат агония и муки в сравнении с ослепляющей страстью, которая позволила ему почувствовать себя богом? Только влюбленный вправе сказать, что он живет, потому что каждый момент его жизни насыщен и ярок. Джеймс чувствовал, что более всего ему дороги воспоминания о том месяце, пронесшемся, как миг, когда он видел мир во всем его великолепии, сверкающим многообразием красок, поющим и радующимся так, как это бывает только в юности.
И Джеймса не задевали гадкие названия, которыми оскверняли это заветное чувство, это жгучее желание. Вульгарные люди называли это блудом, краснели и отворачивали лица, стыдясь его в своей глупости. Они не знали, как потрясает человека страсть, потрясает до самого основания. Ничтожества, боящиеся взглянуть жизни в лицо. Сентиментальные дураки, считающие нечистым все, что связано с телом. Они покрывали наготу Афродиты лохмотьями собственной моральной нечистоплотности. Они перемывали кости великим любовникам древности, пока Клеопатра не стала героиней ханжеских романов, а Ланселот – идеалом нравственности. Ох, мать-природа, верни нам нашу свободу, силу мышц и юмор! Из-за его недостатка мы гибнем от ложного стыда, наши фиговые листочки показывают наше бесстыдство всему миру. Научи нас, что любовь – не мишура, а божественный огонь, зачинающий детей, научи нас не позорить наши тела, потому что они прекрасны и чисты, как и все твои творения. Научи нас вновь в своей милосердной доброте, что мужчина создан для женщины. Его тело – для ее тела. И тому, что плоть не может быть грешной.
Научи нас также поменьше разглагольствовать, даже служа тебе. И хотя мы выдаем себя за пророков и им подобных, позволь нам иногда высмеивать наши величественные особы.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?