Читать книгу "Лекарка поневоле и 25 плохих примет"

Примета 9: на ночь оставить нож на столе – к ругани с неприятным гостем

Тринадцатое юнэля. Незадолго до рассвета

Таисия

Оказалось, не все приметы врут.

Дважды уворованные саженцы как попёрли в рост! Может, сказались ясная погода и обильный полив. Может, помогла магия, коей я щедро и неумело залила грядки. А может, местный ретроградный Немеркурий наконец сжалился надо мной и переквалифицировался в директный.

В любом случае месяц прошёл плодотворно – мне удалось накопить денег и расплатиться с мытарем за закончившийся майрэль, а также немного обустроиться на новом месте.

Пирожки расхватывали налету – теперь я пекла лишь определённое количество и строго под заказ. На каждую еженедельную ярмарку я нанимала возницу, вот и на завтрашнюю договорилась с Митрофанушкой. Он, конечно, раздражал своими подкатами, но зато не представлял опасности.

Жители Феурмэса относились ко мне всё более благосклонно, а вот армаэсцы затаили обиду. Не приходили, не здоровались на ярмарке, но и не гадили, что уже большой плюс.

Шельма тоже радовала – росла не как, а в прямом смысле слова на дрожжах: однажды умудрилась своровать их со стола и съесть. Ела она, кстати, абсолютно всё: и сырое мясо, и рыбу, и сырые яйца, и пирожки, и сладкие ягоды, и сорняки с огорода, и тапки, и тряпки, а когда никто не видит – ещё и угол печки. Такая всеядность меня озадачивала, ведь по всем признакам киса должна была быть облигатным карнивором, однако факты и пышущее здоровьем округлившееся тельце говорили сами за себя.

Жизнь вошла в какое-то подобие русла, и я вдруг впервые задумалась: а чего я, Таисья Алексевна, хочу?

Страшно признаться, но я всю жизнь делала то, что надо, а не то, что хочется.

Училась прилежно, но интереса к школьным предметам не испытывала. Каждое лето проводила в селе, хотя предпочла бы остаться в городе и гонять балду, как другие ровесники. Но как же бросишь в одиночестве старенькую бабушку, когда она не справляется с огородом и закрутками? Только кому нужны были эти закрутки в промышленных масштабах? Точно не мне.

Так почти до окончания ВУЗа и пробатрачила каждое лето…

Одипломившись, работала на не очень любимой, зато денежной работе, экономила, потом встретила мужа, и мы начали экономить вместе. Скопили денег на первый взнос, влезли в ипотечную кабалу, выплачивали долг досрочно – шесть лет без передышек и отпусков, 24/7, понедельник – по два раза в неделю.

Сначала я запрещала себе хотеть, а потом как-то незаметно разучилась…

Стоило расплатиться за квартиру, выяснилось, что нужна ещё и машина. Муж хотел, я уступила. Ещё два года – в том же режиме, правда, сменила работу на всё такую же нелюбимую, зато менее нервную и более стабильную – готовилась уходить в декрет. Однако декрет так и не случился.

К моменту, когда у нас с мужем имелись квартира и машина, возраст перевалил за тридцать, и забеременеть не получилось. Ни в первый год, ни во второй, ни в третий.

Я всё также занималась не тем, чем хотела – поднималась в семь утра, ехала на работу и клепала презентации. Вела соцсети, на которые изначально были подписаны исключительно наши сотрудники, журналисты, парочка сумасшедших городских активистов и несколько залётных троллей.

Поначалу даже интересовалась родным комбинатом – сделала несколько забавных роликов с производства, взяла интервью у разных специалистов от уборщицы до главного ИТРа, постила угарные мемчики, один даже разошёлся по интернету. Там измазанный машинным маслом и вкрай уставший после многочасового ремонта станка главмех указывает мне гаечным ключом, куда пойти со всей этой фотодеятельностью, а снизу надпись: «Все выходные ждал понедельника, чтоб поскорее вернуться на любимый комбинат». Сам Евгений Палыч пришёл от результата в восторг и официально разрешил его опубликовать.

В итоге привлекла молодую аудиторию, немного раскачала аккаунт и получила за это выговор. Наш главнюк был господином очень серьёзным. Настолько серьёзным, что за все попытки съюморить карал нещадно. Получив часовую лекцию о подрыве репутации не какого-нибудь там, а краснознамённого предприятия, я вернулась к тому, что делала моя предшественница – писала зубодробительно скучные отчёты о производственных успехах и прикрепляла к ним фотографии с застывшими в попытке улыбнуться людьми.

В общем, работу свою выполняла качественно, но никогда не любила. На хобби времени особо не хватало, готовить умела, но восторга от процесса не испытывала. Освоила в совершенстве пару десятков рецептов, ими и пользовалась всю жизнь. Как научила меня покойная бабушка печь пирожки, так я их раз в месяц и пекла, даже пироги не делала. А зачем? Пирожки удобнее.

И так грустно мне теперь стало, что я, по сути, всю лучшую половину жизни прожила не для себя и даже не для кого-то другого… а словно просто так. Катясь по инерции, по проложенным задолго до моего рождения рельсам.

Сейчас у меня появился шанс на новую жизнь, вторую молодость и реализацию любой мечты – с моим-то опытом! – а я сидела на лавке в чужой избе, отчаянно пыталась придумать, чем хотела бы заниматься, и не могла.

Раз за разом в памяти всплывало только одно воспоминание – как пуля попадает точно в цель.

Всё началось со страйкбола. Если выпадали свободные выходные, муж тащил меня на полигон или в лес. Там его друзья выдавали мне тюнингованный под винтовку привод, по несколько горстей шариков – лёгкой белой клюквы и более тяжёлых зелёных крыжовников, как мы их называли – и оставляли где-нибудь в засаде, замаскировав «лешим». Вояка из меня была никакая, но снайпер получился на удивление годный.

Вся эта камуфляжная суета обычно доставляла много дискомфорта, ещё и линзы приходилось надевать вместо очков, отчего потом болели глаза, но я терпела все неудобства ради одного момента – остаться наедине с собой и раствориться в ожидании, наблюдая в прицел за жизнью.

Словно изнутри остановившегося кино смотришь на комнату, где по ту сторону телевизора суетятся люди – несут закуски, проливают чай, спотыкаются о кота. А ты замерла и дышишь так плавно, словно воздух сам вплывает в лёгкие и выплывает из них, а ствол становится частью тела. Словно весь мир сузился до размера чёрного кольца, и когда в нём появляется цель, ты и вовсе забываешь дышать. Звуки гаснут, палец мягко ложится на спусковой крючок и нежно дожимает до щелчка.

А дальше следует короткая эйфорическая вспышка счастья, если шарик попадает в цель. Именно туда, куда ты его послала, на глаз прикинув скорость и направление ветра.

Ощущение только усилилось, когда меня впервые взяли на стрельбище и дали в руки настоящую снайперку. Вот эти моменты, когда ты отправляешь пулю в полёт, уже никак не можешь повлиять на её траекторию и застываешь, не живя, пока она не достигнет цели, а потом взрываешься невероятным чувством удовлетворения – я смогла, я сделала, я поразила цель!

Пожалуй, эти моменты были единственными глотками счастья за последние годы.

А ведь на ярмарке оружие продавали, но я побоялась приблизиться к прилавку, да и выглядело оно немного непривычно. Приклады деревянные, металл светлый, вместо спусковых крючков – кольца…

Но я решила на этот раз всё равно купить себе оружие. В конце концов, живу одна в лесных да́лях-перда́лях, с селянами враждую, мало ли чем дело обернётся. Лучше перебдеть, чем потом перебздеть.

На ярмарку, открывающуюся с восходом солнца, мы с Шельмой обычно шли пешком, а уже обратно ехали на телеге. В первый раз я пыталась найти попутку и договориться с кем-то из односельчан, но никто не согласился подвезти, хотя я предложила щедрое вознаграждение. Тогда-то я и условилась с Митрофаном.

Я никак не могла привыкнуть, что в Доваре новый день начинался не в полночь, а с рассветом. С одной стороны, в этом имелась своя логика. Ночь не делилась на две разные даты, полуденники и полуночники не путались в числах, да и с эстетической точки зрения такая концепция была красивее. Только непривычным казалось, что ты выходишь из дома затемно ещё сегодня, а на ярмарку приходишь уже завтра.

В предрассветных сумерках мы с кисой были единственными на всей дороге, и это немного тревожило. А будь у меня оружие – так я бы вообще ничего не боялась.

На плотно утоптанной торговой площади мы оказались одними из первых, даже ещё не все лавочники заняли места. Прошвырнувшись между рядами, я поторговалась за мёд в сотах, купила корзину кислых ягод наподобие кизила, только фиолетовых, называемых кика́дом, и наконец добрела до рядов с ножами, топорами и ружьями.

Продавцы сплошь стояли важные и бородатые, как и редкие покупатели. К прилавкам гроздьями липли деревенские мальчишки, с открытыми ртами разглядывая натёртое до блеска оружие.

Осмотрев ассортимент, указала на более-менее привычную модель:

– Ясного утра. Почём вот эта винтовка?

– Бабам не продаём, – отрезал незнакомый щекастый торговец, явно не из местных.

– Вы это серьёзно? – нахмурилась я. – У меня, что, деньги какие-то не такие?

– Бабам не продаём, – повторил он. – Пусть муж приходит, коли хочет, а сейчас неча покупателей отпугивать.

То есть пацанву, роняющую слюни на приклады, он не гонял, а я, значит, помешала ему… покупателей отпугивала… Да что он вообще знает о продающей силе присутствия красивой женщины рядом с нацеленным на мужскую аудиторию товаром? Если я пару пуговиц рубашки расстегну и встану за прилавок, гроздьями к нему будут липнуть мальчики постарше и поплатёжеспособнее.

Придурок зашоренный. Задрали они уже с этим патриархатом!

Набрала воздуха в лёгкие, чтобы хорошенько отчитать этого бородатого дельца, но вовремя схлопнулась и прикусила язык. Если на него наорать, оружие он мне точно не продаст. А винтовку теперь ещё сильнее захотелось купить – чтобы прикладом в лобешник при случае прописать вот такому ущемленцу.

Я замерла возле прилавка, сверля взглядом торговца и решая, что предпринять.

Развернувшись на пятках, удалилась в соседние ряды, чтобы не мозолить продавцу глаза. Купила по списку всё, что планировала, затем нашла Митрофанушку и вдвоём мы загрузили покупки в телегу.

– Слушай, ты мог бы мне помочь в одном деликатном деле?

– В каком это? – нахмурился он, а я поняла, что допустила промашку со словом «деликатный».

Митрофанушка и деликатность были так же далеки друг от друга, как Довар и Земля, поэтому пришлось перефразировать:

– Дело у меня есть важное, подсобишь? Хотела винтовку купить, а мне не продают. Но как я одна в глуши без какой-либо защиты? Страшно же…

– Да кто ж бабе винтовку продаст? – изумлённо хмыкнул Митрофанушка.

– В том и дело. Может, купишь и мне отдашь? – с надеждой спросила я.

Клянусь, стало слышно, как натужно думает старостин сынок.

– А тебе зачем?

– От диких зверей отстреливаться, – захлопала глазами я. – Вдруг нападут, а я безоружная.

– А… ну это да… – задумчиво протянул он. – А с чего б им на тебя нападать?

– Так Шельму захотят съесть, она вон какая аппетитная стала.

– А… ну это да… Но ты ж их и магией могёшь…

– А если у меня магии нет? Потратила на лечение? Или зверей слишком много?

– А… ну это да… – почесал кудлатую голову Митрофанушка.

Видимо, молочный мозг никак не мог освоить концепцию женщины с винтовкой и поэтому зачесался.

– Ты хотя бы просто цену спроси, а то мне не отвечают, – не отставала я. – Ну чего тебе стоит? Ты же мужчина, тебе ответят.

В общем, Митрофанушка сдался. За винтовку просили триста арчантов, но после ожесточённого торга продавец уступил её за двести пятьдесят, ещё на тридцать мы купили патроны. Повезло, что хватило. Обратно с ярмарки я ехала без денег, зато держа в руках свою новую прелесть.

Теперь вопрос в том, как рассчитаться с мытарем за юнэль. Мне удалось немного отложить, в том числе заработанное на пирожках, но после покупки ружья долг даже частично погасить пока не получится – наскребётся разве что рассчитаться за текущий месяц. Хорошо, что за прошедший майрэль было чем платить, но дни бегут быстрее, чем я успеваю зарабатывать.

В первый год вступления в брачный возраст – от восемнадцати до девятнадцати лет – берут минималку, триста арчантов в месяц, и с каждым годом налог поднимается. После двадцати пяти платить нужно уже по девятьсот пятьдесят арчантов, что для захолустной целительницы просто нереальная сумма, даже учитывая, что месяцев в году всего десять и они длиннее – по тридцать шесть дней.

Проблему с налогом на безбрачие нужно решать кардинально, но как именно?

Идти замуж не хочется категорически, особенно в мире, где у женщины прав, как у домашней скотины. Открывать своё дело, упорно работать и кормить своими трудами чужое государство? Во-первых, не факт, что получится. Во-вторых, ничего хорошего это государство для меня пока не сделало. В-третьих, в долгосрочной перспективе проблему это не решит, после тридцати налоговая ставка улетит в космос, и никаких денег на выплаты не напасёшься.

Оставался фиктивный брак… Эх, найти бы такого же бедолагу-попаданца и договориться с ним! Не за Митрофанушку же идти, честное слово. От одного его вида у меня либидо скукоживалось, а половые органы грозились атрофироваться.

Так-то вроде симпатичный парень, но влечения у меня к нему ноль целых хрен десятых. Хотя, будем честны, Митрофанушка всё лучше, чем Дрогим. Вариант выйти за Дрогима и через пару лет стать вдовой я рассматривала недолго – парень вызывал в душе ощущение гадливости, преодолеть которое я бы не смогла, да и нечестным казался такой поступок. Жаль, что сам он избавляться от зависимости не собирался.

Когда мы наконец доехали до избы, я поблагодарила своего возницу, рассчиталась с ним, занесла покупки в избу и покормила Шельму, а сама вдоволь напилась жирного деревенского кефира.

– Пару месяцев я, конечно, протяну. Даже с долгами рассчитаюсь, чтобы мною налоговая не особо интересовалась. А дальше что? – спросила я у разомлевшей у меня на коленях мурчащей Шельмы.

Она не ответила. Вообще, собеседница из неё так себе, а вот кефирная собутыльница – очень даже на уровне, вылакала целое блюдечко.

Рассортировав покупки, я завалилась спать. И так припозднилась – время уже перевалило за полдень.

Разумеется, как только я погрузилась в сладкие объятия Морфея, в дверь настойчиво постучали. За пирожками должны были приехать завтра, поэтому я поморщилась и даже попыталась притвориться, что меня дома нет, но потом вспомнила, что деньги всё же нужны и заставила себя открыть дверь.

На пороге топтался Грег.

– Ланка, ты это… Продай мне твоё средство для усмирения баб, – выдал он.

– Средство для усмирения баб у тебя в штанах. Если ни одной не усмирил, значит, оно нерабочее, – хмыкнула я, с вызовом глядя на него.

Грег нахмурился, а потом взорвался:

– Слушай, ты! Это ты виновата, что мне пришлось на этой стерве Мигне жениться! Если бы ты мне не рассказала, что ты – приблудина, ничего бы этого не вышло! А так – батя мне запретил жениться на тебе! Сказал, чтоб я на Мигне женился! А у неё характер паршивый, вечно ко мне цепляется!

– Ах ты бедненький, – нарочито фальшивым тоном пожалела я. – Если бы только был способ этого избежать… Ах да, он был! Достаточно было просто сохранить в секрете то, что тебе рассказали. И вуаля – всё сложилось бы совсем иначе. Хотя знаешь, я даже рада, что мы не женаты. Не нужен мне муж с гнилым нутром.

Грег аж заалел от ярости:

– Это ты виновата, а я всего лишь с батей хотел посоветоваться, это он всё старосте растрепал и с ним за Мигну сговорился!

– Ланкой-шлюханкой меня тоже твой батя называл? – хмыкнула я.

– А… это… – отвёл глаза он. – Это потому, что ты сама виновата, что до свадьбы себя не сберегла.

Его наглость была такой огромной, что ею даже я поперхнулась и тут же начала икать. На этот раз – от возмущения.

– Грег, вали отсюда, пока у тебя все органы работают, и больше на моём пороге не появляйся. Никогда.

– Нет, ты не поняла, – вдруг резко толкнул меня он внутрь избы. – Пока ты мне не дашь успокоительное, я не уйду, ясно?

– Предельно, – ответила я. – Сейчас принесу.

Винтовка стояла у печки, я подошла к ней и подхватила, а потом навела дуло на него и процедила:

– Пошёл, ик, вон отсюда. Если ещё раз покажешься – я тебя подстрелю и лечить не буду, а Мигне скажу, что ты ко мне приставал. Мне терять нечего!

– Ах ты сука! – выдохнул Грег, вытаращился на меня бешеным богомолом, но против винтовки не попёр.

Ушёл.

А я осталась одна, злая и невыспавшаяся. Нет, с деревенскими определённо нужно что-то решать!

Понятно, что любое общество стремится к сохранению покоя и гармонии – гомеостаза.

Как только возникает конфликт, самой естественной реакцией со стороны окружающих становится его подавление, причём не через установление справедливости (ведь это длит конфликт и вообще сложно), а через подавление более слабого – того, кто, по мнению общества, легче прогнётся.

Именно поэтому, если отчим обижает ребёнка, мать принимает сторону отчима и требует, чтобы ребёнок подчинился. Именно поэтому родственники обижаются и давят на жену, которая хочет развестись с изменником-мужем. Именно поэтому учительница в школе ругает не хулиганов, а стыдит и уговаривает потерпеть их жертву. Именно поэтому несправедливое поведение руководителя в отношении подчинённого пытаются замолчать все – от высшего начальства до таких же подчинённых. Именно поэтому заметаются под ковёр преступления представителей власти, а на свидетелей давят. Именно поэтому жертв геноцида и террора затыкают на международном уровне.

Любая. Живая. Система. Пытается. Сохранить. Состояние. Покоя. Любой. Ценой.

Вот и сейчас, когда Лана внезапно перестала быть удобной и бессловесной, на неё ополчились селяне. Они, не сговариваясь, будут прессинговать её до тех пор, пока она не сломается и в деревню не вернутся мир и покой. Заветный гомеостаз.

Вопреки многочисленным советам игнорировать обидчиков, единственный метод борьбы в такой ситуации – это стать неудобным. Неудобным настолько, что маятник качнётся в другую сторону. Как только жертва несправедливости покажет, что сдаваться не собирается, внезапно найдётся управа на того, кто действительно виноват.

Можно рассказать бабушке, чтобы она вправила мозги матери. Рассказать всем родственникам мужа, что он выиграл в лотерею десять миллионов и отказывается делиться, пусть стыдят его и заодно просят профинансировать покупку квартиры для его троюродной сестры. Сообщить о хулиганах родителям и школьной администрации, а если это не поможет – в прокуратуру. Подать на начальника и предприятие в суд. Привлечь журналистов и осветить злоупотребления представителей власти в прессе. Говорить во всю силу голоса и защищать себя и свои границы.

И не сдаваться, потому что для сильных и упорных справедливость всё же торжествует, пусть и не сразу.

Я глубоко вздохнула и поднялась на ноги. Что ж, пора стать по-настоящему неудобной.

– Собирайся, Шельма. Мы идём выбивать долги!

Много времени сборы не заняли. Я зарядила винтовку и повесила на плечо. В руки взяла корзинку – на всякий случай.

Всю дорогу до Армаэса я шла, икая и накручивая себя. За спиной на ремне – винтовка, в душе – решимость, рядом – воинственная Шельма. Она за прошедшие недели вымахала выше колена, а зубки у неё начали меняться, так что какую-никакую угрозу она всё же представляла, пусть скорее для провизии, чем для людей, но всё же.

Вереница деревенских домов показалась передо мной в самое удобное время – светлым вечером, когда все были уже по домам или возвращались с полей.

Я подошла к воротам первых попавшихся должников и громко постучала. Калитку распахнул глава семейства и вытаращился на меня так, будто увидел привидение.

– Ясного вечера! Вы мне должны шестьдесят арчантов, ик, – твёрдо заявила я. – Рассчитывайтесь с долгами или на медицинскую помощь можете не рассчитывать больше никогда!

– Э-э-э, – многозначительно выдал он.

– Когда следующий раз у ребёнка будут колики или понос – будете сами лечить или к бабке Грисе повезёте, да только она стала меньше людей принимать. Ваш выбор – рассчитаться с долгом или рисковать здоровьем близких! Ик!

Когда я грозно икнула в конце предложения, глава семейства аж подпрыгнул на месте, после чего нервно сглотнул, на пару минут исчез из поля зрения, а потом появился снова и виновато протянул мне деньги:

– Вот. Только старосте не говорите.

– Не буду, – заверила я.

Ситуация повторилась у ворот следующего двора. И следующего тоже. И следующего после него.

К моменту, когда я подошла к дому Сотты, кошель уже был приятно набит деньгами, а волнение перед встречей с мытарем отступило. В любом случае покупка винтовки уже отбилась. Можно сказать, армаэсцы закраудфандили мою коллекторскую кампанию.

Сотта встретила меня неласково. Видимо, слухи по деревне расползались быстрее, чем я успевала собирать дань. Шустрые подростки выскальзывали из калиток на задних дворах и неслись к соседям предупредить о приходе баскака.

– Ничего мы тебе не дадим! – взвизгнула Сотта. – Ничего мы тебе не должны!

– Я так понимаю, что Сокалиху уже раскрючило обратно, ик, – ухмыльнулась я. – Что ж, хорошо. Тогда запомните: будете хоть всей семьёй подыхать, даже пальцем не пошевелю.

– Тварь жополунная! Хлобусты свои забери и пошла отсель! – она швырнула в меня выдранными из земли растениями.

Видимо, из числа тех, что они вырыли из моего огорода, а я не заметила в момент ночного рейда. Вся деревня высыпала из домов – и над воротами, и в калитках, и даже на крышах торчали десятки любопытных голов, жадно наблюдая за моей реакцией.

Я медленно утёрла землю с лица и торжественно, во всю глубину лёгких произнесла:

– Homo homini lupus est!

– Чего? Ты нас прокляла, что ли? Ведьма! – заголосила Сотта.

– Не прокляла. Просто теперь ворованное и добытое обманным путём будет приносить вам одни лишь болезни и несчастья, – ласково проговорила я, ни разу даже не икнув.

– Погоди… возьми свои деньги! – вдруг засуетилась она.

– Так вы же мне ничего не должны, – хмыкнула ей в лицо. – Раз не должны, то и бояться нечего. Раз не воровали у других, то никакого худа вам и не будет.

Я повернулась и зашагала к соседнему двору, из которого мне деньги вынесли молча – без единого возражения.

До самых сумерек вся деревня наблюдала за тем, как я ходила от двери к двери и забирала то, что по праву принадлежало Лане. Напряжение царило такое, что звенело в ушах, и стало очевидным: оставаться в Армаэсе нельзя. Да, я дала местным отпор и собрала долги, но какой ценой?

Хотя в защиту армаэсцев нужно сказать, что некоторые рассчитывались со мной едва ли не с облегчением и украдкой даже виновато улыбались. Просто из почти шестидесяти дворов таких оказалось меньше десятка, а большинство было настроено воинственно.

Так как староста расплатился со мной ещё в первую ночь появления в Доваре, к нему я заходить не собиралась, но он сам преградил мне дорогу к дому и очень громко, так чтобы слышала вся деревня, сказал:

– Совсем девка ошалела! Ну ничего, ты ещё пожалеешь о том, чтоб с оружием деньги с честных людей стрясать.

– Оружие мне нужно, чтобы не страшно было обратно идти через лес, – также громко ответила я. – Но если кто-то попытается навредить мне, я не постесняюсь его применить!

Решительно икнув на прощание, я обошла старосту и направилась домой.

Уж не знаю, что он там задумал, но когда через пару дней на моём пороге появится мытарь, я не только внесу плату за следующий месяц, но и заплачу долг.

А это пусть небольшая, но победа!

Четырнадцатое юнэля. После обеда

Таисия

Староста пришёл на следующий день, вместе с Дрогимом.

– Выходи на разговор, – сурово потребовал Рустек и направился к летнему столу.

Устроился за ним так, будто его приглашали, и стало понятно – просто так не уйдёт.

Я пекла пирожки и прерываться не собиралась, но присутствие старосты всё же нервировало донельзя.

Ни с того ни с сего вспомнилась примета, что нельзя на ночь оставлять на столе нож – это к появлению неприятного гостя и скандалу. Теперь я попеременно то ругала себя за малодушие и глупую суеверность, то обещала, что больше нож на столе не оставлю – не так уж сложно убрать его на ночь!

Никогда в плохие приметы не верила, впрочем, как и в путешествия между мирами и магию. А теперь – вот она я. Так что мало ли…

Поставив пирожки в печь, вышла во двор к старосте. Он ещё не знал, но я уже твёрдо решила переезжать к Разлому к осени. Заготовлю побольше трав, отложу денег, организую транспорт и уеду, никто меня не заставит терпеть измывательства селян и силой выбивать честно заработанные деньги.

Староста сидел с прямой спиной, а Дрогим рядом с ним, наоборот, скрючился в три погибели и шмыгал носом.

– Слушаю, – сухо проговорила я, глядя только на Рустека.

– Когда бабка твоя помирала, я ей пообещал пригляд за тобой, Ланка. Последний месяц ты как с катушек слетела и такие коленца выкидываешь, какие раньше не посмела бы. Но я готов закрыть на это глаза, ежели ты замуж за Дрогима пойдёшь и вылечишь его.

– Нет, – твёрдо ответила я.

– Ты не дослушала, Ланка. Выбора у тебя нет. На прошлой неделе я был в Кервале и официально подал бумаги на опекунство. Девка ты молодая, без родственников и мужа, значица, треба опекун. Теперича я буду решать, за кого тебе замуж идти, и деньгами твоими распоряжаться тоже буду я. У тебя два пути: либо отдать мне деньги с ружжом и пойти за Дрогима, либо сидеть в тюрьме!

– За какое такое преступление? – сощурилась я. – Уж не подставить ли вы меня хотите? Так если придут дознаватели, я им расскажу о том произволе, который вы устроили – подговорили селян не платить мне за работу. Магическую клятву дам, и поверят они мне, а не вам.

– Дура ты, Ланка. Как была дурой, так дурой и осталась, – хмыкнул Рустек. – Последний раз спрашиваю: пойдёшь за Дрогима?

– Нет.

Сам Дрогим в этот момент поднял на меня красные воспалённые глаза и выдохнул:

– Чего кочевряжишься, коли батька сказал идти замуж, так иди, – выдав эту тираду, он схватился за голову и застонал.

Я протянула руку и нарисовала у него на лбу диагностическое заклинание, а потом сняла головную боль и серьёзно посмотрела в глаза:

– Умрёшь ты, если будешь и дальше лоузу жевать. Понимаешь?

Он кивнул:

– Маятно мне без неё, ничего не могу поделать с собой. Душу она мне рвёт и снится…

– Дрогим, либо ты зависимость одолеешь, либо она тебя. Выбирай. С лечением я помогу, но только за деньги и только отдельно. Замуж я за тебя не пойду. А тебе нужно собраться с мыслями и наконец достать голову из задницы твоего отца, но тут уж я тебе ничем помочь не смогу – моих навыков хирурга на такую операцию точно не хватит.

В глубине глаз блеснуло нечто и тут же погасло. Надежда или отчаяние? Я не знала. Если Дрогим придёт ко мне за помощью, я помогу. Но становиться подстилкой, которой можно утираться в моменты болезни, не стану. Ни для него, ни для кого-либо ещё.

– Зря, – крякнул Рустек, поднимаясь на ноги. – Я хотел по-хорошему, но будь по-твоему.

– До свидания, – проводила его взглядом я, сомневаясь, не стоит ли уехать прямо сегодня.

Да только где найти транспорт в ночь? И куда ехать? Нет, нужно для начала сходить в город на разведку, рассчитаться с налоговой и разведать обстановку. Эх, надо было сделать это раньше, а я всё пирожки пекла…

Один такой горячий – прямо из печи – и съела, чтобы успокоиться.

Угроза старосты не то чтобы испугала, но взволновала, и я даже снова начала икать.

Решила двинуться в Кервал на следующий же день, но меня подвела погода. На три дня дождь зарядил такой, будто над головами разверзлось серое море природного гнева. Жара сменилась штормовыми ветрами и ливнями, и выходить на улицу было почти страшно, а уж идти куда-то через лес – тем более. На окраине к земле гнуло поросль, а глубже в чаще периодически с грохотом падали деревья.

Зато посетителей у меня не было. На второй день за пирожками приехал насквозь продрогший и испуганный Митрофанушка, явно с расчётом переночевать у меня, но я безжалостно отпоила его горячим чаем и снарядила обратно в дорогу – ветер как раз чуть утих.

Идти до Кервала не меньше шести часов, поэтому выходить нужно примерно в полночь, чтобы к утру быть в городе, а вечером по возможности вернуться обратно. Я даже бодрящее и придающее сил зелье себе сварила про запас, как раз для этой цели.

Попутку искать не стала – не хотела, чтобы хоть кто-то из деревенских узнал о моих планах. Я и так жалела, что посоветовалась с бабкой Грисой, но надеялась, что она на меня не донесёт.

К утру четвёртого дня погода развиднелась окончательно. Я решила, что двинусь в путь этой же ночью. Наверняка дорогу неслабо развезло в такие ливни – как раз успеет подсохнуть за день.

Жара вернулась, и земля парила, а над лесом сияла двойная арка радуги.

Когда в вечерних сумерках за окном мелькнули странные лучи света, я вышла на крыльцо с винтовкой в руках.

К избе подъехал шикарный, обтекаемых форм автомобиль, похожий на ретро бентли.

Я стояла, завороженная зрелищем, и не знала, как реагировать – не ожидала в казавшемся мне средневековым мире увидеть такое, а потом порылась в воспоминаниях Ланы и выяснила, что другие автомобили она тоже видела раньше, только боялась их и поэтому старалась избегать.

Наружу выбрался водитель, одетый в тонкие щегольские брюки и шёлковую рубашку с небрежно засученными по жаре рукавами.

Я отчётливо икнула, не отрывая взгляда от напоминающей арбалет фигуры – узкие бёдра, длинные ноги, обтянутые мягкой рубашки тканью непропорционально широкие мускулистые плечи. И напряжён он был так же, как взведённый арбалет.

Подняв глаза к худощавому лицу, ещё раз икнула самым позорным образом. Прямые пряди тёмных волос незнакомца в беспорядке падали на лоб, обрамляя острые скулы и резко очерченную челюсть. Моей ноги коснулось нечто мягкое, и я чуть не подпрыгнула на месте, не сразу поняв, что это Шельма вышла встречать незваного гостя.

Гость тем временем вперился в меня самоуверенным, препарирующим взглядом и подошёл ближе. Над его раскрытой ладонью вдруг вспыхнула шаровая молния, а нахальная улыбочка превратилась в оскал психопата.

Я вдруг остро ощутила свою беззащитность: винтовка против такого мага – как ружьё против танка, стреляющего плазмой.

– Ик-кто вы? – сдавленно спросила я, загипнотизированно уставившись в серо-зелёные насмешливые глаза.

– Офицер Э́рер Пре́йзер, Служба Имперской Безопасности. Отдел по контролю и устранению чужемирцев. Уберите оружие, иначе я вынужден буду применить силу.

– Зачем вы здесь? – нервно спросила я, отступая на шаг.

– Чтобы решить, что делать с вами, дух, занявший тело Ланы Эйн. По итогам нашего разговора вы либо получите моё дозволение остаться под домашним арестом, либо отправитесь в тюрьму, либо умрёте.