Читать книгу "Варвар. Его невинный трофей"

Глава 4

ОЛЯ

Третий день.

Я вернулась с похорон и заперла себя в комнате. Не вышла на ужин. Не вышла на завтрак. Марьям приносила еду – я не трогала. Поднос стоял у двери нетронутым.

Я не хотела есть их еду. Не хотела жить в этом доме. Не хотела быть его собственностью.

Мама умерла. Последняя ниточка, связывающая меня с прошлым, оборвалась. И я поняла – мне больше незачем держаться. Незачем терпеть. Незачем выживать.

Пусть умру от голода. Здесь. В этой комнате. Это будет мой выбор. Единственный выбор, который у меня остался.

Алихан не приходил. Два дня. Молчание. Я думала, ему всё равно. Ошибалась.

Третий день начался с головокружения. Я встала с кровати – ноги подкосились. Ухватилась за стену. Мир качался. В глазах темнело.

Добрела до туалета. Пила воду из-под крана. Холодная, с металлическим привкусом. Желудок сжался, взбунтовался. Меня вырвало водой. Желчью.

Я сползла на пол. Прислонилась спиной к холодной плитке. Дышала тяжело, поверхностно.

Тело требовало еды. Каждая клетка кричала. Желудок скручивало судорогой. Голова раскалывалась. Руки дрожали.

Но я не сдамся. Лучше умру. Лучше умру, чем стану его вещью навсегда.

Вернулась в комнату. Легла на кровать. Свернулась калачиком. Обхватила живот руками. Боль пульсировала волнами.

Как быстро человек ломается. Три дня. Всего три дня без еды. И я уже не думаю о свободе. Не думаю о мести. Думаю только о еде. О горячем супе. О хлебе. О чём угодно съестном.

Слезы текли сами. Я даже не замечала. Слабость заполняла всё. Руки ватные. Ноги не слушаются. Мысли путаются.

Может, я умру сегодня. Может, завтра. Не важно. Главное – это будет мой выбор.

Дверь открылась.

Я не подняла головы. Не было сил. Шаги. Тяжелые. Уверенные. Алихан.

Запах ударил в нос. Мясо. Специи. Свежий хлеб. Дымок от углей.

Желудок свело так, что я застонала. Слюна наполнила рот. Я сглотнула, зажмурилась. Не смотреть. Не поддаваться.

Звук шагов приблизился. Остановился у стола. Шорох пакета. Звон тарелки.

Я открыла глаза. Повернула голову.

Алихан сидел за столом. Спиной ко мне. Раскладывал еду. Шашлык на большом блюде. Лаваш – стопкой. Помидоры, зелень, лук. Бутылка минеральной воды.

Мой взгляд прилип к еде. Я не могла оторваться.

Он развернулся. Сел удобно. Посмотрел на меня. Лицо без эмоций. Холодное. Просчитанное.

Взял шампур. Откусил кусок мяса. Медленно прожевал. Проглотил.

Я смотрела. Каждое движение его челюсти отзывалось болью в моем желудке.

Он взял лаваш. Завернул в него мясо, помидор, зелень. Откусил. Жевал не торопясь.

Запах заполнил комнату. Дразнящий. Сводящий с ума.

Я закрыла глаза. Сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Не поддаваться. Не просить. Лучше сдохнуть.

– Голодная? – голос его был спокойным. Почти безразличным.

Я не ответила. Молчала.

– Марьям говорит, ты не ешь третий день. Решила уморить себя голодом?

Молчание.

– Интересный способ самоубийства. Медленный. Болезненный.

Он откусил еще кусок. Запил водой. Звук глотка был громким в тишине комнаты.

– Сколько человек может прожить без еды? Неделю? Две? Ты врач, должна знать.

Я открыла глаза. Посмотрела на него. Ненависть горела, но силы уходили.

– Три недели, – прохрипела я. Голос чужой. Хриплый. – Три недели... и я умру.

Алихан усмехнулся:

– Три недели. Значит, у нас еще восемнадцать дней. Успею научить тебя просить.

Встал. Взял блюдо с шашлыком. Понес к двери.

Паника пронзила меня. Он уходит. Он забирает еду.

– Подожди... – вырвалось само.

Он остановился у двери. Не обернулся.

– Что?

Я молчала. Слова застряли в горле. Гордость и голод воевали. Голод побеждал.

Алихан обернулся. Посмотрел на меня. Ждал.

Я медленно села на кровати. Голова закружилась. Я схватилась за край матраса.

– Я... я хочу есть.

– Знаю.

– Дайте мне... еды. Пожалуйста.

Слово «пожалуйста» обожгло язык. Унизительное. Горькое.

Алихан вернулся к столу. Поставил блюдо обратно. Сел. Взял шампур.

– Подойди сюда.

Я встала. Ноги подкосились. Я схватилась за стену. Пошла медленно. Каждый шаг давался с трудом.

Дошла до стола. Остановилась в метре от него. Протянула руку к еде.

– Стой.

Рука замерла в воздухе.

Алихан смотрел на меня. Изучающе. Холодно.

– На колени.

Я замерла. Не поняла. Или не хотела понять.

– Что?

– Ты слышала. На колени. Попроси правильно.

Кровь ударила в лицо. Унижение жгло больнее голода.

– Я... я не...

– Тогда иди обратно. Умирай от голода. Твой выбор.

Он развернулся к столу. Продолжил есть. Спокойно. Методично.

Я стояла. Дрожала. Слезы текли по щекам.

Три недели. Восемнадцать дней мучений. Или одно мгновение унижения. Что хуже?

Колени подогнулись сами. Я опустилась на холодный пол. Медленно. Каждое движение далось с болью. Села на пятки. Опустила голову.

– Дайте мне еду. Пожалуйста.

Голос дрожал. Слезы капали на пол.

Алихан повернулся. Посмотрел на меня сверху вниз. В глазах мелькнуло что-то. Удовлетворение? Жалость? Не понять.

Взял кусок лаваша. Протянул мне.

Я потянулась взять – он отдернул руку.

– Из моих рук.

Я посмотрела на него. Не верила. Это слишком. Это...

– Открой рот.

Желудок решил за меня. Я открыла рот. Закрыла глаза. Не могла смотреть на него.

Он положил кусок лаваша мне в рот. Я жевала жадно. Проглотила. Хлеб царапнул сухое горло.

Следующий кусок. Мясо. Горячее, сочное. Я жевала, плакала. Унижение и облегчение смешались в одно.

Он кормил меня молча. Кусок за куском. Медленно. Унизительно. Лаваш. Мясо. Помидор. Еще мясо. Зелень.

Я проглатывала все. Не думала. Не чувствовала ничего кроме голода, который наконец утихал.

Когда закончилось, он протянул бутылку с водой. Я пила жадно. Вода текла по подбородку.

Опустила бутылку. Сидела на коленях. Смотрела в пол. Не могла поднять глаза.

Алихан встал. Погладил меня по голове. Как собаку. Ласково. Отвратительно.

– Умница. Видишь, как просто? Попросила – получила.

Прошел к двери. Обернулся:

– Завтра будешь есть нормально. За столом. Как человек. Если запомнишь урок.

Остановился у порога:

– Ты думаешь, я чудовище. Но я еще не начинал. Это была доброта.

Дверь закрылась.

Я осталась на полу. На коленях. В луже своих слез и воды.

Желудок наполнился. Тело ожило. Но что-то внутри сломалось. Окончательно. Бесповоротно.

Я унизилась. Ела из его рук. Как животное.

И самое страшное – я сделала бы это снова. Ради еды. Ради выживания.

Человек ломается не от боли. Ломается от голода. От страха. От бессилия.

Три дня. Всего три дня понадобилось, чтобы я упала на колени перед своим мучителем.

Я поднялась. Добрела до кровати. Легла. Свернулась калачиком.

Плакала долго. Горько. Тихо.

Потому что поняла – я проиграла. Он выиграл.

Голодовка закончилась. Сопротивление закончилось.

Я его. Окончательно. Полностью.

И выхода нет.

Глава 5

ОЛЯ

Марьям разбудила меня в семь утра.

Постучала тихо, открыла дверь, сказала одно слово: «Завтрак». И ушла.

Я встала. Тело ныло после вчерашнего унижения. Колени болели – на них остались красные отметины от холодного пола. Во рту привкус горечи. Желудок, наполненный едой после трёх дней голода, тяжело ворочался.

Я смотрела на себя в зеркало. Бледное лицо. Синяки под глазами. Запавшие щёки. Волосы грязные, спутанные.

Ты выглядишь как труп. Но ты жива. Пока жива.

На кровати лежала новая одежда. Черное платье – длинное, закрытое, с длинными рукавами. Марьям принесла, пока я спала. Чёрные колготки. Домашние тапочки.

Всё подобрано по размеру. Конечно подобрано. Он знал мой размер. Он знал всё.

Я оделась. Платье село идеально. Закрывало всё – от шеи до щиколоток. Скромное. Правильное. Как положено жене в мусульманской семье.

Но я не жена.

Я собственность.

Рабыня.

Умылась холодной водой. Почистила зубы, связала волосы в хвост на затылке.

Взглянула на себя последний раз. Худая, бледная девушка в чёрном платье. Тень. Призрак.

Ты уже не Оля.

Ты – никто.

Дверь открылась. Марьям стояла на пороге. Кивнула: «Идём».

Я пошла за ней.

Мы спустились на первый этаж. Длинный коридор, дорогие ковры, картины в золотых рамах. Марьям остановилась у массивной двери, постучала.

– Войдите, – женский голос. Властный. Холодный.

Марьям открыла дверь, пропустила меня вперёд.

Я вошла.

Столовая. Огромная. Высокие потолки, хрустальная люстра, длинный стол из тёмного дерева. За столом сидели три женщины.

Они обернулись. Три пары глаз уставились на меня. Оценивающе. Холодно.

Я замерла у порога. Сердце бешено колотилось. Руки дрожали. Я сжала их в кулаки, чтобы не выдать страх.

Не показывай слабость.

Никогда не показывай слабость.

– Подойди ближе, – сказала Зарема. Я подошла. Медленно. Каждый шаг давался с трудом.

Остановилась в двух метрах от стола.

– Садись, – приказала Зарема, кивнув на пустой стул в конце стола.

Я прошла, села. Стул твёрдый, неудобный. Я выпрямила спину, положила руки на колени. Не смотрела на них. Смотрела в стол.

– Ты не жена, – продолжила Зарема. – Ты рабыня. Алихан купил тебя за долги матери. Ты ничто. Понимаешь?

– Понимаю.

– Хорошо. Значит, запомни правила. Первое: ты не выходишь из дома без разрешения. Второе: ты не разговариваешь с мужчинами в доме. Третье: ты делаешь то, что тебе говорят. Любой из нас. Алихан, я, Зарема, Марьям, даже прислуга. Все выше тебя. Ясно?

– Ясно.

– Если ослушаешься – накажут. Жестоко. Алихан не любит непослушание.

Я кивнула.

Зарема взяла чайник, налила себе чай. Медленно. Демонстративно. Отпила. Поставила чашку.

– Ты голодна?

– Нет. – Ложь. Я была голодна. Но не показала бы этого.

– Лжёшь. – Зарема усмехнулась. – Марьям рассказала, что ты три дня объявляла голодовку. Думала, Алихан отпустит тебя? Наивная дура.

Луиза хихикнула. Противный, визгливый звук.

– Он накормил тебя из своих рук, – продолжила Зарема. – Как собаку. На коленях. Правда?

Я молчала. Сжимала кулаки под столом так, что ногти впивались в ладони.

– Молчишь. Значит, правда. – Зарема наклонилась вперёд. – Запомни, девочка. Алихан делает с тобой что хочет. Когда хочет. Как хочет. Ты вещь. Игрушка. Он поиграет и выбросит. Как выбросил сотни до тебя.

– Сотни? – вырвалось у меня.

Луиза рассмеялась. Зарема тоже. Даже Марьям улыбнулась еле заметно.

– Ты думаешь, ты особенная? – Луиза заговорила впервые. Голос звонкий, ядовитый. – Ты думаешь, он хочет тебя? Ты одна из сотен шлюх, которых он трахнул и забыл. Ничего особенного.

Слова ударили как пощёчина. Я сглотнула ком в горле.

Не плакать.

Не показывать слабость.

– Алихан любит только меня, – продолжила Зарема. – Я его любимая жена. У меня скоро родится его второй ребёнок. А ты... – она оглядела меня с презрением, – ты – временная игрушка.

– В тебе нет сейчас ребёнка, Зарема, – холодно сказала Луиза. – Не лги.

Зарема покраснела. Сжала губы.

– Будет! Скоро будет! А ты пять лет замужем. Ни одного малыша. – Зарема усмехнулась. – Может, ты бесплодна?

– Заткнись! – взвизгнула Луиза.

– Хватит, – тихо сказала Марьям. Первый раз за весь завтрак. – Не при ней.

Обе замолчали. Марьям посмотрела на меня. В глазах что-то похожее на жалость. Или сочувствие. Потом ушла на кухню. Она сама у них как прислуга.

Мне не нужна твоя жалость.

Мне ничего не нужно от вас.

Марьям внесла еду. Поставила на стол блюда с фруктами, выпечкой, сырами, мёдом. Запах ударил в нос. Желудок скрутило от голода.

Луиза взяла виноград. Зарема отломила кусок лаваша.

Я сидела. Смотрела на еду. Не двигалась.

– Ешь, – сказала Луиза.

Я потянулась к блюду с лавашом.

В этот момент Зарема опрокинула свою чашку с чаем. Горячая жидкость пролилась прямо на мои руки.

Я вскрикнула, отдернула руки. Кожа покраснела мгновенно. Жгло. Больно. Слезы выступили на глазах.

– Ой, прости! – Зарема прикрыла рот рукой. – Я случайно!

Она не извинялась. Она издевалась. Улыбалась. Наслаждалась.

Луиза смотрела равнодушно. Марьям отвела глаза.

Я встала. Руки дрожали. Кожа горела. Я сжала зубы, чтобы не закричать.

– Марьям! – позвала Луиза. – Отведи её. Обработай ожог.

Вторая жена подошла, взяла меня под руку. Я шла за ней. Ноги подкашивались.

За спиной услышала хихиканье Заремы.

– Дура. Думает, она нам ровня.

– Она ничто, – добавила Луиза.

Дверь закрылась.

Я шла по коридору. Руки горели. Слезы текли по щекам. Я не вытирала их. Не было сил.

Марьям молчала. Отвела меня на кухню. Налила холодной воды в миску. Опустила мои руки в воду.

Холод облегчил боль. Я дышала глубоко. Тяжело.

– Терпи, – тихо сказала Марьям. – Будет больно. Но пройдёт.

Она смазала руки какой-то мазью. Забинтовала.

– Зарема... она всегда так? – спросила я хрипло.

Марьям молчала. Потом кивнула.

– Зарема – первая жена. У неё власть. Но Алихан её не любит. Он никого не любит.

Марьям закончила бинтовать руки. Посмотрела на меня.

– Ты не смирилась. Я вижу. В глазах огонь. Но огонь опасен. Он может сжечь тебя саму.

Я не ответила.

Пусть сжигает.

Лучше сгореть, чем превратиться в Марьям.

Марьям ушла. Я осталась одна на кухне. Сидела на стуле. Смотрела на забинтованные руки.

Боль пульсировала. Ровно. Монотонно.

Мне хотелось кричать. Бить. Ломать. Уничтожать. Но я молчала. Сидела. Терпела.

Потому что поняла. Это только начало. Они будут ломать меня. Унижать. Бить. Каждый день. Каждый час.

Зарема – потому что я угроза её власти.

Луиза – потому что я молодая, и Алихан может захотеть меня больше, чем её.

Марьям – потому что сломанные люди ненавидят тех, кто ещё не сломался.

Я одна против всех. В этом доме. В этой клетке. И единственное, что у меня осталось – это ненависть.

Ненависть к матери, что продала меня.

Ненависть к Алихану, что купил меня.

Ненависть к этим женщинам, что ломают меня.

Человек может жить на ненависти. Долго. Пока ненависть не сожрёт его изнутри. Я встала. Посмотрела в окно. За ним – лес. Высокий забор. Охрана. Не сбежать. Не спрятаться. Не умереть даже.

Только терпеть. И ненавидеть. Дверь открылась. Марьям вернулась.

– Алихан велел привести тебя. Сейчас.

Сердце ёкнуло. Я обернулась.

– Зачем?

– Не знаю. Иди.

Я пошла за ней. Руки болели. Сердце колотилось. В голове один вопрос:

Что он сделает со мной сейчас?

Марьям остановилась у двери кабинета на втором этаже. Постучала.

– Войди, – голос Алихана. Низкий. Властный.

Марьям открыла дверь, подтолкнула меня внутрь. Дверь закрылась. Я стояла на пороге.

Алихан сидел за столом. Перед ним бумаги. Он не поднял головы. Красивый в своей ужасающей власти и зверской природе. Как тигр который сейчас занят и не желает тебя сцапать. Пока. Всегда ключевое слово – Пока.

– Подойди.

Я подошла. Остановилась перед столом.

Он поднял глаза. Посмотрел на меня. Взгляд скользнул по забинтованным рукам.

– С руками что?

– Зарема пролила чай. – Голос ровный. Без эмоций.

Алихан прищурился. Откинулся в кресле. Молчал. Долго.

Потом встал. Обошёл стол. Встал передо мной. Поднял мою руку. Посмотрел на бинты.

– Больно?

– Терпимо.

– Врёшь. Уверен болит...

Он отпустил мою руку. Посмотрел в глаза.

– Зарема – стерва. Завидует. Луиза – стерва. Властная. Фарида – сломанная. Бесполезная. – Он перечислял как факты. – Они тебя ненавидят. Все. Будут ломать. Каждый день. Понимаешь?

– Понимаю.

– И что ты будешь делать?

– Терпеть.

Он усмехнулся.

– Терпеть. Правильный ответ. – Шагнул ближе. – Но терпение кончается. Рано или поздно. И тогда человек ломается. Окончательно. Или имеет голос восстать и показать кто здесь главный, но ведь ты на это не способна, овечка?

Он провёл пальцем по моей щеке. Грубо. Но без боли.

– Ты сильная. Сильнее, чем думал. Не разочаруй меня...

Убрал руку. Развернулся к столу.

– Иди. Марьям проводит в твою комнату.

Я не двинулась.

– Почему вы забрали меня?

Он обернулся. Посмотрел на меня. Долго. Оценивающе.

– Потому что мог.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ. – Он шагнул ко мне. Вплотную. – Я делаю что хочу. С кем хочу. Когда хочу. Потому что могу. У меня есть власть. Деньги. Сила. Я покупаю людей. Ломаю их. Выбрасываю. Потому что могу.

Он наклонился к моему уху. Прошептал:

– И ты не исключение.

Выпрямился. Посмотрел в глаза.

– Иди.

Я развернулась. Пошла к двери. Рука на ручке.

Его голос остановил меня:

– Оля.

Я обернулась.

– Не сдохни слишком быстро. Это ведь так скучно!

Дверь открылась. Я вышла.

Шла по коридору. Руки болели. Сердце колотилось. Слёзы душили.

Но я не плакала. Не сдалась.

___________

Глава 6

АЛИХАН

Телефон завибрировал в половине четвёртого ночи. Я не спал. Никогда толком не сплю – три-четыре часа максимум, остальное время мозг работает, считает, планирует. Сон – роскошь для слабых. Хищник спит чутко.

Взял трубку. Шакал.

– Варвар. Проблема.

– Говори.

– Арсен. Твой человек на складе в Люблино. Спиздил товар. Партия стволов. Пятьдесят АК, двадцать пистолетов Глок, гранаты, патроны. Десять лямов чистой прибыли.

Я встал, оделся. Джинсы, футболка, кожаная куртка. Пистолет в кобуре под курткой.

– Где он?

– Мы взяли. Держим на старой бойне. Ждём тебя.

– Еду.

Повесил трубку, вышел из комнаты. Коридор тёмный, тихий. Все спят – жёны, охрана, прислуга. Остановился у двери её комнаты. Тихо открыл дверь, посмотрел внутрь.

Оля спит. Свернулась калачиком под одеялом, волосы растрепаны по подушке. Лицо бледное, под глазами тени. Одеяло сползло, обнажив плечо – кожа белая, нежная. Во сне она выглядит совсем девчонкой. Хрупкой. Беззащитной. Губы чуть приоткрыты, дышит ровно, спокойно.

Красивая. Пиздец красивая. Вчера кормил её на коленях, смотрел как она ест из моих рук, как слёзы текут по этому упрямому личику. Сегодня жёны облили кипятком – Марьям рассказала, что девчонка даже не пискнула. Терпела. Молчала. Характер стальной. Мне нравятся сильные. Их интереснее приручать.

Закрыл дверь, спустился вниз. Джип уже ждал, Шакал за рулём.

– Поехали.

Мы выехали со двора. Москва ночная – пустая, холодная, чужая. Фонари мелькают за окном, редкие машины, дороги мокрые от дождя.

– Рассказывай, – сказал я.

– Арсен работал у нас три года. Надёжный был, тихий, исполнительный, никаких косяков. Две недели назад перевели на Люблинский склад. Большая партия оружия пришла из Сербии – пятьдесят автоматов Калашникова, двадцать Глоков, гранаты РГД, патроны ящиками. Он отвечал за хранение.

– И?

– Вчера утром поехали проверить товар – склад пустой. Оружие исчезло, Арсен исчез. Я поднял всех, нашли его через шесть часов. Квартира на окраине, два здоровенных мешка с оружием, билет на самолёт в Стамбул. Через час вылет.

– Успели?

– Успели. Взяли прямо в аэропорту. Мешки при нём. Тупая сука даже не спрятал нормально, думал пронесёт.

Я усмехнулся. Идиоты всегда думают, что умнее. Всегда ошибаются.

– Товар вернули?

– Да. Весь. Ни одного ствола не пропало.

– Где Арсен сейчас?

– На бойне. Связали. Ждут.

Бойня – старый заброшенный мясокомбинат на окраине. Мы купили его пять лет назад. Официально – для сноса. Неофициально – для работы с теми, кто охуел.

Приехали через сорок минут. Ржавые ворота, охрана кивнула, пропустила. Машина заехала внутрь, остановилась у входа. Вышел, Шакал за мной.

Внутри холодно, сыро, воняет плесенью и старой кровью. Бетонный пол, ржавые крюки на потолке, столы для разделки – грязные, в пятнах. Посередине зала – Арсен. Привязан к стулу, руки за спиной, ноги к ножкам стула. Лицо избитое – губа разбита, глаз заплыл, нос сломан. Вокруг него трое моих парней, здоровые ребята, кулаки в крови.

Арсен поднял голову, когда я вошёл. В глазах страх – животный, первобытный. Хорошо. Пусть боится. Страх делает людей честными.

Подошёл, остановился перед ним, смотрел молча. Долго.

– Варвар... я... прости... – голос дрожит. – Я не хотел... я не думал...

– Заткнись.

Он замолчал, дышал тяжело, хрипло. Присел на корточки, посмотрел в глаза.

– Три года ты работал у меня. Исправно. Я платил тебе хорошие деньги, давал работу, крышу, защиту. Ты был своим, доверенным. Понимаешь?

Арсен кивнул судорожно:

– Да... да, Варвар... я понимаю...

– И ты решил меня наебать. Спиздить товар, смыться в Турцию. – Я говорил ровно, спокойно. – Пятьдесят автоматов, двадцать стволов, гранаты. Десять миллионов рублей. Думал, я не найду?

– Я... мне нужны были деньги... семья... долги... я не думал...

– Не думал. – Я выпрямился. – Правильное слово. Ты не думал, потому что ты тупая скотина.

Повернулся к Шакалу:

– У него семья есть?

– Жена, двое детей. Мальчик девять лет, девочка шесть.

– Где они?

– Дома. Квартира на Новокосино. Адрес есть.

Обернулся к Арсену:

– Хочешь, чтобы твои дети остались живы?

Глаза его расширились, побелел весь, заорал:

– Нет! Пожалуйста! Не трогай их! Они ни в чём не виноваты! Убей меня, но не трогай детей!

– Заткнись, – повторил я.

Шагнул ближе, ударил в челюсть. Сильно. Резко. Арсен захлебнулся кровью, плюнул зуб.

– Когда ты решил меня обокрасть, ты подумал о детях? – спросил я тихо. – Ты подумал, что будет с ними, когда я найду тебя?

Молчание.

– Не подумал. Потому что думал только о себе. О деньгах. О побеге. – Я обошёл его кругом. – Эгоизм делает людей тупыми. Они забывают, что за каждый поступок – расплата.

Остановился за его спиной, достал нож. Длинный, острый.

– У тебя два выбора, Арсен. Первый – ты умрёшь быстро. Я перережу тебе горло. Одним движением. Никакой боли, никаких мучений. Но твоя семья умрёт следом. Жена, дети – все. Чтобы другие знали, что предательство стоит дорого.

Он завыл, заплакал. Сопли, слюни, кровь – всё смешалось на лице.

– Пожалуйста... не надо... прошу... я всё верну... я сделаю что угодно...

– Второй выбор, – продолжил я спокойно. – Ты умрёшь медленно. Долго. Больно. Я буду резать тебя по кусочкам – пальцы, уши, нос, язык. Ты будешь кричать, молить о смерти. Но смерть придёт не скоро. Зато твоя семья останется жива. Жена получит компенсацию, дети вырастут, никто их не тронет.

Тишина. Тяжёлая. Давящая.

– Выбирай.

Арсен плакал, всхлипывал, дышал прерывисто. Потом прошептал:

– Второе... выбираю второе... только не трогай семью... пожалуйста...

Я кивнул. Правильный выбор. Отец до конца. Жаль, что ублюдок.

Обошёл его, встал спереди, посмотрел в глаза.

– Запомни. Ты умрёшь за предательство. Но твои дети будут жить, потому что ты выбрал правильно.

Развернулся к парням:

– Начинайте. Медленно. Чтобы до утра хватило. Потом труп сожжёте, пепел в реку.

– Есть, – кивнул один из них.

Я пошёл к выходу. За спиной начались крики. Шакал шёл рядом, спросил:

– Семью правда не трогать?

– Не трогать. Я обещал. Переведи жене миллион. Скажи – страховка от мужа. Пусть тихо живёт.

– Понял.

Мы вышли на улицу. Свежий воздух ударил в лёгкие – холодный, чистый. За спиной вопли Арсена, всё тише, глуше. Ещё один урок преподан. Предательство стоит жизни. Всегда.

Закурил, затянулся глубоко.

– Шакал.

– Да?

– Девчонка. Оля. Как она?

– Терпит. Молчит. Не плачет. Луиза облила кипятком – даже не пискнула. Характер стальной.

– Вижу. – Затянулся снова. – Слишком стальной. Надо приручать. Постепенно.

– Как будешь приручать?

– Посмотрю. Буду брать постепенно. Пока она только боится. Страх – это хорошо, но недостаточно. Надо, чтобы она привыкла. Смирилась. Приняла.

Выбросил сигарету, сел в машину. Домой ехали молча. Москва просыпалась, небо светлело на востоке, первые машины на дорогах. Думал о ней. О девчонке с огнём в глазах.

Она красивая. Очень. Вчера когда раздевал её, когда кормил на коленях – смотрел на её тело. Грудь небольшая, но упругая, красивой формы. Талия тонкая, бёдра округлые. Кожа белая, нежная. Губы полные, чувственные. Глаза огромные – серо-голубые, с золотыми искрами. Когда злится – искры вспыхивают ярче.

Я хочу её. Сильно. Но торопиться не буду. Слишком рано. Она ещё не готова, всё воспринимает как насилие. А мне не нужна жертва, которая лежит и терпит. Мне нужна женщина, которая сама потянется. Сама захочет.

Приручу её. Обязательно приручу. Буду терпеливым. Буду давать и забирать. Пугать и успокаивать. Наказывать и награждать. Так приручают диких животных. Так приручу и её.

Приехали к особняку в шесть утра. Зашёл внутрь, тихо, все ещё спят. Поднялся на третий этаж, открыл дверь её комнаты.

Она проснулась. Резко, испуганно. Села на кровати, смотрит на меня широкими глазами – испуганными, но не покорными. Одеяло съехало, ночная рубашка – та, что дала ей Марьям – белая, тонкая. Сквозь ткань видны очертания груди, соски проступают, от холода или от страха. Волосы растрепаны, щёки порозовели от сна. Пиздец красивая. Я бы эти соски ласкал губами прикусывал самые кончики они у нее маленькие острые...бляяядь аж скулы свело.

– Вставай. Одевайся. Идём.

– Куда?

– Не твоё дело. Одевайся.

Она встала, накинула халат. Руки забинтованные – после ожога от Луизы. Я смотрел как она одевается, как натягивает чёрное платье, как поправляет волосы. Каждое движение грациозное, несмотря на испуг. Она не знает насколько красива. Или знает, но не понимает какую власть это даёт.

– Иди за мной.

Вывел её из комнаты, повёл по коридору, вниз по лестнице. Она шла молча, не спрашивала, только смотрела по сторонам. Запоминает планировку. Умная сучка. Ищет выход. Не найдёт.

Довёл до подвала, открыл дверь, включил свет.

– Входи.

Она замерла на пороге, смотрит вниз – на лестницу, на подвал.

– Входи, – повторил я.

Она вошла. Медленно, осторожно, спустилась по лестнице. Подвал большой, холодный, бетонные стены. В углу – металлический стул с ремнями, стол с инструментами, цепи на стене.

Она остановилась посередине, обернулась ко мне. В глазах страх – настоящий, первый раз вижу такой сильный страх.

– Это моя комната для тех, кто не понимает правила с первого раза, – сказал я спокойно. – Здесь я работаю с теми, кто охуел и забыл кто здесь хозяин.

Обошёл её кругом.

– Видишь стул? – кивнул на железную конструкцию. – К нему привязывают. Руки, ноги, шея. Чтобы не дёргалась. Потом начинается урок.

Она молчала, дышала прерывисто, тяжело. Подошёл к столу, взял плоскогубцы, показал ей.

– Этим вырывают ногти. По одному. Медленно. Сначала на руках, потом на ногах. Боль адская, люди теряют сознание. Но я знаю как вернуть их обратно. – Положил плоскогубцы, взял скальпель. – Этим режут. Кожу, мясо. Не глубоко – чтобы не убить. Просто больно. Очень больно.

Повернулся к ней. Она стоит бледная как смерть, губы дрожат. Но не плачет. Всё ещё не плачет. Упрямая.

– Почему я показываю тебе это? – спросил я тихо. – Потому что хочу, чтобы ты поняла простую вещь. У меня есть правила. Кто их нарушает серьёзно – попадает сюда. Ты ещё не была здесь. Голодовка – это детский сад. Слова против жён – ерунда. Но если ты попытаешься сбежать... если ты попытаешься меня убить... если ты хоть раз серьёзно ослушаешься... – Я взял её за подбородок, заставил смотреть в глаза. – Ты окажешься здесь. На этом стуле. С этими инструментами. И будет очень больно. Понятно?

Она смотрела в мои глаза. Долго. Молча. Потом прошептала:

– Понятно.

Отпустил её.

– Хорошо. Пошли наверх.

Развернулся, пошёл к лестнице. Она шла за мной, слышу – дышит тяжело, руки дрожат. Испугалась. Правильно. Страх – хороший учитель. Но не единственный.

Вывел её из подвала, закрыл дверь, повёл обратно к её комнате. У двери остановился.

– Сегодня будешь завтракать с жёнами. Нормально, как человек. Если кто-то обидит – терпи. Понятно?

– Понятно.

– Иди.

Она вошла в комнату, закрыла дверь. Я стоял в коридоре, слышу – за дверью рыдания. Тихие, задавленные. Плачет. Наконец-то плачет. Хорошо. Страх подействовал.

Пошёл в свою комнату, разделся, лёг на кровать, закрыл глаза. В голове крутится её лицо – бледное, испуганное, но всё ещё упрямое. Её тело в тонкой ночной рубашке – грудь, талия, бёдра. Её губы – полные, розовые. Как бы они чувствовались под моими? Как бы звучали её стоны?

Член встал от одних мыслей. Я провёл рукой по нему, представляя как она подо мной. Как извивается, как стонет, как царапает спину. Как её тело прогибается в дуге. Как её киска сжимается вокруг моего члена.

Ебать. Я хочу её так сильно, что сил нет. Но торопиться нельзя. Слишком рано. Надо подождать. Приручить. Сделать так, чтобы она сама захотела. Тогда будет по-настоящему. Тогда она будет моей. Полностью. А пока быстро вверх-вниз по стволу, натирая головку грубой кожей, сжимая в кулак, представляя ее раскинутые ноги и я между ними долблюсь в нее, а она выгибается и стонет мое имя...Кончил так, что всего сотрясло. Вытер руки, запульнул салфетку в мусорку, пошел помыл и...никакого облегчения, так просто напряжение сбросил.

Уснул. Впервые за сутки. Крепко. Без снов.

Проснулся в два часа дня. Встал, оделся, вышел из комнаты. Зашёл к Шакалу в кабинет.

– Арсен?

– Всё сделано. Труп сожгли, пепел в Москву-реку. Семье деньги переведены. Жена в шоке, но молчит. Дети ничего не знают.

– Хорошо. – Сел напротив. – Следующий вопрос. Надо проверить девчонку. Узнать больше о ней. Что она любит, что читает, чем интересуется. Найди всё что можно.

– Кроме матери у неё никого не было. Мать умерла. Друзей нет – учёба занимала всё время. Парня никогда не было. Одиночка полная.

– Копай глубже. Учёба какая была? Хобби? Книги? Фильмы? Узнай всё.

– Понял.

Вышел из кабинета, спустился на первый этаж. Жёны сидели в гостиной – Зарема, Марьям, Луиза. Оли не было.

– Где девчонка? – спросил я.

– В своей комнате, – ответила Зарема холодно. – После завтрака ушла. Не ела толком. Сидела молча.

– Зарема. Ко мне. Сейчас.

Зарема подняла голову, удивлённо:

– Что?

– Я не повторяю. Встала и пошла за мной.

Она встала, медленно, нехотя. Луиза насторожилась, Марьям замерла с вязанием в руках. Они знали этот тон. Знали что он означает.

Зарема вышла в коридор, я закрыл за ней дверь гостиной. Повернулся к ней.

– Ты обожгла девчонку. Специально. Вчера мне было не до этого...Но сегодня мы будем усваивать урок и получать наказание.

Зарема побледнела, но попыталась улыбнуться:

– Это был несчастный случай... я случайно...

– Не ври мне. – Я шагнул к ней вплотную. – Ты вылила на неё чай специально. Обожгла руки. Ожог второй степени. Она будет неделю мазями лечиться.

– Алихан, я...

– Заткнись. – Я взял её за руку, крепко, до боли. – Ты думала что? Что я не узнаю? Что девчонка промолчит? Или тебе плевать?

– Мне просто... она... она новенькая, я хотела поставить её на место...

– Её место определяю я. Не ты. – Я сжал её запястье сильнее, она вскрикнула. – Она моя собственность. МОЯ. Никто не смеет её трогать без моего разрешения. Никто. Даже ты.

Развернулся, потащил её за собой на второй этаж. В мой кабинет. Открыл дверь, втолкнул внутрь.

– Алихан, пожалуйста... я больше не буду... прости...

Не слушал. Открыл шкаф, достал плётку. Кожаную, тяжёлую. Та что использую для непослушных.

Зарема увидела плётку, попятилась к двери:

– Нет... пожалуйста... не надо...

– Руку. Давай руку.

– Алихан...

– Я не повторяю!

Голос прозвучал как выстрел. Она вздрогнула, протянула руку. Дрожащую. Я взял её за запястье, поднял руку.

– Ты обожгла девчонке руку. Теперь я обожгу твою. Один удар плёткой за каждый день что она будет лечиться. Семь дней – семь ударов.