Читать книгу "Варвар. Его невинный трофей"

Глава 2

Меня провели через огромный холл с мраморным полом, хрустальной люстрой размером с мою комнату и широкой лестницей, ведущей на второй этаж. Всюду дорого, роскошно, безвкусно – позолота, лепнина, огромные картины в тяжёлых рамах. Деньги кричали отовсюду.

Охранник – тот самый молодой, что был в квартире – вёл меня по коридору третьего этажа. Шакал остался внизу, о чём-то говорил по телефону.

Коридор длинный, с множеством дверей. Ковровая дорожка глушила шаги. Бра на стенах давали приглушённый свет.

Мы остановились у двери в самом конце. Охранник достал ключ, открыл, щёлкнул выключателем.

– Заходи.

Я переступила порог.

Комната оказалась... обычной. Не роскошной, не страшной. Просто комната. Двуспальная кровать с белым бельём, шкаф, тумбочка, стол у окна, стул. Маленькая дверь – видимо, ванная. Окно с решёткой – я сразу заметила.

Клетка. Просто обставленная получше.

Охранник бросил мой рюкзак на кровать.

– Еду принесут через полчаса. Утром в восемь приведут к Алихану. – Он развернулся к выходу.

– Подождите.

Он обернулся. Посмотрел вопросительно.

– Как... как мне вас называть?

– Тимур. – Он пожал плечами. – Но тебе лучше вообще ни с кем не разговаривать. Особенно с жёнами хозяина.

– Жёнами?

– У Алихана три жены. Зарема – старшая, ей тридцать восемь. Марьям – средняя, двадцать девять. Луиза – младшая, двадцать четыре. – Он говорил монотонно, как заученное. – Они тебя возненавидят. Сразу. Не попадайся им на глаза.

– Почему?

Тимур усмехнулся:

– Потому что ты молодая, красивая и Алихан забрал тебя сам. Он последние два года ни на одну женщину не смотрел. А тут – привёз. Они решат, что ты особенная.

– Я не...

– Плевать. – Он отмахнулся. – Они так решат. И будут делать твою жизнь адом. Так что молчи, не высовывайся и делай, что велят. Проживёшь дольше.

Он вышел. Замок щёлкнул снаружи.

Я осталась одна.

Подошла к окну. Решётка – прутья толстые, сварены намертво. За окном – темнота, лес, тишина. Фонари у забора далеко, огоньки как звёзды.

Я опустилась на кровать. Обхватила колени руками. Не плакала. Слёз не было.

Онемение. Пустота.

Мать продала меня. Я в клетке. Завтра встреча с этим... Варваром. Алиханом. Монстром с мёртвыми глазами.

Что он сделает со мной?

Страх подкрался медленно, холодно. Я задрожала. Сжала кулаки, впилась ногтями в ладони. Боль. Нужна боль, чтобы не сойти с ума.

Через полчаса дверь открылась. Девушка лет двадцати, в простом сером платье и платке на голове, внесла поднос. Поставила на стол молча, не глядя на меня, и вышла.

На подносе – тарелка плова, лаваш, чай в пиале, сахар.

Я не хотела есть. Но желудок скрутило – я ничего не ела с утра, больше двенадцати часов назад. Я подошла к столу, села, взяла ложку.

Плов был вкусным. Горячим, с мясом, морковью, специями. Я ела медленно, механически. Потом выпила чай – сладкий, крепкий, обжигающий.

Тарелка пустая. Я уставилась в неё.

Что дальше?

Не знаю.

Я встала, подошла к рюкзаку. Расстегнула. Внутри – моя сменная одежда, нижнее бельё, зубная щётка, косметичка с расчёской и резинками для волос, телефон.

Телефон!

Я выхватила его. Экран мёртвый – разряжен. Зарядки нет.

Конечно нет. Кому я позвоню? Полиции? Скажу что? «Меня украли за долги матери»? Они пришлют участкового, который получит взятку и уйдёт. Или не пришлют вовсе – мать наверняка чёрная для них после слива.

Подругам? У меня одна подруга – Катя. Она студентка, как я. Что она сделает?

Никто мне не поможет.

Я бросила телефон на кровать. Разделась, оставила нижнее бельё. Зашла в ванную.

Маленькая, но чистая. Душевая кабина, раковина, унитаз, зеркало. Полотенца, мыло, шампунь – всё есть.

Я встала под душ. Горячая вода обожгла кожу. Я не убавляла температуру. Пусть жжёт. Пусть напоминает, что я жива.

Я стояла под струями, пока вода не стала чуть тёплой. Потом вышла, вытерлась. Посмотрела в зеркало.

Бледное лицо. Тёмные круги под глазами. Мокрые волосы. Губы сжаты. Я не узнала себя.

Кто я теперь?

Собственность. Вещь. Трофей.

Я вернулась в комнату. Легла на кровать, накрылась одеялом. Выключила свет.

Темнота. Тишина. Только тиканье часов на тумбочке.

Я закрыла глаза.

Не спала.

Утро пришло слишком быстро.

Я не спала почти всю ночь. Проваливалась в короткие, тяжёлые дрёмы, полные кошмаров – мать с иглой в вене, мёртвые глаза Алихана, руки, которые сжимают горло.

В семь утра дверь открылась. Та же девушка в сером платье и платке внесла поднос с завтраком – каша, сыр, хлеб, чай. Поставила молча, вышла.

Я встала. Умылась. Оделась в те же джинсы и свитер – других вещей нет. Расчесала волосы, собрала в хвост. Позавтракала. Механически, не чувствуя вкуса.

В восемь ровно дверь снова открылась.

Тимур.

– Пошли. Хозяин ждёт.

Я встала. Выпрямилась. Подняла подбородок. Не покажу страх.

Мы спустились на второй этаж. Тимур постучал в массивную дверь из тёмного дерева.

– Войдите, – донёсся голос изнутри. Низкий, хриплый. Его голос.

Тимур открыл дверь, кивнул мне. Я вошла.

Кабинет.

Огромный. Книжные шкафы вдоль стен, тяжёлый дубовый стол, кожаное кресло, диван, камин. Окна во всю стену, вид на лес. Запах дорогого табака, кожи, дерева.

Алихан сидел за столом. На нём – белая рубашка с закатанными рукавами, татуировки на предплечьях хорошо видны. Волосы влажные – только из душа. Щетина аккуратно подстрижена. Шрамы на лице всё такие же уродливые при дневном свете.

Он смотрел на меня. Молча.

Дверь за спиной закрылась. Я осталась наедине с ним.

– Подойди ближе, – приказал он.

Я подошла к столу. Остановилась в метре.

– Ближе.

Ещё шаг.

Он откинулся в кресле, скрестил руки на груди. Изучал меня взглядом хищника.

– Как спалось?

Вопрос прозвучал обыденно, почти вежливо. Но в его тоне не было ни капли участия.

– Нормально, – соврала я.

– Врёшь. – Он усмехнулся, криво, одним уголком рта. – Под глазами синяки. Не спала. Боялась?

Я промолчала.

– Боялась, – констатировал он. – Это нормально. Страх – здоровая реакция. Показывает, что ты понимаешь ситуацию.

Он встал. Обошёл стол. Остановился передо мной – слишком близко. Я задрала голову – он намного выше, больше, массивнее.

– Послушай внимательно, Оля. Сейчас я объясню правила. Один раз. Повторять не буду. Понятно?

– Понятно.

– Первое. – Он поднял палец. – Ты – моя собственность. Я купил тебя за долг твоей матери. Пять миллионов рублей. Ты будешь работать на меня, пока не отработаешь эту сумму.

– Работать? – Я нахмурилась. – Как?

– По-разному. – Он пожал плечами. – Ты медик. Пятый курс. Знаешь анатомию, умеешь обрабатывать раны, знаешь базовую хирургию. Мои люди иногда получают ранения. Ты будешь их лечить. Без вопросов, без докладов в полицию.

Я сжала кулаки.

– Я не буду помогать преступникам.

Он рассмеялся. Коротко, зло.

– Будешь. Или я поеду к твоей матери и перережу ей горло. Медленно. Чтобы она мучилась. – Он наклонился ближе, его лицо в сантиметрах от моего. – Ты же не хочешь, чтобы мамочка умерла в луже собственной крови?

Ненависть вспыхнула во мне, горячая, жгучая.

– Вы... монстр.

– Да. – Он выпрямился. – И чем быстрее ты это примешь, тем легче тебе будет. Второе правило: ты не покидаешь территорию особняка без моего разрешения. Попытка побега карается. Жестоко. В первый раз – сломаю пальцы. Во второй – руку. В третий – убью. Всё просто.

Я молчала. В горле застрял комок.

– Третье правило: ты подчиняешься мне. Во всём. Я говорю – ты делаешь. Без споров, без отговорок. Я скажу встать на колени – встанешь. Я скажу целовать мои ботинки – будешь целовать. Понятно?

– Нет. – Слово вырвалось само. – Я не буду вашей рабыней.

Его глаза сузились. Опасно.

– Ты уже моя рабыня, Оля. Просто ещё не приняла это.

Он шагнул ближе. Я попятилась – спиной упёрлась в книжный шкаф.

– Четвёртое правило, – его голос стал тише, опаснее. – Мои жёны. У меня три жены. Зарема, Марьям, Луиза. Ты будешь подчиняться им тоже. Они скажут мыть полы – будешь мыть. Скажут готовить – будешь готовить. Они хозяйки этого дома. Ты – вещь, которую я привёз. Поняла разницу?

– Поняла, – процедила я сквозь зубы.

– Хорошо. – Он протянул руку, взял меня за подбородок. Пальцы жёсткие, сильные, впиваются в кожу. Я дёрнулась, но он держал крепко. Заставил смотреть в глаза. – Пятое правило, самое важное. Я могу делать с тобой всё, что захочу. Когда захочу. Где захочу. Ты не имеешь права отказать. Ты моя. Твоё тело – моё. Понятно?

Страх ударил в грудь, холодный, парализующий.

– Вы... вы не посмеете...

– Посмею. – Он отпустил мой подбородок, отступил. – Но не сегодня. Пока ты мне не интересна. Напуганная девственница, которая дрожит как кролик, – не моё. Я люблю, когда женщина смотрит мне в глаза. Когда в ней есть огонь. – Он усмехнулся. – У тебя есть огонь, Оля. Я видел вчера. Ты не плакала, не умоляла. Держалась. Мне это нравится.

Я сглотнула. Не знала, что ответить.

– Но если ты нарушишь правила, – его голос стал жёстче, – я сломаю тебя. Быстро. И мне будет плевать на твой огонь. Ты станешь пустой куклой. Понятно?

– Понятно.

– Хорошо. – Он вернулся за стол, сел. – Сегодня тебя отведут к жёнам. Зарема решит, что с тобой делать. Слушайся её. Она главная в женской половине дома.

Он взял со стола бумагу, начал читать. Я поняла – разговор окончен.

– Могу я... могу я задать вопрос? – Голос дрожал, но я заставила себя говорить.

Он поднял глаза. Удивлённо.

– Говори.

– Сколько времени... сколько мне нужно отработать долг?

Он задумался. Пауза затянулась.

– Пять миллионов. Работа медиком в моей организации – скажем, пятьдесят тысяч в месяц. Считай сама.

Я быстро посчитала в уме. Сердце ухнуло вниз.

– Сто месяцев. Больше восьми лет.

– Умная. – Он кивнул. – Да. Восемь лет и четыре месяца, если точно. Но это если ты будешь работать только медиком. Я могу найти тебе другое применение. Тогда срок сократится.

– Какое применение?

Он посмотрел на меня долго, оценивающе. Усмехнулся:

– Рано говорить. Может, ты мне понравишься. Может, нет. Время покажет.

Он снова опустил взгляд на бумагу.

– Иди. Тимур отведёт тебя.

Я повернулась к двери. Рука на ручке. Остановилась.

– Алихан.

– Что? – Он не поднял головы.

– Я ненавижу вас.

Тишина. Долгая.

Потом он рассмеялся. Тихо, коротко.

– Хорошо. Ненавидь. Мне плевать. Главное – подчиняйся.

Я вышла. Дверь за мной закрылась.

Тимур стоял в коридоре. Посмотрел на меня внимательно.

– Живая?

– Живая, – буркнула я.

– Считай, повезло. Алихан в хорошем настроении. Обычно он более... прямолинейный.

– Прямолинейный?

– Ломает сразу. Физически. – Тимур пожал плечами. – Тебе дал время. Это хороший знак. Значит, ты ему правда интересна.

– Не хочу быть ему интересной.

– Не твой выбор. – Он кивнул. – Пошли. Отведу к жёнам.

Мы спустились на первый этаж. Повернули в другое крыло особняка. Женская половина.

Тимур остановился у двери, постучал.

– Войдите! – Женский голос, звонкий, властный.

Тимур открыл дверь, кивнул мне. Я вошла.

Гостиная.

Большая, светлая, с диванами, коврами, низким столиком посередине. На диванах сидели три женщины.

Первая – старшая, лет под сорок. Красивая, с восточными чертами лица, тёмными глазами, длинными чёрными волосами, собранными в узел. На ней дорогое платье, золотые украшения. Она сидела прямо, величественно, как королева.

Вторая – помладше, лет тридцати. Тоже красивая, но мягче, полнее. Платок на голове, длинное платье до пола, золотые серьги. Она вышивала что-то на пяльцах, не подняла глаз на меня.

Третья – молодая, лет двадцати четырёх-пяти. Светлая кожа, рыжие волосы – редкость для этих мест. Зелёные глаза, яркая помада. На ней джинсы, топ, она листала журнал.

Все три подняли на меня взгляды. Оценивающие. Холодные.

– Это она? – Старшая женщина встала. Подошла ко мне медленно, изучая. – Новая игрушка Алихана?

Я молчала.

– Зовут тебя как? – Она остановилась передо мной.

– Оля.

– Оля, – повторила она, растягивая. – Русская. Славянка. Интересно. – Она обошла меня кругом. – Я – Зарема. Первая жена Алихана. Мать его двух сыновей. Хозяйка этого дома.

Она вернулась передо мной. Посмотрела в глаза.

– Ты здесь никто. Вещь. Алихан может выкинуть тебя в любой момент. Или отдать кому-то из своих людей. Или продать. Или убить. Запомни это.

– Запомнила, – процедила я.

– Дерзкая. – Зарема усмехнулась. – Посмотрим, как долго продержится эта дерзость.

Она повернулась к остальным.

– Марьям, Луиза, познакомьтесь. Это Оля. Она будет жить здесь. Алихан велел мне найти ей применение.

Марьям – та, что вышивала – подняла глаза. Посмотрела на меня спокойно, без эмоций. Кивнула молча.

Луиза – рыжая – швырнула журнал на стол. Встала, подошла ко мне. Обошла, как Зарема.

– Симпатичная, – констатировала она. – Молодая. Алихан давно не приводил таких молодых.

– Алихан вообще давно никого не приводил, – холодно заметила Зарема. – Последние два года он даже на нас не смотрит. А тут... – Она посмотрела на меня. – Ты особенная, что ли?

– Нет. Я просто... плата за долг матери.

– Долг. – Зарема хмыкнула. – Да, я слышала. Мать-наркоманка продала дочь. Классика.

Слова резанули. Я сжала кулаки.

– Не смей говорить о моей матери.

Зарема шагнула ко мне. Резко, быстро. Влепила пощёчину.

Хлёсткую, звонкую, больную.

Я отшатнулась, схватилась за пылающую щёку.

– Ты мне не указываешь, – холодно сказала Зарема. – Ты здесь ниже собак. Я буду говорить что хочу. И ты будешь молчать. Поняла?

Я молчала. Ненависть клокотала внутри, но я промолчала.

– Поняла? – повторила Зарема громче.

– Да.

– Да, Зарема-ханум, – поправила она.

Я сглотнула унижение.

– Да, Зарема-ханум.

– Хорошо. – Она развернулась к Марьям и Луизе. – Она будет помогать по дому. Готовить, убирать, стирать. Также Алихан сказал, что она медик. Будет лечить раненых, если понадобится.

Марьям кивнула молча.

Луиза усмехнулась:

– Прислуга значит. Удобно.

– Очень, – согласилась Зарема. Посмотрела на меня. – Марьям покажет тебе кухню. Сегодня приготовишь ужин на всех. Алихан, мы трое, охрана – двадцать человек. Справишься?

Двадцать человек? Я никогда не готовила на столько людей.

– Справлюсь, – соврала я.

– Посмотрим. – Зарема вернулась на диван, села. – Можешь идти. Марьям, проводи её.

Марьям встала, кивнула мне. Я пошла за ней.

У двери я обернулась. Зарема смотрела на меня. Холодно, оценивающе.

– Добро пожаловать в ад, Оля, – сказала она тихо.

Дверь закрылась.

Марьям вела меня молча по коридорам. Мы спустились на первый этаж, прошли через холл, свернули в крыло, которое я ещё не видела.

Кухня оказалась огромной. Промышленная, с двумя плитами, большим холодильником, морозильной камерой, длинными столами, множеством шкафов.

Марьям остановилась у стола, обернулась ко мне.

– Умеешь готовить? – Голос спокойный, без злости.

– Немного. Базовые вещи.

Она кивнула.

– Этого хватит. Сегодня сделаем плов, шурпу, самсу, салат. Я покажу, как. Ты запоминай.

– Спасибо, – тихо сказала я.

Марьям посмотрела на меня внимательно.

– Не благодари. Я не добрая. Просто мне всё равно. – Она начала доставать продукты из холодильника. – Зарема тебя возненавидела сразу. Луиза тоже, но она просто скучает, ей всё равно. А я... я устала ненавидеть.

Она положила на стол мясо, морковь, лук, рис.

– Алихан не любит нас. Не любил никогда. Мы нужны ему для статуса, для детей, для дома. Но не для любви. – Она говорила монотонно, без эмоций. – Может, ты ему нужна для того же. Может, для другого. Не знаю. Но советую тебе одно: не влюбляйся в него.

– Что? – Я уставилась на неё. – Я не собираюсь...

– Собираешься или нет – неважно. – Марьям посмотрела на меня. – Я видела, как он на тебя смотрел вчера. Интересуется. Первый раз за годы. Он может быть обаятельным, когда захочет. Может заставить тебя поверить, что ты особенная. Не верь. Он монстр, Оля. Настоящий. И он убьёт тебя, если влюбишься.

Она развернулась к плите.

– А теперь учись готовить плов.

Я молча взяла нож.

Первый день в аду только начался.

Глава 3

ОЛЯ

Кухонный нож скользнул по луковице, и я порезала палец.

Кровь выступила яркой каплей, потом потекла струйкой. Я замерла, уставившись на красное пятно, расползающееся по белой разделочной доске.

Кровь. Моя кровь.

Странно, но я не почувствовала боли. Только холодное онемение, которое заполнило меня с того момента, как дверь особняка захлопнулась за моей спиной.

– Промой и заклей пластырем, – буркнула Марьям, не отрываясь от плиты, где кипела шурпа. – В аптечке под раковиной.

Я сунула палец под струю холодной воды. Вода окрасилась розовым, потом прозрачным. Рана неглубокая, но длинная. Я достала пластырь, неловко заклеила одной рукой.

Вернулась к луку. Продолжила резать. Медленно, аккуратно, чтобы не порезаться снова.

Вот она я. Студентка медицинского. Будущий хирург. Режу лук на кухне у чеченского криминального авторитета. Потому что мать продала меня за героин.

Смешно. До тошноты смешно.

Или страшно. Уже не разобрать.

Меня выворачивало изнутри. Не физически – внутри. Душа корчилась, билась, царапалась, пыталась вырваться из клетки, которой стало моё тело. Но некуда было бежать. Решётки на окнах. Охрана у дверей. Лес на двадцать километров вокруг.

А главное – мать. Его угроза. «Я поеду к твоей матери и перережу ей горло. Медленно. Чтобы она мучилась».

Я ненавидела мать. Всем сердцем, всей душой, каждой клеткой. Но я не могла дать ей умереть. Потому что тогда я стану такой же. Монстром. Как он.

– Морковь теркой, крупно, – бросила Марьям, помешивая мясо в казане.

Я взяла морковь. Начала тереть. Оранжевые стружки сыпались на доску.

Восемь лет. Восемь лет и четыре месяца.

Цифры вертелись в голове, как заезженная пластинка. Сто месяцев. Три тысячи дней. Семьдесят две тысячи часов.

Я буду здесь, пока мне не стукнет тридцать один. Пока не пройдёт моя молодость, моя жизнь, все мои мечты.

Медицинский университет? Забудь. Диплом? Никогда. Карьера хирурга? Смешно.

Вместо операционной – кухня. Вместо скальпеля – нож для лука. Вместо спасения жизней – прислуживание убийцам.

Горло сжалось. Я сглотнула комок, продолжила тереть морковь.

Не плакать. Слёзы – роскошь, которую я не могу себе позволить.

– Ты медленная, – заметила Марьям. – Надо быстрее. Обед должен быть готов к двум. Алихан не любит ждать.

Алихан. Варвар.

Его имя жгло язык, как раскалённое железо.

Я вспомнила его кабинет. Его взгляд – чёрный, мёртвый, пронзающий насквозь. Его слова: «Ты – моя собственность. Я могу делать с тобой всё, что захочу».

Его руку на моём подбородке. Жёсткую, сильную, владеющую.

Мурашки побежали вдоль позвоночника. Холодные, мерзкие, отвратительные.

Я ускорила темп. Морковь закончилась. Марьям кивнула на мешок риса.

– Промой. Пять раз. Вода должна быть прозрачной.

Я взяла огромную кастрюлю, насыпала рис. Включила воду. Промывала, сливала, снова промывала.

Я всегда думала, что свобода – это что-то само собой разумеющееся. Как воздух. Дышишь – и не замечаешь.

А теперь я понимаю: свобода – это роскошь. Привилегия. Которую можно отнять за секунду.

Одна подпись на долговой расписке. Одна доза героина. Один звонок в полицию.

И всё. Ты больше не человек. Ты вещь.

Рис промыт. Вода прозрачная.

– Неси сюда.

Я отнесла кастрюлю к плите. Марьям высыпала рис в казан, где уже кипело мясо с морковью и луком. Пряный запах ударил в нос. Желудок предательски заурчал – я почти ничего не ела с вчерашнего вечера.

– Через час будет готово. – Марьям накрыла казан крышкой, убавила огонь. – Пока займись самсой. Тесто в холодильнике, начинка тоже.

Самса. Я никогда в жизни не лепила самсу.

Но я промолчала. Достала тесто, начинку – фарш с луком, жирный, с запахом специй. Села за стол. Попыталась вспомнить, как это делается – видела пару раз в кафе.

Раскатала тесто. Отрезала квадраты. Положила начинку. Попыталась защипнуть края треугольником.

Получилось криво. Уродливо.

– Ничего, научишься, – буркнула Марьям, глядя через плечо. – Главное – не порви тесто, чтоб начинка не вытекла.

Я слепила ещё одну. Ещё. Ещё.

Руки болели. Пальцы затекли. Спина ныла – я сидела согнувшись уже битый час.

Но я продолжала. Потому что иначе – наказание. Потому что иначе – Зарема. Пощёчина. Или хуже.

Что такое достоинство?

Мне всегда казалось, что это что-то внутреннее. То, что нельзя отнять.

Но я ошибалась.

Достоинство – это иллюзия. Хрупкая, как стекло. Разбивается об одну пощёчину. Об одно слово: «Ты здесь ниже собак».

Об одну ночь в клетке.

Последняя самса. Я выложила их на противень, смазала яйцом, как показала Марьям. Она сунула противень в духовку.

– Теперь салат. Овощи в холодильнике.

Я встала. Ноги затекли. Я прошлась по кухне, разминая.

Время здесь течёт странно. Тягуче. Как мёд. Каждая минута длится вечность.

Я была здесь одну ночь и одно утро. Но мне кажется, прошла целая жизнь.

Достала помидоры, огурцы, зелень. Начала резать. Механически, не думая.

Нож скользил по помидору. Красная мякоть, семена, сок. Похоже на плоть. На кровь.

Сколько людей умерло от рук Алихана?

Десятки? Сотни?

Он говорил об этом так спокойно. Буднично. «Я сломаю тебя. Убью твою мать. Перережу горло».

Как будто говорил о погоде.

Холод разлился по венам. Я стиснула нож.

Я живу под одной крышей с убийцей. С монстром. С человеком, для которого жизнь другого – ничто.

И он владеет мной.

Тошнота подкатила к горлу. Я сглотнула, продолжила резать.

– Ты слишком много думаешь, – тихо сказала Марьям.

Я вздрогнула, обернулась. Она стояла рядом, смотрела на меня спокойно.

– Что?

– Ты думаешь. Много. Я вижу. – Она взяла огурец, начала резать вместе со мной. – Первое время все так делают. Думают, как сбежать. Как выжить. Как сохранить себя.

Она нарезала огурец быстро, ловко, привычно.

– Потом перестают. Потому что думать – больно. Легче просто существовать. День за днём. Не заглядывая вперёд. Не вспоминая прошлое.

– Сколько ты здесь? – спросила я тихо.

– Одиннадцать лет. – Марьям не подняла глаз. – Меня отдали Алихану в восемнадцать. Второй женой. За союз между нашими семьями. Я не хотела. Плакала, умоляла отца. Бесполезно. Меня привезли сюда, в белом платье, с цветами. Свадьба. Первая брачная ночь.

Она замолчала. Я не решилась спросить.

– Я думала, что умру в ту ночь, – продолжила Марьям тихо. – От боли. От страха. От стыда. Но не умерла. Выжила. Потом была вторая ночь. Третья. Потом он потерял интерес. Я родила ему дочь. Он хотел сына. Разочаровался. Больше не приходил.

Огурец нарезан. Она взяла помидор.

– Зарема здесь пятнадцать лет. Луиза – три года. Мы все пришли сюда не по своей воле. Мы все думали, что умрём. Но не умерли. – Она посмотрела на меня. – Ты тоже не умрёшь, Оля. Ты привыкнешь. Смиришься. Забудешь, кем была. Станешь тенью. Как мы.

– Нет. – Слово вырвалось резко, жёстко. – Я не стану тенью.

Марьям усмехнулась грустно:

– Все так говорят. В первый день.

Она отошла к плите, проверила шурпу.

Я стояла, сжимая нож.

Нет.

Я не стану тенью. Я не забуду, кем была.

Я – Ольга Романова. Студентка медицинского. Дочь Виктора Романова, честного инженера, который никогда не брал взяток. Внучка Елены Романовой, учительницы, которая учила детей добру.

Я – человек. Не вещь. Не тень.

И я выживу. Не просто выживу – я вырвусь отсюда. Рано или поздно. Но вырвусь.

Салат готов. Марьям накрыла его плёнкой, убрала в холодильник.

– Плов через полчаса. Самса почти готова. Шурпа тоже. – Она посмотрела на часы. – Успели. Ты молодец.

Впервые за весь день – похвала. Слабая, сухая, но похвала.

– Спасибо, – тихо сказала я.

– Не за что. – Марьям села на табурет, устало потерла лицо. – Иди в свою комнату. Отдохни до обеда. Потом придётся накрывать на стол, прислуживать.

– Прислуживать?

– Алихан обедает в столовой. С охраной. Ты будешь подавать блюда, разливать чай. – Она посмотрела на меня. – Не смотри ему в глаза. Не говори, если не спросят. Делай, что велят. Тихо, быстро, незаметно. Понятно?

Я кивнула.

– Иди.

Я вышла из кухни. Коридор пуст. Тишина давит на уши.

Поднялась на третий этаж. Дошла до своей комнаты – двери уже не заперты. Вошла.

Комната убрана. Постель застелена. На столе – кувшин с водой, стакан. Кто-то убирался, пока я была на кухне.

Я подошла к окну. Посмотрела на лес за решёткой.

Двадцать километров. Зима близко. Снег выпадет через пару недель, максимум.

Если я попытаюсь сбежать – замёрзну. Или собаки догонят. Или охрана застрелит.

А если даже выберусь – что дальше? Полиция? Мать слила их, они не поверят мне. Друзья? У меня одна подруга, студентка, что она сделает?

Никуда мне не сбежать.

Я опустилась на кровать. Легла. Закрыла глаза.

Усталость навалилась разом, тяжёлая, как плита. Я не спала ночь. Я работала на кухне три часа подряд. Я вымоталась.

Но сон не шёл.

Перед глазами – его лицо. Шрамы. Мёртвые глаза.

«Я могу делать с тобой всё, что захочу».

Страх пополз по коже, липкий, мерзкий.

Когда?

Когда он придёт за мной?

Сегодня? Завтра? Через неделю?

Я знала – это неизбежно. Он сказал прямо. Я его собственность. Его трофей. Рано или поздно он возьмёт то, что считает своим.

Желудок скрутило. Я сжалась калачиком, обхватив колени руками.

Я девственница.

Двадцать три года. Я ни разу не была с мужчиной.

Не потому что религиозная. Не потому что боялась. Просто не было времени. Учёба, больница, мать. Некогда было на отношения.

Я думала – когда-нибудь. С тем, кого полюблю. В подходящий момент.

Не так. Только не так.

Не с монстром. Не по принуждению. Не как вещь.

Слёзы жгли глаза. Я зажмурилась сильнее, не давая им пролиться.

Не плакать. Не сейчас.

Стук в дверь. Резкий, громкий.

Я вскочила, вытерла глаза.

– Да?

Дверь открылась. Тимур.

– Обед через десять минут. Спускайся в столовую. Марьям покажет, что делать.

– Хорошо.

Он ушёл. Дверь закрылась.

Я встала. Подошла к зеркалу. Посмотрела на себя.

Бледное лицо. Красные глаза. Сжатые губы.

Кто ты теперь, Оля?

Жертва? Рабыня? Вещь?

Нет.

Я выпрямилась. Подняла подбородок.

Я – выживший.

А выжившие не ломаются. Они адаптируются. Ждут. Учатся.

И когда придёт момент – бьют.

Я вышла из комнаты.

Столовая находилась на первом этаже, напротив кухни. Огромная – длинный стол на двадцать персон, стулья с резными спинками, ковёр, картины на стенах.

Марьям уже была там, расставляла тарелки.

– Помогай, – коротко бросила она.

Я взяла тарелки, начала расставлять. Потом приборы. Салфетки. Стаканы.

Марьям принесла кувшины с водой, соками. Расставила хлеб, лаваш, соусы.

– Плов и шурпу подавать будем вдвоём. Самсу ты. Чай разливать ты. – Она посмотрела на меня строго. – Не дрожи. Не смотри в глаза. Особенно Алихану. Понятно?

– Понятно.

Дверь распахнулась.

Они вошли.

Алихан – впереди. В чёрной футболке, джинсах, ботинках. Татуировки на руках чётко видны. Шрамы на лице. Он шёл уверенно, властно, как хозяин.

За ним – Шакал, в костюме, как всегда. Потом охранники – десять человек, громил в кожаных куртках. Громко, грубо, смеялись над чьей-то шуткой.

Алихан сел во главе стола. Шакал справа от него. Охранники расселись вдоль.

Никто не посмотрел на меня. Я была невидимкой. Мебелью.

– Подавайте, – сказал Алихан негромко.

Марьям кивнула мне. Мы вернулись на кухню, взяли огромные блюда с пловом. Тяжёлые, горячие. Я едва удержала.

Принесли в столовую. Поставили на стол. Мужчины накладывали себе сами, щедро, большими порциями.

Я вернулась за шурпой. Принесла. Поставила.

Потом самса. Я расставляла тарелки перед каждым. Руки дрожали. Я заставила их успокоиться.

Проходя мимо Алихана, я почувствовала его взгляд.

Тяжёлый. Пронзительный.

Я не подняла глаза. Поставила тарелку. Отошла.

– Чай, – бросил он.

Я взяла чайник. Обошла стол, наливая в пиалы. Мужчины говорили между собой – о делах, о ком-то, кто должен, о поставках чего-то. Я не вслушивалась.

Дошла до Алихана. Наклонилась, наливая чай в его пиалу.

Моя рука задрожала. Капля чая пролилась на стол.

Тишина.

Я замерла.

Алихан медленно повернул голову. Посмотрел на каплю. Потом на меня.

– Вытри, – сказал он тихо.

Я схватила салфетку, быстро вытерла стол.

– Прости, – прошептала я.

– Я не просил тебя говорить. – Его голос стал холоднее.

Я замолчала. Закончила разливать чай. Отошла к стене, где стояла Марьям.

Обед продолжился. Мужчины ели, говорили, смеялись.

Я стояла, неподвижно, как статуя. Ноги затекали. Спина болела. Но я не шевелилась.

Так вот как выглядит рабство.

Ты стоишь. Молчишь. Ждёшь приказа.

Ты – тень. Ничто.

Алихан доел. Отодвинул тарелку. Вытер рот салфеткой.

Посмотрел на меня.

– Подойди.

Сердце ухнуло вниз. Я подошла. Остановилась в метре.

– Ближе.

Ещё шаг.

Он смотрел на меня долго. Молча. Изучал.

Потом сказал:

– Ты хорошо готовишь. Плов неплохой. Самса тоже.

Я молчала.

– Скажи спасибо.

– Спасибо, – прошептала я.

– Громче.

– Спасибо.

– Хорошо. – Он откинулся на спинку стула. – Можешь идти.

Я развернулась, быстро вышла из столовой. В коридоре прислонилась к стене, закрыла глаза.

Дрожь прошла по телу. Мелкая, предательская.

Он играет со мной.

Как кот с мышью.

Он мог наказать за пролитый чай. Но не наказал.

Он мог накричать. Но похвалил.

Почему?

Я не знала. И это пугало больше всего.

Потому что неизвестность страшнее боли.