Читать книгу "Варвар. Его невинный трофей"

Ульяна Соболева
Варвар. Его невинный трофей

Глава 1

Я вернулась домой в половине одиннадцатого вечера, полностью вымотанная. Двенадцатичасовая смена в больнице выжала все соки – три операции подряд, бесконечные обходы, крики пациентов в послеоперационной, запах крови и хлорки, который въелся в кожу даже через три пары перчаток. Последнюю операцию – аппендэктомию у ребенка – мы едва довели до конца. Перитонит, осложнения, кровотечение. Хирург орал на медсестер, я подавала инструменты дрожащими руками, молясь, чтобы мальчик выжил.

Выжил. Пока.

Обычный четверг для студентки-практикантки пятого курса Первого медицинского. Обычный ад.

Ноги гудели так, что я с трудом поднялась по лестнице на четвертый этаж – лифт в нашей хрущевке не работал уже полгода. Жильцы скидывались на ремонт, но денег вечно не хватало. Как и на все остальное.

Я достала ключи из кармана потертой куртки – единственной теплой вещи, которая у меня была. Зарплату за практику еще не выдали, стипендия смешная, мама... мама все спускала на дозу.

Ключ провернулся в замке со знакомым скрипом. Я толкнула дверь и замерла на пороге.

Квартира была разгромлена.

Перевернутый столик в прихожей валялся на боку, одна ножка отломана. Ваза – та самая, что мне подарила бабушка перед смертью, единственная память о ней – лежала осколками. Керамика, расписанная вручную, теперь просто мусор. Зеркало на стене треснуто паутиной трещин. Куртки сорваны с вешалки, валяются на полу. Обувь раскидана.

Из гостиной доносились мужские голоса – низкие, спокойные, пугающе спокойные. И еще что-то. Пронзительные женские крики.

Мама.

Сердце бешено заколотилось, выбивая дробь где-то в горле. Адреналин ударил в кровь, разгоняя усталость за секунду. Руки задрожали. Ноги подкосились, но я заставила себя двигаться.

Я бросилась в гостиную, не думая, не осторожничая.

Картина, которую я увидела, выбила весь воздух из легких.

Мать сидела на полу у дивана, прижавшись спиной к стене. Ноги подобраны, руки обхватили колени, она раскачивалась вперед-назад, как маятник. Лицо опухшее, покрытое красными пятнами – плакала давно, много, истерично. Глаза безумные, красные, зрачки расширены. Накурена или уколота – не важно. Халат грязный, в пятнах непонятного происхождения, один рукав порван. Волосы – когда-то красивые, густые, русые – теперь седые, сальные, растрепанные, торчат в разные стороны. На руках, на венах сгибов локтей – свежие следы. Синяки, проколы, кровоподтеки, воспаленные шишки от неудачных попаданий.

Она опять кололась. Снова. Опять.

Сколько раз я говорила ей? Умоляла? Кричала? Плакала? Таскала из притонов? Вызывала скорую, когда у нее была передозировка?

Бесполезно. Все бесполезно.

Над ней стояли четверо мужчин.

Один – в дорогом черном костюме, тройке, белоснежной рубашке, галстуке, начищенных до блеска туфлях. Выглядел лет на тридцать, не больше. Лицо спокойное, даже красивое – острые скулы, ровный нос, аккуратная борода, коротко стриженные темные волосы с проседью на висках. Дорогие часы на запястье, перстень на пальце. Но глаза... глаза холодные. Карие, почти черные, без единой эмоции. Смотрел на мать с брезгливостью, как на таракана.

Трое остальных – явно охрана. Массивные громилы в кожаных куртках, черных джинсах, тяжелых ботинках с железными носами.

Один – особенно крупный, под два метра ростом, килограммов сто двадцать чистого мяса. Бритая голова, шрам через всю щеку от уха до подбородка, кривой, толстый, как гусеница. Руки как лопаты. Стоял, скрестив эти руки на груди, и смотрел на мать без выражения.

Второй – чуть помельче, но шире, как шкаф. Короткая стрижка, квадратная челюсть, сломанный нос. Руки покрыты татуировками – надписи, символы, какие-то знаки. На костяшках шрамы – боец, значит.

Третий – моложе остальных, лет двадцати пяти-семи. Худощавый, жилистый, нервный. Постоянно переминался с ноги на ногу, крутил в руках телефон. Глаза бегали по комнате, по мне, обратно. Неопытный, что ли?

– Мама!

Я упала на колени рядом с ней, схватила за плечи. Она была холодная, дрожала мелкой дрожью.

Все четверо обернулись на меня разом. Оценивающе. Медленно.

– Это кто такая? – спросил один из громил, тот, что с татуировками. Голос хриплый, акцент кавказский, сильный. – Соседка?

Мужчина в костюме присел на корточки рядом со мной. Я услышала запах дорогого парфюма, табака, кожи. Вблизи я разглядела его лучше – острые скулы, тонкие губы, маленький шрам над бровью. Красивый, если бы не этот мертвый взгляд.

– Ольга Викторовна Романова, – произнес он медленно, спокойно, будто читал досье. – Двадцать три года. Студентка пятого курса Первого Московского медицинского университета имени Сеченова. Средний балл четыре и восемь. – Он перечислял, не моргая. – Живете вдвоем с матерью, Мариной Сергеевной Романовой. Отец, Виктор Романов, умер восемь лет назад. Авария, пьяный за рулем. Родственников нет. Нет парня. Нет друзей, кроме однокурсницы Екатерины Соколовой. Девственница.

Последнее слово прозвучало как пощечина. Кровь ударила в лицо. Я почувствовала, как горят щеки.

– Откуда вы...

– Я все знаю о тех, кто должен моему боссу. – Он выпрямился, достал из кармана белоснежный платок, вытер руки, будто прикосновение ко мне его запачкало. – Меня зовут... впрочем, неважно. Называй меня Шакал. Так все зовут. Твоя мать задолжала очень, очень крупную сумму.

Я посмотрела на мать. Она раскачивалась, обхватив колени, бормотала что-то невнятное. Я разобрала только: «...простите... не хотела... простите...»

– Сколько? – Голос прозвучал тише, чем я хотела. Я сглотнула, повторила громче: – Сколько она задолжала?

– Пять миллионов рублей.

Мир качнулся. Я схватилась за край дивана, чтобы не упасть. Пять миллионов. Я бы копила всю жизнь, до старости, и не собрала бы такую сумму. Даже десятую часть.

– Это... это невозможно. У нас нет таких денег. Вы ошибаетесь...

– Не ошибаюсь. – Шакал скрестил руки на груди. – Три миллиона – долг за героин. Поставки шли полгода. Твоя мамаша брала в кредит. Обещала платить. Не платила. Два миллиона – проценты за просрочку. Пятьдесят процентов в месяц. Шесть месяцев. Считай сама.

Я не могла считать. В голове шумело. Три миллиона за героин? Полгода? Она кололась так много?

– Мы давали отсрочки, – продолжил Шакал, глядя на меня. – Терпели. Мой босс не любит убивать должников. Плохо для бизнеса. Мертвецы не платят. Но твоя мать... она превысила все лимиты.

Мать закричала:

– Я отдам! Клянусь! Дайте еще месяц! Я достану денег! Продам квартиру! Найду работу! Что угодно!

– Откуда? – Шакал посмотрел на нее с такой брезгливостью, будто она была тараканом. – Ты наркоманка. Сорок пять лет. Без работы десять лет. Без образования. С гнилыми венами и гнилыми мозгами. Кто тебя возьмет? Квартира? – Он усмехнулся. – Эта хрущоба стоит полтора миллиона, в лучшем случае. Где остальное?

Мать зарыдала в голос, закрыла лицо руками.

Шакал развернулся ко мне:

– Но дело не только в деньгах. Это было бы слишком просто. Твоя мать совершила предательство.

Он шагнул ближе. Я попыталась отодвинуться, но упёрлась спиной в диван.

– Она слила информацию о нашей сделке в полицию. Думала, что если мы сядем – долг автоматически спишется. Из-за нее трое моих людей сейчас сидят в СИЗО. Ждут суда. Двадцать лет им светит. Двадцать лет, Ольга.

Я медленно повернула голову к матери.

– Мама... скажи, что это неправда...

Она не ответила. Не подняла глаза. Ответ был в этом молчании.

– Мама!

– Я... я не хотела... – Она всхлипывала, вытирала слезы грязными руками. – Они... в полиции... обещали... что закроют долг... что помогут... я думала...

– Ты думала? – Голос у меня сорвался. – Ты вообще хоть раз в жизни думала? О ком-то, кроме себя?

– Оля... доченька... прости...

– Просчиталась твоя мамаша, – перебил Шакал. – Наши люди в полиции выяснили, кто слил. Быстро. И вот мы здесь.

Он достал из кармана дорогой смартфон, покрутил в руках.

– Долг должен быть оплачен. Это закон нашего мира. Деньгами его не оплатить – их нет и не будет. Кровью? – Он посмотрел на мать. – Можно было бы убить ее. Но это слишком просто. И бесполезно. Мертвая наркоманка никому не нужна.

Пауза. Тяжелая, давящая, как плита на грудь.

– Остается один вариант.

Он посмотрел на меня. Долго. Оценивающе.

– Ты. Ты станешь платой за предательство твоей матери.

Слова повисли в воздухе. Я не сразу поняла. Потом до меня дошло.

– Что?

– Ты станешь собственностью моего босса. Он решит, что с тобой делать.

Мать взвыла. Истерично, пронзительно, как раненое животное:

– Нет! Не трогайте ее! Возьмите меня! Я пойду! Я сделаю что угодно!

Шакал рассмеялся. Коротко, зло, без радости:

– Тебя? Наркоманку сорока пяти лет с гнилыми венами и беззубым ртом? Кому ты нужна? Даже бомжи не возьмут бесплатно.

Он повернулся ко мне:

– А вот дочь – совсем другое дело. Молодая, красивая, здоровая, чистая. Девственница. Образованная. Она подойдет. Она стоит пяти миллионов. Может быть.

Мать бросилась к нему на коленях, схватила за ноги:

– Умоляю! Не забирайте ее! Она все, что у меня есть! Единственное!

– Надо было думать раньше, – холодно бросил Шакал.

Один из охранников – массивный, с бритой головой и шрамом – оттолкнул ее ногой. Не сильно, но достаточно. Мать упала на бок, ударилась головой о ножку журнального столика. Хрустнуло. Кровь потекла из рассеченной брови.

– Мама! – Я кинулась к ней.

– Оля... доченька... прости... прости меня... – Она цеплялась за меня мокрыми, холодными руками. – Я не хотела... я думала... я просто думала...

– Ты никогда не думала! – Я оттолкнула ее. Встала. Посмотрела на Шакала: – Что... что он сделает со мной?

– Не знаю. Это решать ему, не мне. – Шакал пожал плечами. – Может, оставит служанкой. Может, одной из жен сделает. Может, продаст дальше. Как решит. Ты теперь вещь, Ольга. Товар. Собственность.

– Хватит сцен, – бросил он охранникам. – Покажите девку боссу. Пусть Варвар сам решит, стоит ли она того, чтобы везти.

Меня схватили за руки. Рывком подняли на ноги. Я попыталась вырваться – бесполезно. Руки как железные тиски.

– Отпустите меня!

Меня поволокли в центр гостиной, поставили лицом к окну – там свет фонаря с улицы, ярче. Охранник сзади держал за плечи. Больно. Пальцы впивались в кожу через свитер.

Мать кричала, пыталась встать, падала снова, ползла за мной:

– Не трогайте ее! Оля! Оля, прости!

Шакал набрал номер на телефоне. Видеозвонок. Я слышала гудки. Один. Два.

Ответили.

– Шакал. – Голос из динамика низкий, хриплый, властный. С сильным акцентом. Чеченский? Дагестанский?

– Варвар. – Шакал говорил уважительно, почти подобострастно. – Я у той наркоманки, что слила нас ментам. Дочь у нее одна. Двадцать три года, студентка медицинского, девственница, чистая. Хочешь посмотреть?

Пауза. Длинная. Я слышала дыхание из динамика. Медленное. Тяжелое.

– Показывай.

Шакал развернул телефон камерой ко мне.

Я не видела экран, но чувствовала взгляд оттуда. Тяжелый. Пронзительный. Оценивающий. Как будто он видел меня насквозь.

– Лицо ближе, – приказал голос.

Шакал шагнул вперед, приблизил камеру. Я инстинктивно отвернулась.

– Смотри в камеру, – холодно бросил Шакал.

Охранник сжал плечи еще больнее. Я поморщилась от боли, сжала зубы, подняла глаза.

На экране я увидела лицо.

Мужчина. Лет тридцати пяти, может чуть старше. Шрамы – много шрамов. Один – через левый глаз, от брови до щеки, толстый, белый, старый. Еще один – на лбу, диагональю. Третий – на скуле, короткий. Нос сломанный, неровный. Короткие темные волосы, черная щетина на подбородке. Но самое страшное – глаза. Черные. Пустые. Мертвые. Холодные, как лед зимой. Без эмоций. Без человечности.

Он смотрел на меня, как на вещь. На товар на рынке.

– Красивая, – констатировал он. Голос ровный, без интонаций. – Покажи ее. Всю.

Шакал отступил, снял меня камерой с головы до ног, медленно.

– Раздень ее, – сказал голос из телефона. Буднично. Приказ. Как «принеси воды» или «открой дверь».

Мир остановился.

– Что?! – Я дернулась. – Нет!

Мать завопила:

– Не смейте! Не трогайте мою дочь! Я убью вас!

Она попыталась встать, но охранник – тот, что моложе – толкнул ее обратно на пол. Она упала, ударилась боком о диван.

Охранник сзади скрутил мне руки за спину. Больно, очень больно, я вскрикнула. Второй – тот, что с татуировками – подошел спереди, схватил за край свитера.

– Не трогайте меня! Не смейте!

Я дергалась, вырывалась, но что я могла против двух мужчин? Ничего.

Рывок. Свитер задрался, поехал вверх. Я извивалась, кричала. Они стянули его через голову. Холодный воздух ударил по коже, я вздрогнула. Осталась в джинсах и простом белом хлопковом бюстгальтере. Самом дешевом, который нашла в магазине. Старом, растянутом.

Мать рыдала:

– Оля! Прости меня! Господи, прости меня! Оля!

– Дальше, – голос из телефона все такой же ровный, холодный.

– Нет... мамочка... помоги мне... пожалуйста...

Никто не помог.

Руки на застежке моих джинсов. Расстегнули пуговицу. Молнию. Я пыталась дернуться, но меня держали крепко. Стянули джинсы вниз, вместе с кроссовками. Я чуть не упала, охранник удержал.

Я стояла в белье. В старом, дешевом, белом белье. Дрожала – от холода, от страха, от стыда.

Мать билась в истерике на полу, царапала ногтями ковер, оставляя следы:

– Верните ее! Возьмите меня! Я сделаю что угодно! Убейте меня, но верните ее!

– Заткни ее, – бросил Шакал одному из охранников.

Молодой охранник подошел к матери, зажал ей рот рукой. Она извивалась, пыталась укусить, но он был сильнее. Держал крепко.

Шакал медленно обводил меня камерой. Спереди. Сзади. Сбоку. Приближая, отдаляя. Как на осмотре. Как на аукционе.

Из телефона – молчание. Долгое. Тяжелое. Я слышала только свое дыхание, частое, прерывистое, и приглушенные всхлипы матери.

Потом:

– Сочная, – констатировал голос. – Бедра широкие. Грудь маленькая, но нормально. Ноги длинные. Кожа чистая. Не наркоманка, не то что мать.

Он говорил обо мне как о скотине на базаре. Оценивал.

– Везти? – спросил Шакал, отводя камеру.

Еще пауза. Я слышала, как из динамика донеслось дыхание. Медленное. Потом:

– Да. Привози суку. Она, конечно, не стоит таких денег, пять лямов это дохуя, но выебать за долги матери можно. Мать оставь. Пусть живет с тем, что сделала.

Связь оборвалась. Гудки.

Шакал убрал телефон, кивнул охранникам:

– Одеть. Забираем. Быстро.

Мне швырнули свитер и джинсы на пол рядом. Я опустилась на колени, подобрала их трясущимися руками, натянула. Пальцы не слушались. Я не могла попасть руками в рукава свитера, он перевернулся, я надела задом наперед, плевать. Джинсы застегнула кое-как, пуговица не застегивалась, оставила так.

Охранник отпустил мать. Она тут же, рыдая, бросилась ко мне на коленях, обхватила за ноги:

– Оля! Не уходи! Не оставляй меня одну! Я умру без тебя!

Цеплялась, как утопающая за соломинку.

– Мама... – Голос сорвался. Я посмотрела на нее.

Когда-то эта женщина была красивой, сильной, умной. Работала бухгалтером, гордилась работой, носила деловые костюмы, ходила на каблуках. Читала мне сказки на ночь. Учила со мной уроки. Водила в школу за ручку. Мы пекли вместе печенье на Новый год. Она гордилась моими пятерками, вешала грамоты на стену.

Потом умер отец. Авария. Пьяный за рулем влетел в его машину на полной скорости. Папа умер мгновенно.

Мама не справилась. Сломалась. Начала пить. Потом кто-то предложил ей «расслабиться по-настоящему». Наркотики. Сначала легкие. Потом героин. Все покатилось под откос с ужасающей скоростью.

Я пыталась помочь. Терпела. Прощала. Таскала ее из наркопритонов, когда она не приходила домой по три дня. Вызывала скорую, когда у нее была передозировка – дважды. Отпаивала, когда была ломка, держала, когда ее рвало и трясло. Лечила абсцессы на руках, когда она кололась грязными иглами. Оплачивала мелкие долги дилерам из своей стипендии.

Я верила, что она остановится. Одумается. Вернется.

Не вернулась.

Влезла в такой долг, что продала меня. Свою дочь. За героин.

– Прости меня... прости... – Мать целовала мои руки, мокрые от ее слез. – Я не хотела... я просто думала... если они сядут... долг спишется... я думала...

– Ты всегда думала только о себе, – сказала я.

Голос прозвучал холодно, чужо. Я сама испугалась этого голоса.

Я оттолкнула ее. Мать упала на пол, ударилась плечом.

– Оля... доченька... не оставляй меня...

Я развернулась к Шакалу. Выпрямилась. Подняла подбородок:

– Пошли.

Охранники подхватили меня под руки. Кто-то принес мой старый рюкзак из комнаты – видимо, собрали самое необходимое.

Меня повели к выходу. Я шла, не оглядываясь.

За спиной мать кричала:

– Оля! Вернись! Не оставляй меня! Я умру без тебя! Оля!

Я не обернулась.

Наверное, всему есть предел. И дочерней любви тоже.

У подъезда стоял черный джип с тонированными стеклами. Дорогой, импортный, сверкающий под фонарем. Мотор работал, из выхлопной трубы шел пар в холодном воздухе.

Меня затолкнули на заднее сиденье. Кожаный салон, запах нового автомобиля, тонировка настолько темная, что снаружи не видно ничего. Я оказалась зажата между двумя охранниками – тем, что с шрамом, и тем, что с татуировками. Их массивные тела не оставляли места. Я чувствовала их тепло, запах пота и табака.

Шакал сел впереди, на пассажирское сиденье. Молодой охранник – за руль.

– Поехали, – коротко бросил Шакал.

Машина плавно тронулась. Я обернулась, посмотрела в заднее стекло.

В окне нашей квартиры на четвертом этаже горел свет. Я видела силуэт – мать стояла у окна, смотрела вниз. Наверное, плакала.

Джип свернул за угол. Дом исчез из вида.

Я больше никогда его не увижу.

Я развернулась, уставилась в пол. Руки на коленях. Сжала кулаки. Онемела внутри. Не злость. Не страх. Не отчаяние. Пустота. Ледяная, мертвая пустота.

Мать продала меня. За героин. За дозу. За свою слабость и эгоизм.

Я не заплакала. Слезы кончились давно. Еще тогда, когда впервые нашла ее с иглой в вене.

Москва плыла за окнами. Серая, дождливая, равнодушная. Фонари, дома, машины, люди. Чужой мир, в котором меня больше нет.

Мы ехали долго. Может, час, может, больше. Выехали за МКАД. Свернули на проселочную дорогу. Асфальт сменился грунтовкой, машина затряслась на кочках. Лес по обе стороны – темный, густой, безлюдный. Фонарей нет. Только фары джипа выхватывают узкую полосу дороги впереди.

Потом – высокий забор, метра три, с колючей проволокой сверху. Ворота. Охранник с автоматом проверил документы у Шакала, кивнул, нажал кнопку. Ворота медленно открылись.

Особняк.

Огромный, трехэтажный, с белыми колоннами у входа, с широкими окнами, с балконами. Вокруг – ухоженный газон, даже в ноябре зеленый. Фонтан посередине, не работает – зима близко. Дорогие машины припаркованы у входа – мерседесы, бмв, лексусы.

Клетка. Золотая, красивая, но клетка.

Джип остановился прямо у входа, на круглой площадке перед лестницей, ведущей к дверям.

– Выходи, – приказал Шакал, не оборачиваясь.

Я вышла. Ноги подкашивались, я схватилась за дверцу машины. Холодный ветер ударил в лицо, я вздрогнула. Ночь. Мороз. Звезд не видно – облака.

Дверь особняка открылась. Оттуда полился свет – яркий, теплый.

Он вышел.

Варвар.

Высокий – намного выше 190, почти два метра. Массивный, широкие плечи, мощная грудь, руки толщиной с мою ногу. Чистые мышцы под черной футболкой с короткими рукавами – даже в холод. Спортивные штаны, кроссовки. Татуировки на руках – надписи арабской вязью, волк на предплечье, что-то еще.

Шрамы на лице – те же, что видела на экране, но вживую страшнее. Глубокие, белые, старые. Через глаз, на лбу, на щеке. Нос кривой, сломанный не один раз. Губы тонкие, сжаты в линию.

Глаза. Черные, мертвые, без дна. Смотрели на меня без эмоций. Хищник смотрит на добычу.

Страшный. Настолько страшный, что хотелось бежать, куда угодно, только не стоять под этим взглядом.

Он спускался по ступенькам медленно, не торопясь. Уверенный. Властный. Каждое движение говорило: я хозяин здесь.

Остановился в двух метрах от меня. Смотрел. Молча. Долго. Изучал.

Я подняла подбородок. Встретила его взгляд. Не отвела глаза. Не покажу страх. Не дам ему удовлетворения.

Что-то мелькнуло в его взгляде. Удивление? Интерес? Или мне показалось?

Наконец он заговорил:

– Оля значит.

Голос низкий, хриплый, с сильным акцентом. Властный. Привык отдавать приказы, не просить.

– Твоя мать продала тебя за дозу героина. Теперь ты моя собственность. Понимаешь?

– Понимаю.

Голос прозвучал тверже, чем я ожидала. Я сама удивилась.

– Пять лямов это прилично, так что сосать придется долго, – сказал он спокойно, без эмоций. Констатация факта.

– Делайте что хотите.

Варвар прищурился:

– Не плачешь. Не умоляешь. Не падаешь на колени. Странно.

– Слезы ничего не изменят.

– Умная. – Он обошел меня кругом, медленно, изучая со всех сторон. Я чувствовала его взгляд на спине, на ногах, на волосах. – Или просто в шоке. Страх придет позже. Когда поймешь, где ты и что тебя ждет.

Он остановился передо мной, шагнул ближе. Очень близко. Я чувствовала тепло его тела, запах – мужской пот, табак, что-то еще.

– Я Алихан Эльдарханов. – Он поднял руку. Я не дернулась. – Называй меня Алихан. Или хозяин. Как хочешь.

Провел пальцами по моей щеке. Грубо, с мозолями, но не больно. Я стояла неподвижно.

– Красивая. Чистая. Не то что твоя наркоманка-мать. – Убрал руку. – Не пытайся сбежать. Это бесполезно и глупо. Кругом лес на двадцать километров. Охрана везде. Собаки. Волки. Замерзнешь раньше, чем выберешься. За попытку побега – наказание. Жестокое. Понятно?

– Понятно.

– Хорошо.

Он повернулся к Шакалу:

– Отведите в ее комнату. Третий этаж, дальний коридор. Покормите. Утром приведете ко мне.

Обернулся ко мне напоследок:

– Добро пожаловать в твой новый дом, Ольга. Здесь ты проведешь остаток жизни. Ну или пока не надоешь.

Развернулся, пошел обратно в особняк. Широкой, уверенной походкой.

Меня подхватили под руки, повели за ним.

Я переступила порог особняка.

Тепло ударило в лицо. Яркий свет. Запах дорогих духов, полированного дерева, чего-то вкусного с кухни.

Дверь закрылась за моей спиной. Щелчок замка.

Ловушка захлопнулась.