Читать книгу "Узница Короля Проклятых"

«Теперь ты моя.»

Я тряхнула головой, отгоняя наваждение. Просто кошмар. Ничего больше.

Но где-то глубоко внутри я знала: он уже нашёл меня. И что бы я ни решила сейчас, куда бы ни пошла – от судьбы не уйти.

Я собрала документы, оставила матери записку с объяснениями, что пошла на собеседование. Позвонила соседке – пожилой женщине, которая иногда помогала мне с уходом – и попросила заглянуть днём, проверить, всё ли в порядке.

Выходя из квартиры, я не могла отделаться от ощущения, что переступаю невидимую черту. Что возврата уже не будет.

Дождь закончился, но воздух всё ещё был влажным, тяжёлым от испарений. Лужи на асфальте отражали серое небо, как кривые зеркала.

Я шла по пустынным утренним улицам, вслушиваясь в эхо собственных шагов. Город просыпался медленно, неохотно, словно преодолевая похмелье после долгой ночи.

Улица Каменная находилась в старой части города – там, где дома ещё помнили прошлый век, а узкие улочки петляли, не подчиняясь современной логике градостроительства.

Дом номер 13 выделялся даже на фоне других старинных зданий. Высокий, тёмный, с узкими окнами и тяжёлой дубовой дверью. Он казался чужеродным, будто перенесённым из другой эпохи, из другого мира.

Я замерла перед входом, внезапно ощутив, как внутри всё сжимается от необъяснимого страха. Рука, поднятая для звонка, застыла в воздухе.

Не поздно повернуть назад. Не поздно сбежать.

Но вместо этого я нажала кнопку звонка.

Дверь открылась бесшумно, словно меня ждали. В холле пахло пеплом и розами – странное, неестественное сочетание, от которого кружилась голова.

– Проходите, – раздался женский голос из глубины помещения. – Мы вас ждём.

Я сделала шаг вперёд, и дверь за моей спиной закрылась с тихим щелчком.

Щелчком капкана, захлопнувшегося за неосторожным зверьком.

Глава 3

«Есть вещи страшнее смерти – например, жизнь, в которой ты добровольно становишься добычей. Разница между жертвой и рабом в том, что раб знает о цепях, а жертва сама их надевает.»

Мария

Внутри было холодно, несмотря на работающие батареи. Холод, казалось, исходил от самих стен – древних, покрытых темными обоями с выцветшим узором, похожим на сплетение змей. Офис выглядел так, будто не менялся последние сто лет.

Женщина, открывшая мне дверь, была под стать помещению – высокая, худая, с безупречной осанкой и неживыми глазами, словно вставленными в фарфоровую маску. На ней был строгий черный костюм, такой идеальный, что казался частью её тела.

– Мария Соколова? – спросила она, хотя наверняка знала ответ.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова. Горло сдавило необъяснимым страхом.

– Меня зовут Елена, – сказала она, не предлагая руки для пожатия. – Пройдемте. Вас ждут.

Я последовала за ней по темному коридору. Каблуки Елены четко отстукивали ритм по старому паркету, эхом отражаясь от стен. Мои шаги звучали неуверенно, словно я пыталась красться.

Мы миновали несколько дверей с потемневшими от времени табличками на незнакомом языке. За одной из них слышались приглушенные рыдания. Я замедлила шаг, инстинктивно прислушиваясь.

– Не обращайте внимания, – произнесла Елена, не оборачиваясь. – Некоторые кандидатки... не подходят.

Эта фраза отозвалась холодком вдоль позвоночника. Что значит «не подходят»? И что с ними происходит?

Мы остановились перед массивной дверью из черного дерева. Елена постучала три раза – коротко, отрывисто – и, не дожидаясь ответа, распахнула её.

Комната за дверью была просторной, с высокими потолками и окнами, затянутыми плотными шторами цвета запекшейся крови. Единственным источником света служила старинная лампа на массивном столе красного дерева. За столом сидела женщина лет шестидесяти, в строгом черном платье с высоким воротником. Её волосы – серебристо-седые – были собраны в тугой пучок, подчеркивавший острые черты лица.

Но главное – её глаза. Белесые, без зрачков, как у слепой. И всё же она смотрела прямо на меня, словно видела насквозь.

– Проходите, Мария, – голос был скрипучим, как несмазанная дверь. – Присаживайтесь.

Я опустилась на стул напротив, чувствуя, как дрожат колени. Елена встала за спиной женщины, как безмолвный страж.

– Меня зовут Гертруда, – представилась женщина. – Я веду все дела господина Моннери.

Она выдвинула ящик стола и достала папку с документами. Кожаный переплет с серебряной застежкой. Старомодно. Неуместно в современном мире электронных контрактов.

– Вы ознакомились с условиями работы? – спросила Гертруда, хотя я была уверена – она знала, что на форуме никаких подробностей не было.

– Не совсем, – мой голос звучал тише, чем обычно. – В объявлении было мало информации.

Гертруда улыбнулась – если можно было назвать улыбкой это механическое движение губ.

– Конечно. Подробности обсуждаются лично, – она постучала сухими пальцами по папке. – Итак, условия следующие: вы будете проживать в особняке господина Моннери, выполняя обязанности личной помощницы. График работы – круглосуточный, выходных нет. Срок контракта – один год без права досрочного расторжения.

Она сделала паузу, давая мне осмыслить эти слова. Один год без выходных, без возможности уйти. Это звучало как добровольное рабство. Или тюремный срок.

– Что конкретно входит в мои обязанности? – спросила я, чувствуя, как пересыхает во рту.

– Всё, что потребуется господину, – ответила Гертруда расплывчато. – Подача еды, уборка личных покоев, выполнение поручений. Ничего сложного для девушки с вашим... опытом ухода за больными.

Я нахмурилась. Откуда она знает о моей работе? Я ничего не указывала в заявке.

– Вопрос оплаты, – продолжила Гертруда, не дожидаясь моей реакции. – Половина суммы выплачивается авансом сегодня. Вторая половина – по истечении срока контракта. Плюс бонус, размер которого зависит от качества вашей работы.

Она назвала сумму, и у меня перехватило дыхание. Этих денег хватило бы не только на лечение матери, но и на покупку нормального жилья, на жизнь без постоянного страха перед завтрашним днем.

– Это... очень щедро, – выдавила я.

– Господин Моннери ценит преданность, – сказала Гертруда, и что-то в её тоне заставило меня внутренне съежиться. – Особенно женскую.

Она раскрыла папку, и я увидела контракт – странный документ на пожелтевшей бумаге. Шрифт казался рукописным, с витиеватыми буквами и непонятными символами на полях. Часть текста была на неизвестном мне языке – похожем на латынь, но с какими-то искажениями.

– Что это за язык? – спросила я, указывая на непонятные абзацы.

– Старофранцузский, – ответила Гертруда. – Господин Моннери – потомок древнего рода, и некоторые формальности традиционно сохраняются на языке предков. Ничего важного, просто юридические формулировки.

Я ощущала подвох всем своим существом. Никто в здравом уме не станет подписывать контракт, половину которого не понимает. Но разве у меня был выбор?

Видите ли, когда твоя мать умирает, а холодильник пуст, когда счета за квартиру просрочены, а работы нет – твоя свобода выбора сжимается до точки. До момента, когда ты готов подписать что угодно, лишь бы выбраться из этой ямы.

– Я... – начала я, но Гертруда перебила.

– Есть ещё один момент, – она достала маленький серебряный ножик с рукоятью в виде змеи. – Контракт требует скрепления кровью.

Я отшатнулась.

– Кровью? Вы серьезно?

– Абсолютно, – её тон не оставлял места для возражений. – Это ещё одна традиция. Чистая формальность. Просто капля крови вместо чернил.

Елена, молчавшая всё это время, подала мне ножик. Её пальцы были ледяными, когда они коснулись моих.

– Это выглядит как какой-то оккультный ритуал, – сказала я, ощущая, как внутри нарастает паника.

– Не говорите глупостей, – голос Гертруды стал жестче. – Это просто эксцентричность богатого человека. Многие миллионеры имеют свои причуды. Если вас это смущает, мы можем закончить беседу. За дверью ждут другие кандидатки.

Её слова прозвучали как угроза. Я посмотрела на контракт, на ножик, на эти странные символы, похожие на те, что я видела во сне. Тошнота подступила к горлу.

– Я могу подумать? – слабо спросила я.

– Разумеется, – Гертруда улыбнулась снова, но теперь эта улыбка была опасной, как лезвие бритвы. – У вас есть ровно тридцать секунд.

Мои мысли лихорадочно метались. Что-то здесь было неправильно. Очень неправильно. Но что ждало меня дома? Смерть матери, нищета, отчаяние. Если верить рассказам других медсестер, некоторые богатые клиенты действительно были со странностями. Может, этот Моннери просто чудаковатый старик с театральными замашками?

– Двадцать секунд, – напомнила Гертруда.

Я представила лицо матери, когда скажу ей, что смогу оплатить лучшую клинику. Представила её здоровой, счастливой. Ради этого я могла потерпеть год странностей.

– Десять.

Я взяла ножик. Лезвие было острым, с каким-то рисунком, похожим на письмена. Холодный металл обжигал пальцы.

– Пять.

Решение родилось не из размышлений, а из отчаяния. Я поднесла лезвие к ладони и резко провела по коже. Боль была мгновенной, яркой. Кровь – ярко-алая на бледной коже – выступила капельками.

Гертруда подала мне перо – старинное, с серебряным наконечником.

– Обмакните и подпишите там, где отмечено крестиком.

Я послушалась, хотя всё внутри кричало: беги! Перо коснулось бумаги, оставляя кроваво-красный след. Буквы моего имени казались чужими, будто написанными другим человеком.

В момент, когда я поставила последнюю точку, мне показалось, что бумага слегка задрожала под пальцами. А может, это дрожали мои руки.

– Превосходно, – Гертруда забрала контракт и быстро спрятала его в папку, не дав мне возможности перечитать. – Теперь финансовый вопрос.

Елена поставила передо мной металлический кейс. Щелкнули замки, и я увидела деньги – аккуратные стопки купюр. Больше, чем я видела за всю свою жизнь.

– Пересчитайте, если хотите, – предложила Гертруда.

Я покачала головой. Это казалось ненужным – словно пересчет уже ничего не изменит.

– Когда я должна приступить к работе? – спросила я, ощущая странное оцепенение.

– Немедленно, – ответила Гертруда. – Елена отвезет вас домой, чтобы вы могли уладить личные дела. На сборы у вас два часа. С собой не берите ничего, кроме документов. Всё необходимое предоставит господин.

– А телефон? – спросила я. – Мне нужно будет связываться с матерью.

Гертруда покачала головой.

– В особняке нет приема. Старые стены, понимаете ли. Раз в неделю вы сможете позвонить из кабинета господина Моннери. Под присмотром, разумеется.

Каждое слово добавляло тяжести в желудок. Что это за место, где даже телефоны не работают? Что за человек этот Моннери, если контролирует каждый звонок своих сотрудников?

Но контракт был подписан. Моей кровью. И кейс с деньгами стоял передо мной – реальный, осязаемый, тяжелый от обещаний лучшей жизни.

– Одно уточнение, – сказала Гертруда, когда я уже поднялась со стула. – Господин ценит... дисциплину. И конфиденциальность. Всё, что вы увидите в особняке, должно остаться в особняке. Нарушение этого правила будет иметь самые серьезные последствия.

Её белесые глаза смотрели сквозь меня, и на мгновение мне показалось, что она видит все мои страхи, все мои сомнения. Видит и наслаждается ими.

– Я понимаю, – ответила я, хотя не понимала ничего.

– Хорошо, – она кивнула Елене. – Можете идти. И, Мария... добро пожаловать в семью Моннери.

Амон

Гертруда доложила мне о подписании контракта через старую систему связи – единственную, которая работала в особняке без сбоев. Моим предкам не требовались провода и электричество, чтобы общаться на расстоянии. Кровь и магия – вот истинные проводники энергии.

– Она подписала, господин, – голос Гертруды звучал из маленького серебряного диска, покрытого рунами. – Без лишних вопросов.

Я усмехнулся. Конечно, без вопросов. Отчаяние – лучший мотиватор для людей. А эта девочка была в отчаянии по самые уши.

– Она... особенная, господин, – продолжила Гертруда. – Я почувствовала это, когда она вошла. В ней есть искра.

– Ты становишься сентиментальной, старая ведьма, – я поднес бокал с вином к губам. Напиток, настоянный на особых травах, помогал притупить Голод. Ненадолго. – Она просто еда. Как и все остальные.

– Но её кровь... – Гертруда замялась. – Я никогда не видела такой реакции. Контракт почти загорелся, когда она подписала.

Это заинтересовало меня. Обычно древний пергамент просто впитывал кровь жертвы, привязывая её душу к особняку. Но чтобы загорелся? Это случалось лишь однажды, много веков назад, когда контракт подписала девушка с кровью Ордена. Чистой, незапятнанной магией.

– Проверь её родословную, – приказал я. – Возможно, в её роду были охотники или ведьмы.

– Уже проверила, господин. Ничего примечательного. Обычная семья из провинции. Мать – учительница, отец – инженер, погиб в аварии десять лет назад.

Я задумался. Если не родословная, то что? Что делает её кровь такой... реактивной?

– Когда она прибудет? – спросил я, ощущая, как нарастает предвкушение.

– К вечеру, господин. Елена сопровождает её.

– Хорошо. Подготовь Голубую комнату.

Гертруда помолчала. Я почти видел её напряженное лицо.

– Голубую? Но, господин, это слишком близко к вашим покоям. Обычно девушки живут в восточном крыле.

– Я сказал, Голубую, – мой голос стал холоднее. – И распорядись насчет ужина. Я хочу познакомиться с ней... правильно.

– Как прикажете, господин.

Диск потускнел, связь прервалась. Я подошел к окну, глядя на сад, утопающий в осеннем тумане. Деревья, искривленные многовековыми ветрами, казались застывшими в безмолвном крике. Этот сад видел так много смертей, так много боли. И скоро увидит ещё одну.

Но сначала я хотел насладиться ею. Распробовать. Как гурман смакует редкое вино, не торопясь осушить бокал.

Мария. Даже её имя отдавало чем-то древним, священным. Мария – мать, дева, святая. Какая ирония – такое чистое имя для той, кому предстоит стать пищей для монстра.

Я провел пальцами по стеклу, оставляя морозный след. Старое стекло, помнящее тысячи прикосновений, тысячи дыханий. Некоторые верят, что стекло – это застывшая жидкость. Что оно продолжает течь, просто так медленно, что человеческий глаз не замечает. Как моя собственная жизнь – бесконечное, невыносимо медленное течение времени.

Знаете, чем страшнее всего бессмертие? Не одиночеством, не скукой, не потерей близких. А тем, что ты становишься наблюдателем. Не участником – просто зрителем, смотрящим одну и ту же пьесу снова и снова. Люди вокруг меняются, а их истории, их страсти, их страхи остаются прежними. Как будто кто-то просто меняет актеров, а сценарий остается тем же.

И только Голод – вечный, неутолимый – напоминает, что я всё ещё живу. Что я всё ещё чувствую. Что в этом высохшем, проклятом теле ещё осталось что-то настоящее.

Возможно, с ней будет иначе. Возможно, она станет новой главой в моей бесконечной истории. Новым вкусом в бесконечной череде блюд.

Или просто очередной жертвой. Очередным забытым именем.

Я отошел от окна и направился в винный погреб. Нужно было выбрать подходящее вино для первой встречи. Что-то особенное. Терпкое, с нотками пряностей и фруктов. Как её страх, смешанный с предвкушением.

Мария

Дома меня ждал разговор, которого я боялась больше всего. Как объяснить матери, что я уезжаю на год? Что буду звонить лишь изредка? Что оставляю её на попечение чужих людей?

Но деньги решали всё. Я вызвала врача из частной клиники – того самого, о котором мечтала годами. Оплатила полный курс лечения. Договорилась с соседкой – немолодой, но крепкой женщиной – о ежедневном уходе. Заплатила вперед за квартиру. Купила лекарства – целую гору, с запасом на месяцы.

Всё это время Елена ждала в машине – черном представительском автомобиле без опознавательных знаков. Она не торопила меня, но я чувствовала её присутствие даже через стены – холодное, неживое, давящее.

Мать смотрела на меня с тревогой, когда я объясняла про новую работу.

– Что за человек этот Моннери? – спросила она, сжимая мою руку слабыми пальцами. – Почему такие странные условия?

– Просто богатый эксцентрик, – я старалась звучать беззаботно. – Таких полно. Платит хорошо, но требует полной отдачи. Ничего страшного.

Она не верила. Я видела это в её глазах. Но что я могла сказать? Что подписала контракт кровью? Что меня ждет особняк, из которого нельзя звонить? Что мои новые работодатели похожи на персонажей из фильма ужасов?

– Обещай, что будешь осторожна, – сказала она. – И что вернешься.

– Обещаю, – я поцеловала её в лоб, чувствуя, как к горлу подступают слезы. – Это всего на год. Потом мы заживем по-новому. Ты поправишься, мы сможем путешествовать, всё будет хорошо.

Как легко даются обещания, которые не знаешь, сможешь ли сдержать.

Сборы заняли меньше времени, чем я думала. Что брать с собой, если тебе сказали не брать ничего? Документы, фотография матери, медальон, подаренный отцом на шестнадцатилетие. Всё остальное осталось дома – одежда, книги, мелочи, составлявшие мою жизнь.

Прощание было коротким. Я обняла мать, поцеловала, пообещала звонить, как только будет возможность. Она плакала тихо, сдержанно, как всегда.

– Я люблю тебя, – сказала я напоследок. – Помни об этом. Что бы ни случилось.

Елена ждала у подъезда, безучастная, как статуя. Когда я села в машину, она даже не взглянула на меня – просто включила двигатель и плавно тронулась с места.

Мы выехали из города по старому шоссе, ведущему на север. Деревья по обеим сторонам дороги становились всё гуще, небо – темнее. Начинался дождь – мелкий, холодный, превращающий мир за окном в размытую акварель.

– Далеко ещё? – спросила я, когда мы свернули на узкую лесную дорогу.

– Скоро приедем, – ответила Елена. Её голос звучал странно в замкнутом пространстве автомобиля – слишком высокий, почти детский.

Дорога петляла между деревьями, уходя всё глубже в лес. Мобильный телефон потерял сигнал ещё на выезде из города. Я была отрезана от мира, от всего знакомого и безопасного.

Внезапно лес расступился, и перед нами открылась поляна, на которой стоял особняк. Если бы мне пришлось описать кому-то первое впечатление от дома Моннери, я бы сказала: это здание не принадлежало нашему миру. Оно существовало в какой-то иной реальности, лишь частично пересекающейся с нашей.

Высокие башни с остроконечными крышами, массивные стены из темного камня, узкие окна, светящиеся приглушенным светом. Особняк будто вырастал из земли – не построенный, а выросший, как древний гриб, питающийся гнилью и тленом.

Ворота из кованого железа открылись сами, когда машина приблизилась. Не скрипнули, не заскрежетали – просто бесшумно распахнулись, словно приветствуя нас.

Мы проехали по гравийной дорожке и остановились у главного входа. Дождь усилился, стекая по лобовому стеклу сплошным потоком, размывая очертания здания.

– Приехали, – сказала Елена. – Добро пожаловать в особняк Моннери.

Я вышла из машины, чувствуя, как дождь сразу промочил волосы и плечи. Холодные капли стекали за воротник, заставляя дрожать. Но эта дрожь была не только от холода.

Массивная дубовая дверь открылась, и на пороге появилась Гертруда – всё в том же черном платье, с тем же непроницаемым выражением лица.

– Входите, Мария, – сказала она. – Господин ждёт вас.

Я сделала шаг вперед, переступая порог особняка Моннери. И в этот момент мне показалось, что сам дом вздохнул – глубоко, удовлетворенно, как хищник, дождавшийся своей добычи.

Дверь за моей спиной закрылась с тихим щелчком, отрезая путь к отступлению. Я была внутри. И теперь оставалось только идти вперед – навстречу своей судьбе, навстречу человеку с серебряными глазами из моих снов.

Хотя в глубине души я уже понимала: он не был человеком. Никогда им не был.

Глава 4

«Самая опасная тюрьма – та, в которую мы входим добровольно, не замечая решеток. В ней нет надсмотрщиков, потому что каждый сам себе и палач, и жертва.»

Мария

чуть ранее

Холл особняка Моннери напоминал внутренность готического собора – высокие потолки с резными балками, мраморный пол с шахматным узором, величественная лестница, уходящая куда-то в темноту верхних этажей. Воздух пах пылью, воском и чем-то ещё – тонким, почти неуловимым ароматом, напоминающим увядшие розы и мускус.

Гертруда шла впереди, её шаги эхом отдавались от каменных стен. Я следовала за ней, борясь с желанием оглянуться на дверь – единственный выход, который я знала. Тяжесть принятого решения придавливала к земле, словно невидимый груз на плечах.

– Ваша комната на третьем этаже, в Голубом крыле, – сказала Гертруда, не оборачиваясь. – Обычно новый персонал размещают в восточном крыле, но господин распорядился иначе. Это большая честь.

Честь. Странное слово для ситуации, в которой я находилась. Я не чувствовала себя удостоенной чести. Скорее – загнанной в ловушку.

Мы поднялись по лестнице, миновали несколько коридоров, украшенных картинами в тяжелых рамах. Сюжеты были мрачными – сцены охоты, битв, страшного суда. Лица людей на полотнах искажались от боли и страха, а глаза, казалось, следили за нами, поворачиваясь вслед.

Наконец Гертруда остановилась перед дверью из темного дерева с резной ручкой в форме змеи.

– Ваша комната, – она достала тяжелый ключ и открыла дверь. – У вас есть час, чтобы привести себя в порядок. В шкафу найдете одежду. Для ужина наденьте то, что висит в чехле. Господин ценит пунктуальность.

Я кивнула, не доверяя своему голосу. Гертруда пристально посмотрела на меня своими белесыми глазами. На мгновение мне показалось, что в них мелькнуло что-то похожее на жалость.

– Ещё кое-что, Мария, – сказала она тише. – Господин... особенный человек. С особыми вкусами. Не удивляйтесь ничему, что увидите или услышите. И никогда не показывайте страх. Это... возбуждает его.

От этих слов по спине пробежал холодок. Что значит «особенные вкусы»? Что значит «возбуждает»? Хотя из его разговора по моим венам текла маленькая, едва зарождающаяся паника. Мне стало страшно...Не от того, что он может со мной сделать, а от того, что я это чувствую. Влечение и желание чтобы он...чтобы он так же хотел меня...А еще стойкое ощущение, что он не человек.

– Я не понимаю, – выдавила я.

– Поймете, – Гертруда развернулась, собираясь уходить. – Ровно через час я вернусь за вами. Будьте готовы.

Дверь закрылась, и я услышала поворот ключа в замке. Меня заперли. Этот простой звук сделал реальность происходящего оглушительно ясной. Я заключила сделку с дьяволом, и теперь расплата неизбежна.

Комната оказалась неожиданно красивой. Просторная, с высокими окнами, затянутыми голубой тканью, с кроватью под балдахином и изящной мебелью в стиле рококо. На стенах – гобелены с изображениями морских сцен. На прикроватном столике – ваза с белыми лилиями, источающими тяжелый аромат.

Я подошла к окну и отодвинула штору. Снаружи бушевала гроза – молнии разрывали темное небо, освещая сад, раскинувшийся под окнами. Деревья гнулись под порывами ветра, создавая иллюзию движущихся фигур. На мгновение мне показалось, что среди деревьев мелькнула человеческая тень – высокая, стремительная. Но когда ударила следующая молния, там никого не было.

Нервно сглотнув, я отошла от окна и открыла шкаф. Внутри висела одежда – платья, блузки, юбки. Всё моего размера, словно кто-то заранее знал мои мерки. В отдельном чехле обнаружилось вечернее платье – темно-синее, с открытой спиной и глубоким декольте. Рядом – туфли на высоком каблуке, ювелирные украшения в бархатной коробочке. Нежданная роскошь, от которой становилось только тревожнее.

В ванной комнате я обнаружила всё необходимое для приведения себя в порядок – косметику, средства для волос, духи. Словно меня не на работу пригласили, а на свидание.

Приняв душ, я стояла перед зеркалом, разглядывая своё отражение. Последние месяцы ухода за матерью не прошли бесследно – я похудела, под глазами залегли тени, кожа стала бледной. Я выглядела как собственный призрак.

«Что я здесь делаю?» – этот вопрос крутился в голове, пока я сушила волосы, наносила макияж, надевала это непристойно дорогое платье. Оно сидело идеально, подчеркивая фигуру, которую я привыкла скрывать под медицинскими халатами и мешковатыми свитерами.

В зеркале отражалась незнакомка – красивая, утонченная, с затаенным страхом в глазах. Это была не я. Не могла быть я.

Знаете, есть момент, когда ты понимаешь, что пути назад нет. Как в кошмарном сне, где ты бежишь от чего-то ужасного, но ноги увязают в невидимой трясине. Я находилась в таком моменте – застывшая между прошлым, которое уже не вернуть, и будущим, которого стоило бояться.

Ровно через час в дверь постучали. Гертруда стояла на пороге, оценивающе оглядывая меня с головы до ног.

– Хорошо, – кивнула она. – Господин будет доволен. Следуйте за мной.

Мы спустились вниз по главной лестнице. Теперь в особняке горели свечи – сотни свечей в канделябрах, на стенах, на каминных полках. Их мерцающий свет создавал иллюзию движения, словно стены дышали.

Гертруда привела меня к массивным дверям из темного дуба, украшенным серебряной ковкой.

– Господин ждет вас в малой столовой, – сказала она. – Помните, о чем я говорила. Никакого страха.

Она постучала и, не дожидаясь ответа, распахнула двери. Потом отступила, пропуская меня вперед.

Я сделала глубокий вдох и переступила порог.

Комната была небольшой, но роскошной. Стены, обитые темно-красным шелком, антикварная мебель, хрустальные люстры, рассеивающие свет десятков свечей. В центре – стол, сервированный на двоих. Серебряные приборы, тонкий фарфор, хрустальные бокалы. Ни намека на современность – словно я перенеслась на несколько веков назад.

И он. Сидящий во главе стола, спиной к огромному камину, в котором плясало пламя. Сначала я видела лишь силуэт – высокий, стройный, с длинными волосами, спадающими на плечи. Но когда он поднял голову, свет свечей осветил его лицо, и моё сердце пропустило удар.

Я знала это лицо. Видела его во сне. Именно он приходил ко мне, заставляя тело гореть от невидимых прикосновений.

Амон Моннери был воплощением холодной, нечеловеческой красоты. Идеальные черты лица, словно высеченные из мрамора. Бледная кожа, почти светящаяся в полумраке. Длинные черные волосы, обрамляющие лицо как вороново крыло. И глаза – серебряные, как расплавленный металл, с вертикальными зрачками, как у хищника. Он выглядел слишком совершенным, чтобы быть реальным. Слишком прекрасным, чтобы быть человеком.

– Мария, – его голос был именно таким, как я помнила – глубоким, обволакивающим, проникающим под кожу. – Наконец-то мы встретились... лично.

Он поднялся – грациозно, без единого лишнего движения – и подошел ко мне. Высокий, затянутый в черный костюм старинного покроя, с серебряной булавкой для галстука в форме змеи, обвивающей рубин.

Он обошел меня, словно изучая со всех сторон. Я чувствовала его взгляд физически – как прикосновение холодных пальцев к коже. Он остановился позади, так близко, что я ощущала исходящий от него странный аромат – древесный, терпкий, с нотами чего-то металлического.

– Ты именно такая, как я представлял, – прошептал он, и его дыхание коснулось моей шеи, вызывая дрожь. – Идеальная.

Я стояла, не двигаясь, борясь с противоречивыми импульсами – бежать или податься навстречу этому странному, опасному притяжению. Что-то первобытное внутри меня кричало об опасности, а что-то – тоже первобытное – отзывалось на его близость с предательским желанием.

– Прошу, – он жестом указал на стол. – Присаживайся. Ты, должно быть, голодна после дороги.

Он отодвинул для меня стул, проявляя старомодную галантность. Я села, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. Амон вернулся на своё место, не сводя с меня глаз.

– Вино? – он взял графин с темно-красной жидкостью. – Особый сорт. Моя семья культивирует его столетиями.

Я кивнула, не доверяя своему голосу. Он наполнил мой бокал, потом свой. Поднял его в жесте тоста.

– За новые начинания, – сказал он с улыбкой, в которой не было ни капли тепла.

Я сделала глоток. Вино было необычным – терпким, с металлическим привкусом, оставляющим ощущение тепла во всем теле.

– Ты не задаешь вопросов, – заметил Амон, глядя на меня поверх бокала. – Большинство на твоем месте уже засыпали бы меня вопросами о работе, о доме, обо мне.

Я поставила бокал на стол, чувствуя, как вино туманит сознание.

– Я не уверена, что хочу знать ответы, – сказала я тихо.

Он рассмеялся – низким, рокочущим смехом, который вибрировал в воздухе, как раскаты грома.

– Честно. Мне нравится. Большинство людей предпочитают сладкую ложь горькой правде.

Двери открылись, и слуги – безмолвные, с пустыми лицами – внесли блюда. Еда выглядела изысканно, но я едва могла сосредоточиться на ней. Все мое внимание было приковано к человеку напротив.

– Но все же, – продолжил Амон, когда слуги удалились, – ты должна знать, чего я от тебя ожидаю. Твои обязанности... несколько отличаются от стандартных.

Он отложил приборы, сложил руки перед собой.

– Ты не просто прислуга, Мария. Ты – мой личный... компаньон. Ты будешь сопровождать меня днем и ночью. Быть рядом, когда я позову. Выполнять любые мои просьбы. Любые.

Последнее слово он произнес с особым нажимом, и по моей спине пробежал холодок.

– Я не... – начала я, но он перебил.

– Не торопись с отказом, – его голос стал мягче, почти гипнотическим. – Я не требую ничего, что ты не захочешь дать сама. Со временем.

Он поднялся и подошел к камину. Пламя отбрасывало причудливые тени на его лицо, делая его ещё более нечеловеческим.

– Я очень стар, Мария. Старше, чем ты можешь представить. За свою жизнь я видел падение империй, рождение и смерть религий, бесчисленные войны и революции, – он говорил, глядя в огонь. – И знаешь, что я понял за это время? Что единственное, ради чего стоит жить – это ощущения. Эмоции. Чувства. Всё остальное – преходяще.

Он повернулся ко мне, и его серебряные глаза блеснули в полумраке.

– Ты будешь моим проводником в мир ощущений, Мария. Моим зеркалом. Моим... резонатором.

Я смотрела на него, не понимая, о чем он говорит, но чувствуя, как внутри нарастает страх. Он говорил как безумец. Или как существо, не принадлежащее к человеческому роду. Но его красота сбивала с толку, опутывала, соблазняла, затягивала в воронку пошлых мыслей и диких желаний. Я сама не понимала, почему смотрю на него и чувствую как сердце сильно бьется. Болит в горле. Это неестественно ощутить почти влюбленность. Одновременно со страхом.

– Я не понимаю, – произнесла я наконец.

– Поймешь, – он вернулся к столу, но не сел. Вместо этого он встал позади меня и положил руки мне на плечи. Его пальцы были ледяными даже сквозь ткань платья. – Со временем ты всё поймешь.

Его большие пальцы начали массировать основание моей шеи, посылая волны странного удовольствия вдоль позвоночника. Это было похоже на ощущения из сна – то же невозможное сочетание страха и желания.