Читать книгу "Узница Короля Проклятых"

– А пока, – продолжил он, наклоняясь к моему уху, – просто наслаждайся ужином. И нашим... знакомством.

Его дыхание коснулось моей кожи, и я вздрогнула. Не от страха – от чего-то более примитивного, более глубокого. От узнавания. Моё тело помнило его прикосновения из сна и отзывалось на них предательской дрожью.

– Видишь? – прошептал он. – Твоё тело уже знает меня. Уже жаждет меня. Даже если твой разум сопротивляется.

Он отпустил меня и вернулся на своё место за столом. Я сидела, парализованная этим странным, неуместным желанием, сражаясь с собственными инстинктами.

– Ешь, – сказал он, указывая на мою нетронутую тарелку. – Тебе понадобятся силы.

Остаток ужина прошел в тягостном молчании. Я едва могла проглотить несколько кусочков, но вино пила жадно, надеясь, что оно притупит нарастающий страх. Амон почти не прикасался к еде, лишь изредка отпивал из своего бокала, не сводя с меня пристального взгляда.

Когда с ужином было покончено, он поднялся.

– Я покажу тебе дом, – сказал он. – Точнее, ту его часть, которая тебе доступна.

Я встала на нетвердых ногах, то ли от вина, то ли от нервного напряжения. Он предложил мне руку, и я, после секундного колебания, приняла её. Его кожа была холодной и гладкой, как мрамор.

Мы вышли из столовой и направились по коридору, освещенному лишь свечами. Амон шел медленно, указывая на различные комнаты, рассказывая об истории особняка. Его голос был мелодичным, гипнотическим, заставляющим забыть о страхе.

– Дом построен на древних катакомбах, – говорил он. – Некоторые части датируются XIII веком. Говорят, здесь проводили ритуалы старой религии. Той, что существовала до христианства.

Мы поднялись по винтовой лестнице, миновали галерею с портретами – мужчины и женщины в старинных одеждах, все с одинаково бледными лицами и странными, светлыми глазами.

– Моя семья, – сказал Амон, заметив мой взгляд. – Или, скорее, то, что от неё осталось. Теперь я и мои братья последние.

В его голосе прозвучала неподдельная грусть, первая настоящая эмоция, которую я уловила.

– Что случилось с остальными? – спросила я.

– Время, – ответил он просто. – Время забирает всё, Мария. Даже тех, кто думает, что победил его.

Мы остановились перед картиной, изображавшей молодого мужчину в монашеской рясе. Его лицо было поразительно похоже на лицо Амона, но мягче, человечнее. Глаза – не серебряные, а карие – смотрели с холста с выражением мучительной решимости.

– Это ты? – спросила я, не думая.

Амон усмехнулся.

– В некотором роде. Это то, чем я был... давно.

Он провел пальцем по раме картины, словно лаская её.

– Видишь ли, Мария, все мы начинаем как люди. Со всеми их слабостями, страхами, надеждами. А потом... меняемся.

Что-то в его тоне заставило меня вздрогнуть. Он заметил и улыбнулся – холодной, опасной улыбкой.

– Не бойся, – сказал он. – По крайней мере, не меня. Бойся себя. Того, что ты можешь почувствовать. Того, что можешь захотеть. Но я не советую теб очаровываться, чтобы рзочарование не было болезненным м страшным.

Он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на своей коже.

– Потому что я дам тебе всё, что ты пожелаешь, Мария. И это будет твоим проклятием.

Амон

Я наблюдал, как она спит. Голубая комната была частью моих личных покоев, соединенная с моей спальней потайным проходом. Я мог приходить и уходить незамеченным, наблюдать за ней в любое время дня и ночи.

Лунный свет проникал сквозь неплотно задернутые шторы, омывая её фигуру серебристым сиянием. Золотистые волосы разметались по подушке – тонкие, шелковистые, отливающие медом даже в полутьме. Я представил, как пропускаю их сквозь пальцы, наматываю на кулак, дергаю, заставляя её запрокинуть голову, обнажая беззащитное горло.

Её сон был беспокойным. Она металась по постели, сбивая простыни, шепча что-то неразборчивое. Тонкая ткань ночной сорочки обрисовывала каждый изгиб её тела – хрупкого, но не лишенного женственности. Изящные ключицы, тонкая талия, плавный изгиб бедер. Под моим взглядом сорочка казалась прозрачной, позволяя видеть бледную кожу с россыпью едва заметных веснушек на плечах.

Но больше всего меня притягивала её грудь – небольшая, идеальной формы, с заострившимися от прохлады сосками, отчетливо проступающими сквозь тонкую ткань. Я знал, как выглядит её тело – моё зрение позволяло видеть сквозь одежду, сквозь ложь человеческого притворства. Я видел её розовые ареолы, чуть темнее, чем окружающая кожа. Видел голубоватые вены, просвечивающие на внутренней стороне груди. Видел крошечную родинку под левой грудью – как секретная метка, ждущая моего прикосновения.

Эта девушка не была классически красива, как многие из моих прежних жертв. В ней не было ослепительной роскоши тех, кого я выбирал для мимолетного насыщения. Её красота была иной – хрупкой, неброской, почти незаметной на первый взгляд. Но чем дольше я смотрел, тем больше видел – чистоту линий, гармонию пропорций, совершенство несовершенного.

Я мог видеть, как пульсирует кровь под тонкой кожей её шеи, как трепещут ресницы во сне, как приоткрываются губы, выпуская тихий вздох. Я слышал биение её сердца – сильное, ровное, полное жизни. Жизни, которую я так жаждал поглотить.

Кожа казалась фарфоровой в лунном свете – бледной, почти светящейся изнутри. Под глазами залегли тени – свидетельство её изнурительной работы и бессонных ночей у постели матери. Эта усталость, эти следы жизненных тягот делали её странным образом еще более привлекательной. Как трещины на дорогом фарфоре, придающие ему характер и историю.

Я мог бы взять её прямо сейчас. Мог бы насытить свой Голод её страхом, её болью, её жизненной силой. Но это было бы... обыденно. Я делал так сотни раз с другими. Они кричали, плакали, умоляли. А потом умирали – от экстаза или от ужаса, какая разница?

Нет, с ней должно быть иначе. Я хотел, чтобы она пришла ко мне сама. Добровольно. Зная, что я такое. Зная, что её ждёт.

Я хотел сломать её по-особенному – не физически, а духовно. Хотел видеть, как она борется с собственными желаниями. Как отрицает очевидное. Как, наконец, сдается – не мне, а себе.

Почему? Блядь, я сам не знал. За восемь столетий существования я перепробовал все виды пыток, все формы соблазнения, все способы сломать человеческую волю. Я думал, что ничто не может удивить меня. Что ничто не может... заинтересовать.

Но эта девочка – эта усталая, затраханная жизнью медсестра с голубыми глазами и стальным стержнем внутри – что-то во мне задела. Какую-то струну, о существовании которой я даже не подозревал.

Её слеза, хранящаяся в моей шкатулке, была не такой, как у других. Она светилась изнутри, пульсировала жизнью. Когда я касался флакона, внутри меня что-то отзывалось – глубоко, болезненно, в том месте, где когда-то было сердце.

Это злило меня. Раздражало. Выводило из равновесия. Я был хищником, а она – добычей. Так должно быть. Так всегда было.

Но когда я смотрел на неё, спящую, беззащитную, то чувствовал что-то... другое. Что-то, чему не мог дать имени. Что-то опасное – не для неё, для меня.

Я отошел от её постели, стараясь двигаться бесшумно, хотя знал – она не проснется. Вино, которое я ей подал, было особенным. С травами, заставляющими спать глубоко, без сновидений. Мне нужно было время, чтобы подумать. Чтобы спланировать следующий шаг в этой игре.

Потому что это была игра. Самая важная игра за последние столетия. И я не мог позволить себе проиграть.

Я вернулся в свои покои через потайной ход. Массивная кровать с балдахином, никогда не использовавшаяся для сна, занимала центр комнаты. На столе – графин с особым «вином», помогавшим притупить Голод. На стенах – зеркала в серебряных рамах, отражающие пустоту там, где должно было быть моё отражение.

Я подошел к окну, глядя на бушующую грозу. Молнии рассекали небо, освещая сад, раскинувшийся под окнами. Мой сад. Моя земля. Моя тюрьма.

Знаете, в чем проклятие бессмертия? Не в одиночестве, не в бесконечной жизни без цели. А в невозможности измениться. В застывании. В остановке времени внутри тебя, когда вокруг всё продолжает двигаться.

Я был заморожен в своем существовании. Неспособный стать чем-то большим или меньшим, чем я есть. Обреченный повторять один и тот же цикл – голод, охота, насыщение, опустошение – снова и снова. Без конца. Без цели. Без смысла.

Но эта девочка... Что-то в ней обещало изменение. Что-то в ней звало к пробуждению.

И это пугало меня больше, чем что-либо за последние восемь веков.

Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Кровь – густая, темная, почти черная – медленно стекала по пальцам. Я поднес руку к губам и слизнул её. Мой собственный вкус был пустым, безжизненным, как пепел.

Чего я хотел от Марии? Её крови? Её тела? Её души?

Всего. И даже больше.

Я хотел поглотить её целиком, без остатка. Хотел, чтобы она стала частью меня. Хотел... чтобы она заполнила эту пустоту внутри, эту бездонную яму, эту чёрную дыру на месте сердца.

Хотел невозможного.

Я отвернулся от окна и подошел к секретеру, где хранил флакон с её слезой. Достал его, поднес к свече. Прозрачная капля внутри пульсировала, как живое существо, отражая пламя.

Я открыл флакон и вдохнул аромат. Её суть. Её жизнь. Её боль. И то, что делало её особенной – её силу. Не физическую. Духовную. Силу человека, который продолжает идти вперед, даже когда всё потеряно. Силу, которая зовется надеждой.

Я закрыл флакон и вернул его на место. Завтра. Завтра я начну процесс. Медленно, осторожно. Шаг за шагом. Я буду ломать её, пока не останется ничего, кроме желания подчиниться. Кроме жажды, отражающей мою собственную.

А потом... я даже не знал, что будет потом. И это было самым пугающим из всего.

Глава 5

«Самая изысканная форма пытки – это не боль, а ожидание. Подвешенное состояние между страхом и желанием, когда ты сам становишься своим палачом, а твоё воображение – самым жестоким инструментом.»

Мария

Первый день в особняке Моннери начался с тихого стука в дверь. Я проснулась мгновенно, словно и не спала – тело напряженное, разум ясный, хотя не помнила, как добралась до кровати после ужина с Амоном. Последнее, что сохранилось в памяти – его слова о том, что я стану его «проводником в мир ощущений». Что бы это ни значило.

– Войдите, – сказала я, натягивая одеяло до подбородка.

Дверь открылась, и в комнату вошла молодая девушка – бледная, худая, с пустыми глазами, словно у куклы. На ней было черное платье горничной старомодного покроя, волосы убраны под белоснежный чепец.

– Доброе утро, госпожа, – произнесла она тихим, безжизненным голосом. – Меня зовут Лиза. Я буду помогать вам с одеждой и прической.

Она подошла к окну и раздвинула шторы. Серый свет пасмурного утра залил комнату. За окном – всё тот же сад, теперь уже без дождя и грозы, но от этого не менее мрачный.

– Который час? – спросила я, выбираясь из постели.

– Девять утра, госпожа, – Лиза направилась к шкафу и достала оттуда платье – простое, но элегантное, тёмно-синего цвета. – Господин просил передать, что ждет вас к завтраку в малой столовой через полчаса.

Я кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается при мысли о новой встрече с Амоном. Вчерашний ужин оставил странное послевкусие – смесь страха, очарования и какого-то неуместного возбуждения, которое я старалась игнорировать.

Лиза помогла мне одеться, расчесала и уложила волосы. Всё это время она не произнесла ни слова, кроме необходимых указаний. Её пальцы двигались механически, словно у автомата, запрограммированного на определенные действия.

– Ты давно здесь работаешь? – спросила я, пытаясь нарушить гнетущую тишину.

Она замерла на мгновение, потом продолжила заплетать мне косу.

– Пять лет, мисс, – ответила она после паузы.

– И как тебе... господин Моннери? – я старалась, чтобы вопрос прозвучал небрежно.

Снова пауза, на этот раз более долгая.

– Господин справедлив, – сказала она наконец. Глаза оставались такими же пустыми, но на бледных щеках появился лихорадочный румянец. – Вы готовы, мисс. Я провожу вас в столовую.

Мы шли по коридорам особняка – бесконечным, запутанным, как лабиринт. Днем дом выглядел иначе – величественным, но менее зловещим. Солнечный свет проникал сквозь витражные окна, создавая цветные узоры на полу и стенах.

– Смотрите только вперед, мисс, – предупредила Лиза, когда мы проходили мимо длинной галереи с портретами. – И не останавливайтесь.

Я не успела спросить, почему, потому что мы уже достигли знакомых дверей малой столовой. Лиза постучала, потом распахнула двери и отступила, пропуская меня вперед.

Амон сидел за столом, просматривая какие-то бумаги. В дневном свете он выглядел иначе – менее пугающим, более человечным. Но всё равно нечеловечески красивым. Его длинные черные волосы были собраны в низкий хвост, подчеркивая острые скулы и идеальный профиль. Он был одет в темно-серый костюм старинного покроя, который странно сочетался с современными золотыми запонками.

– Доброе утро, Мария, – он поднял голову и улыбнулся. Улыбка преобразила его лицо, сделав почти мальчишеским. – Надеюсь, ты хорошо спала?

– Да, спасибо, – солгала я, подходя к столу.

Он указал на стул рядом с собой – не напротив, как вчера, а близко, слишком близко. Я села, чувствуя исходящий от него холод, который, казалось, имел свой собственный запах – древесный, металлический, с нотами чего-то неуловимого.

– Завтрак? – он жестом указал на сервированный стол.

Я кивнула, не доверяя своему голосу. Он сам наполнил мою тарелку – свежие фрукты, омлет, тосты. Себе не взял ничего, только налил в бокал темно-красную жидкость – то ли вино, то ли какой-то сок.

– У тебя, наверное, много вопросов, – сказал он, глядя, как я ковыряюсь в еде. – Спрашивай. Я отвечу... на те, что можно ответить.

Я положила вилку, собираясь с мыслями. Вопросов действительно было много, но большинство из них я боялась задать.

– Что конкретно я должна делать? – спросила я наконец. – Какие мои обязанности?

Амон отпил из бокала, не сводя с меня взгляда. Его серебряные глаза в дневном свете казались почти прозрачными.

– Твоя главная обязанность – быть рядом, когда я позову, – сказал он. – Сопровождать меня. Слушать. Говорить, когда я попрошу. Молчать, когда потребуется тишина.

Он сделал паузу, продолжая изучать моё лицо.

– И, конечно, помогать мне в некоторых... экспериментах.

От этого слова по коже пробежал холодок.

– Каких экспериментах? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то опасное, хищное.

– Не бойся, ничего противозаконного, – он наклонился ближе, и я ощутила его дыхание на своей щеке. – Просто... исследования человеческих ощущений. Эмоций. Чувств.

Его пальцы – холодные, сухие – коснулись моего запястья. Легко, почти неощутимо, но этого было достаточно, чтобы вызвать волну мурашек вдоль позвоночника.

– Видишь? – прошептал он. – Твоё тело реагирует на простое прикосновение. Учащенный пульс, расширенные зрачки, мурашки на коже. Крошечные реакции, которые ты не можешь контролировать. Это... восхитительно.

Я отдернула руку, чувствуя, как краска заливает лицо. Он не пытался удержать меня, просто наблюдал с тем же холодным интересом, с каким энтомолог наблюдает за редким насекомым.

– Почему я? – вырвалось у меня. – Почему выбрали именно меня?

Это был вопрос, мучивший меня с самого начала. Почему именно я получила это странное сообщение? Почему именно моя кровь скрепила контракт? А еще я не могла на него смотреть. От этой красоты слепило глаза. Казалось я попала на крючок его дикого шарма, сексуальности настолько сильной, что у меня ныло внизу живота только от одной мысли, что егоо длинные пальцы прикоснутся ко мне. Наверное все его женщины сходили с ума из-за него, наверное все они готовы были вскрыть себе вены лишь бы он был рядом...нет, не любил, а позволял стоять перед собой на коленях.

Амон откинулся на спинку стула, поигрывая бокалом. Кажется он увствовал о чемя думаю и мои щеки зарделись еще сильнее.

– Скажем так... ты особенная, Мария, – сказал он наконец. – В тебе есть что-то, что привлекло моё внимание. Что-то... редкое.

Он сделал ещё один глоток и поставил бокал на стол.

– Но хватит вопросов на сегодня. После завтрака я покажу тебе библиотеку. Там ты найдешь всё, что нужно знать о моей семье. О доме. Обо мне.

Библиотека Моннери занимала целое крыло особняка – огромный зал с потолком высотой в три этажа, уставленный книжными шкафами от пола до потолка. Узкие лестницы на колесиках позволяли добраться до самых верхних полок. Старинные глобусы, астрономические приборы, чучела экзотических животных дополняли интерьер, создавая ощущение кабинета средневекового алхимика.

Амон провел меня между стеллажами, указывая на различные секции.

– Здесь история, – говорил он, проводя пальцами по корешкам книг. – Здесь философия. Здесь наука – от алхимии до квантовой физики. А вот здесь...

Он остановился перед секцией, отгороженной резной деревянной решеткой. За ней виднелись древние тома в кожаных переплетах с металлическими застежками.

– Здесь история моей семьи, – сказал он, доставая из кармана маленький ключ. – История Моннери. И не только их.

Он открыл решетку и достал один из томов – огромный, тяжелый, с пожелтевшими от времени страницами.

– Это родословная, – пояснил он, бережно перелистывая страницы. – Самая подробная из существующих.

Я заглянула через его плечо. Страницы были испещрены странными символами, похожими на руны, перемежающимися с латинскими и греческими буквами. Кое-где виднелись рисунки – гербы, печати, портреты.

– Я не могу это прочесть, – сказала я.

– Научишься, – он захлопнул книгу и поставил обратно на полку. – Со временем. У тебя будет доступ ко всей библиотеке, кроме вот этой секции.

Он указал на дальний угол зала, где виднелась массивная дверь из черного дерева, запертая на три замка.

– Что там? – спросила я, не в силах сдержать любопытство.

– Гримуары, – ответил он просто. – Книги, которые не следует читать неподготовленным.

Он развернулся ко мне, внезапно оказавшись так близко, что я ощутила его дыхание на своем лице.

– Знание – опасная вещь, Мария, – сказал он тихо. – Особенно знание о вещах, которые выходят за рамки человеческого понимания. Есть тайны, которые могут свести с ума. Есть истины, которые могут разрушить душу.

Его глаза – эти невозможные серебряные глаза – смотрели прямо в мои, и я не могла отвести взгляд. Как кролик, загипнотизированный змеей. Эта жидакая ртуть, расплавленное серебро, блестящее и яркое, словно слегка фосфорящееся. Узкие зрачки чуть вытянутые как...как у хищника. Разве у человека могут быть такие глаза?

– Есть желания, которые опаснее любого знания, – прошептал он, и его губы почти коснулись моих. – Желания, которые могут уничтожить и тебя, и меня.

На мгновение мне показалось, что он поцелует меня. Часть меня – темная, безрассудная часть – даже хотела этого. Но он отстранился, и момент был разрушен. Его чувственные красные губы, полные, сочные, манящие...отдалились и я чуть не застонала. Кажется все мое тело напряглось, соски сжались в твердые камушки.

– Приходи сюда, когда захочешь, – сказал он, указывая на библиотеку. – Читай. Учись. Это поможет тебе... понять.

Он направился к выходу, но у дверей остановился.

– И, Мария... я буду ждать тебя к ужину. В восемь. Надень красное платье, которое найдешь в шкафу.

С этими словами он исчез, оставив меня одну среди тысяч книг, хранящих секреты веков.

Я провела в библиотеке несколько часов, бродя между стеллажами, перелистывая страницы древних фолиантов. Многие книги были на языках, которых я не знала – латынь, греческий, иврит, арабский. Но некоторые – на английском, французском, русском – я могла читать.

Я нашла несколько томов об истории поместья Моннери. Оно было построено в XIII веке на месте древнего святилища, посвященного какому-то забытому божеству. Первый Моннери был не то монахом-отступником, не то рыцарем, вернувшимся из крестового похода с тайными знаниями Востока. Он основал род, который процветал несколько веков, а потом начал угасать. Последние записи датировались началом XX века – упоминание о некоем Амоне Моннери, единственном наследнике, ушедшем добровольцем на Первую мировую войну и пропавшем без вести.

Мог ли это быть тот же Амон, что сейчас владел поместьем? Невозможно. Тот человек давно должен был умереть от старости.

Я закрыла книгу, чувствуя, как от долгого чтения устали глаза. Часы на стене показывали почти пять. Времени до ужина оставалось достаточно, чтобы принять ванну и переодеться. И подумать – о том, что я узнала, и о том, что всё ещё оставалось загадкой.

В комнате меня ждала Лиза – всё такая же безучастная, механическая. Она приготовила ванну, наполнив её ароматной водой с лепестками роз.

– Господин любит, когда от женщин пахнет розами, – сказала она, помогая мне раздеться. – Особенно от тех, кого он... выбирает.

От этих слов у меня по спине пробежал холодок.

– Что значит «выбирает»? – спросила я, входя в горячую воду.

Лиза не ответила, просто взяла губку и начала мыть мне спину. Её прикосновения были безличными, как у медсестры, но в то же время в них чувствовалась какая-то подавленная страсть, словно она хотела, но не могла позволить себе чувствовать что-то большее.

– Лиза, – настаивала я. – Что случается с теми, кого он выбирает?

Она замерла, потом продолжила тереть мне спину, сильнее, чем раньше.

– Они исчезают, – сказала она наконец, таким тихим голосом, что я едва расслышала. – Через несколько недель или месяцев. Господин говорит, что они нашли другую работу. Но мы знаем...

Она оборвала себя, словно испугавшись собственных слов.

– Знаете что? – я обернулась, встречаясь с ней взглядом.

Её глаза – обычно пустые – сейчас были полны страха.

– Ничего, мисс, – она опустила взгляд. – Я не должна была говорить. Господин не любит... сплетни.

Остаток процедуры прошел в молчании. Лиза помогла мне вымыть волосы, высушила их, расчесала. Потом достала из шкафа платье – алое, как свежая кровь, с глубоким вырезом на спине и разрезом на юбке, обнажающим ногу почти до бедра.

– Я не могу это надеть, – сказала я, глядя на это произведение искусства порнографического кутюрье.

– Господин приказал, – ответила Лиза безучастно. – Вы подписали контракт.

Эти слова были как пощечина. Да, я подписала. Своей кровью. Выбора не было.

Платье село идеально, облегая тело как вторая кожа. Ткань – шелк или что-то подобное – струилась по фигуре, подчеркивая каждый изгиб. В зеркале отражалась не скромная медсестра, а роковая женщина с горящими от смущения щеками и вызывающе обнаженной спиной.

– Прекрасно, – сказала Лиза, оглядывая меня с профессиональным интересом. – Господин будет доволен.

Она достала из коробки туфли – высокие, на шпильке, под цвет платья – и помогла мне надеть их. Потом открыла шкатулку с ювелирными украшениями.

– Это господин велел вам надеть, – она протянула мне серебряный браслет в форме змеи, обвивающей запястье. Глаза змеи были рубиновыми, как капли крови.

Я позволила ей застегнуть браслет, чувствуя его холодную тяжесть на коже. Змея казалась живой, её рубиновые глаза смотрели на меня с хитрым прищуром.

– Вы готовы, мисс, – Лиза отступила, оглядывая результат своей работы. – Я провожу вас в обеденный зал.

Амон

Я ждал её, сидя в кресле у камина. Слышал её шаги – лёгкие, неуверенные на высоких каблуках – ещё до того, как двери открылись. Чувствовал её запах – розы и страх, смешанные с её естественным ароматом. Ощущал биение её сердца через стены, через пространство, через время.

Когда она вошла, я не повернулся сразу. Позволил ей несколько секунд неуверенности, несколько мгновений тревожного ожидания. Эти маленькие моменты напряжения – как аперитив перед основным блюдом. Как предвкушение перед насыщением.

Наконец я поднялся и обернулся. И замер, пораженный.

Я видел бесчисленное множество женщин за свою долгую жизнь. Прекрасных, соблазнительных, изысканных. Королев и куртизанок, аристократок и проституток. Но что-то в этой простой медсестре, затянутой в алое платье, заставило меня дернуться от едкого адского возбуждения. Она была сексуальна, соблазнительна, обворожительна. Меня влекло к ней. А еще...мне хотелось ее сожрать. Выпить до дна, до изнанки, выгрызть саму ее суть.

Она стояла в дверях, неуверенная, смущенная, с румянцем на щеках и в то же время с прямой спиной и поднятым подбородком. Гордая в своей уязвимости. Сильная в своем страхе.

Её золотистые волосы были собраны в простую, но элегантную прическу, открывая шею – длинную, белую, с бьющейся жилкой, отсчитывающей секунды её жизни. Платье обнажало плечи и спину, подчеркивало тонкую талию и изгиб бедер. Ноги казались бесконечно длинными на высоких каблуках. Когда я разведу их в стороны и войду в нее, она обхватит ими мои бедра. Твою ж мать...только от мысли об этом у меня встал.

Но главное – её глаза. Голубые, как летнее небо, они смотрели на меня с вызовом, скрывающим страх. С любопытством, побеждающим инстинкт самосохранения.

Я подошел к ней медленно, наслаждаясь её нервозностью, её напряжением, её неуверенностью. Обошел вокруг, изучая со всех сторон, как скульптор изучает мрамор перед тем, как начать работу.

– Прекрасно, – сказал я, остановившись за её спиной. – Ты превзошла мои ожидания.

Я позволил своим пальцам скользнуть по её обнаженной спине – легко, едва касаясь кожи, вдоль позвоночника к ямочкам чуть ниже поясницы. Она вздрогнула, но не отстранилась. Или не смогла – порабощенная контрактом, запуганная необходимостью. Но я знал, что она хочет меня. Мой острый нюх улавливал запах ее возбуждения, чувствовал шорохи ее тела, то, как напрягается ее грудь, как быстрее шумит кровь по венам.

– Я вижу, Лиза передала тебе мой подарок, – я коснулся серебряного браслета на её запястье. – Он принадлежал моей матери. А до неё – многим женщинам нашего рода.

Я не сказал ей, что этот браслет был больше, чем украшением. Что рубины в глазах змеи были не просто камнями. Что серебро было не просто металлом. Это реликвия. И я никогда раньше никому ее не давал.

– Идем, – я предложил ей руку. – Ужин ждёт.

Она колебалась секунду, потом положила свою ладонь на мою. Теплая, живая, пульсирующая кровью. Я мог бы сломать её одним движением. Мог бы высосать жизнь одним укусом. Но вместо этого я просто сжал её пальцы своими – достаточно крепко, чтобы показать силу, но не настолько, чтобы причинить боль. Пока что я не хотел ее боли.

Мы сели за стол, сервированный на двоих. Свечи, хрусталь, серебро. Всё как вчера, но с одним отличием – сегодня она была уже не гостьей, а собственностью. Моей собственностью.

– Ты читала сегодня, – сказал я, наполняя её бокал вином. – Что узнала?

Она отпила глоток, прежде чем ответить. Я видел, как вино окрасило её губы – темнее, чем платье, но светлее, чем кровь.

– Историю вашей семьи, – сказала она. – Историю поместья.

– И? – я наклонил голову, ожидая продолжения.

– И последний Амон Моннери исчез во время Первой мировой войны, – она подняла на меня взгляд. – Сто лет назад.

Я улыбнулся. Умная девочка. Внимательная.

– История иногда ошибается, – сказал я уклончиво.

– Или вы не тот, за кого себя выдаете, – парировала она.

Я рассмеялся. Её смелость была неожиданной и... освежающей. Как глоток холодной воды после долгой жажды.

– А кто я, по-твоему? – спросил я, подаваясь вперед.

Она сглотнула, но не отвела взгляд.

– Я не знаю, – сказала она тихо. – Но вы не обычный человек. Может, не человек вообще.

В её голосе не было страха – только странное смирение, принятие невозможного. Это было редкостью. Большинство людей отрицает необъяснимое до последнего, цепляясь за привычную реальность даже перед лицом очевидного.

– Что, если я скажу, что ты права? – я сделал глоток из своего бокала, наслаждаясь её реакцией. – Что, если я скажу, что я – существо из ваших ночных кошмаров? Из ваших легенд и страшных сказок?

Она молчала, не сводя с меня глаз. Я видел, как учащается её пульс, как расширяются зрачки, как мелко дрожат пальцы, сжимающие ножку бокала.

– Боишься? – спросил я мягко.

– Да, – ответила она просто. – Очень...

И в этом была вся её суть. Не отрицание страха – его признание и преодоление. Не бравада – а честность перед лицом невозможного.

– Хорошо, – я откинулся на спинку стула. – Достаточно загадок на сегодня. Ешь. Твоя еда остывает.

Ужин прошел в странно комфортном молчании. Она ела – без аппетита, но достаточно, чтобы поддержать силы. Я наблюдал, изредка отпивая из своего бокала, наслаждаясь её присутствием, её жизненной энергией, пульсирующей в воздухе.

После ужина я встал и подошел к ней. Протянул руку.

– Идем, – сказал я. – Я хочу показать тебе кое-что.

Она колебалась секунду, потом вложила свою ладонь в мою. Я повел её через анфиладу комнат, через коридоры, через галереи, пока мы не оказались перед массивной дверью из черного дерева.

– Это моя личная коллекция, – сказал я, доставая ключ. – Моя гордость. И моё... искупление.

Я открыл дверь и пропустил её вперед. Комната за ней была огромной, круглой, с куполообразным потолком, расписанным сценами творения и апокалипсиса. Вдоль стен стояли стеклянные витрины, в которых хранились... артефакты. Сотни, тысячи артефактов со всего мира, со всех эпох. Амулеты, талисманы, реликвии, священные предметы всех религий и культов, когда-либо существовавших на Земле.

– Это... музей? – спросила она, оглядываясь.

– Скорее храм, – ответил я, проводя её между витринами. – Храм человеческой веры. Человеческого страха. Человеческой надежды.

Я остановился перед центральной витриной. В ней, на подушке из черного бархата, лежал простой серебряный медальон с выгравированной на нем пентаграммой.

– Знаешь, что это? – спросил я.

Она покачала головой.

– Это ключ, – сказал я тихо. – Ключ к моему проклятию. И моему спасению.

Я повернулся к ней, внезапно оказавшись так близко, что мог чувствовать тепло её тела, видеть золотистые крапинки в её голубых глазах, слышать шелест её дыхания.

– Ты спрашивала, почему я выбрал тебя, – прошептал я. – Потому что ты – единственная, кто может помочь мне найти то, что я потерял восемь веков назад.

– Что? – её голос был едва слышен.

Я взял её лицо в ладони, заставляя смотреть мне в глаза.

– Мою душу, Мария, – сказал я. – Мою чёртову душу. Если конечно ее еще можно откопать в нерах ада.