Читать книгу "Измена. Хорошая жена (не) молчит"

Глава 4

Прошел месяц. Или год. Или вечность. Время перестало существовать. Оно спрессовалось в одну бесконечную, серую, гудящую суточную смену. Я впаяла себя в эту больницу, как в саркофаг. Я замуровала себя в ее стенах, пропахших хлоркой, болью и смертью. Работа стала моим наркотиком, моим ядом и моим единственным антидотом.

Здесь все было просто. Логично. Есть тело. В нем – поломка. Моя задача – найти и устранить. Перерезанная артерия. Отекающий мозг. Отказавшие почки. Я режу, сшиваю, вливаю, откачиваю. Я – механик в мастерской человеческих тел. Я – бесстрастный бог, который не задает вопросов «за что?» и «почему?». Я просто делаю свою работу.

Потому что за стенами этой больницы, в моем собственном доме, который больше не был домом, я была бессильна. Там я не могла ничего исправить. Там кровоточили души, а не тела. И мой скальпель был бесполезен.

После той ночи, ночи, когда я принесла домой приговор, наш дом превратился в минное поле. Мы больше не разговаривали. Мы передвигались по нему, как три тени, стараясь не пересекаться, не встречаться взглядами. Тишина стала нашим языком. И она была оглушительнее любых криков.

Анна, моя маленькая воительница, возвела вокруг себя стену из цинизма и ненависти. Она перестала говорить об отце. Она просто вычеркнула его из своей жизни, из нашей жизни, с той же безжалостной решимостью, с какой я вырезаю опухоль. Она готовилась к экзаменам с остервенением камикадзе, словно знания могли стать броней от боли. Но по ночам я слышала, как она плачет в подушку. Тихо, задавленно, чтобы я не услышала. Чтобы не показать свою слабость. Моя девочка. Моя копия. Мое проклятие.

Мария превратилась в призрака. Она похудела, ее огромные глаза стали еще больше, в них застыл вечный, немой укор. Она стала моим ходячим зеркалом, в котором я видела только свою вину. Она больше не пыталась нас мирить. Она просто страдала. Молча. Глубоко. Разрушая себя изнутри.

А София… София перестала рисовать. Ее альбом, когда-то полный ярких, солнечных картинок нашей семьи, теперь лежал на чердаке, покрываясь пылью. Она почти не выходила из своей комнаты. Она жила в своем мире, куда мне не было входа. И ее молчание было самым страшным обвинением.

Я сбегала от них. Сбегала сюда, в этот ад, который был моим единственным раем. Я брала смены одну за другой. 36 часов. 48 часов. Я доводила себя до полного физического истощения, до того состояния, когда мозг отключается и остается только тело, работающее на чистых рефлексах. Сон был роскошью, которую я не могла себе позволить. Потому что во сне приходил он. Игорь. И я снова и снова переживала тот вечер, тот поцелуй, тот его голос за спиной: «С Леной все кончено».

Наркоз. Я жила под вечным наркозом из усталости, кофеина и чужой боли. Это было единственное, что спасало меня от моей собственной.

Игорь

Я не знал, что такое ад. Я думал, ад – это когда ты теряешь все. Я ошибался. Ад – это когда ты все потерял, но отчаянно, до кровавых соплей, пытаешься это вернуть, разбивая лоб о стену молчания и ненависти.

Первый месяц после ее подписи я был в прострации. Я пил. Я не ходил на работу. Я лежал в своей стерильной, пустой квартире и смотрел в потолок, пока он не начинал плыть перед глазами. Я упивался жалостью к себе.

А потом я понял. Она не вернется. Никто не придет и не спасет меня. И тогда во мне проснулась злость. Нет. Не злость. Ярость. Ярость утопающего, который готов утащить за собой на дно всех, кто оказался рядом.

Я решил бороться.

Я не знал, как. Я привык решать проблемы деньгами, связями, давлением. Я – бизнесмен. Я – стратег. Но я оказался полным, абсолютным профаном в стратегии любви и прощения.

Первый удар я нанес по самому больному месту – по Ане. Моя гордость. Моя копия. Мой самый яростный враг. Я звонил ей. Десятки раз. Она не брала трубку. Тогда я начал писать.

«Анечка, доченька, прости меня. Я был неправ. Я люблю вас больше жизни».

Ответ пришел через минуту. Одно слово.

«Сдохни».

Я смотрел на это слово, и меня трясло. Не от обиды. От бессилия. Я сам научил ее этой жестокости.

Тогда я решил зайти с другого фланга. Через Машу. Моя мягкая, моя добрая девочка. Моя совесть. Я знал, что она – мое слабое звено. И я ударил по нему со всей своей эгоистичной силой.

Я караулил ее после школы. Она испугалась, когда увидела меня. И этот ее испуг резанул меня по сердцу больнее, чем слово Ани.

– Машенька, не бойся. Это я, папа.

– Папа, мама не разрешает…

– Я знаю, котенок. Я просто хотел передать тебе. Для нее.

Я протянул ей бархатную коробочку. Там было колье. То самое, которое она хотела на нашу годовщину. Белое золото, россыпь мелких бриллиантов. Цена – как крыло от самолета. Я думал, что смогу купить ее прощение. Идиот.

Маша смотрела на коробочку, потом на меня, и в ее глазах стояли слезы.

– Папа, не надо. Ты делаешь только хуже.

Но я вложил коробочку ей в руки.

– Пожалуйста, дочка. Просто передай. Скажи, что я жду. Что я все исправлю.

Она кивнула и убежала, прижимая к себе эту проклятую коробку, как бомбу с часовым механизмом. Я смотрел ей вслед и чувствовал себя последней сволочью. Я только что втянул собственного ребенка в свою грязную войну. Я сделал ее предательницей в глазах матери и сестры.

Но я не остановился. Я позвонил Максиму, нашему общему другу, крестному Ани.

– Макс, ты должен мне помочь.

– Игорь, ты идиот, – ответил он без предисловий. – Я тебя предупреждал.

– Я знаю! Знаю, что идиот! Но я не могу без них! Я с ума сойду! Поговори с ней. Ты единственный, кого она станет слушать. Скажи ей, что я на все готов. На колени встану. Что угодно!

– Она не хочет с тобой говорить, Игорь. Она тебя ненавидит.

– Она меня любит! – заорал я в трубку, как безумный. – Любит! Иначе бы не страдала так!

Максим долго молчал. Потом вздохнул.

– Хорошо. Я попробую. Но я ничего не обещаю. Ты сжег все мосты, друг. Абсолютно все.

Я повесил трубку и впервые за месяц почувствовал что-то похожее на надежду. Гнилую, слабую, но надежду. Я запустил свои торпеды. Теперь оставалось только ждать, когда они достигнут цели.

Елена

– Сепсис. Полиорганная недостаточность. Шансов почти нет.

Мы стояли в ординаторской. На рентгеновских снимках, подсвеченных ледяным светом, чернели легкие пациента. Он умирал. Медленно, мучительно. И мы были бессильны.

– Мы можем попробовать экспериментальную схему антибиотиков. Но это риск. Печень может не выдержать, – голос Андрея Николаевича Сомова, заведующего кардиологии, был ровным, спокойным. Он никогда не повышал голос. Никогда не паниковал.

Андрей. Он появился в нашей больнице полгода назад. Перевелся из Москвы. Вдовец. Легенда кардиохирургии. И единственный человек в этой больнице, который смотрел на меня не как на «железную леди», а как на… женщину. Он не лез в душу. Не задавал вопросов. Но я чувствовала его взгляд на себе. Спокойный, внимательный, немного печальный. Взгляд человека, который тоже прошел через ад и выжил.

– Риск оправдан, – сказала я. – Хуже уже не будет. Давайте пробовать.

Мы боролись за эту жизнь двое суток. Плечом к плечу. Мы почти не спали, жили на кофе и адреналине. Мы спорили, ругались, искали решение. И в эти двое суток я впервые за долгое время почувствовала себя не одинокой. Я почувствовала рядом плечо. Надежное. Сильное.

Мы проиграли. Пациент умер на рассвете третьего дня.

Я сидела в своем кабинете, тупо глядя в стену. Поражение всегда ощущается как личная обида. Как собственная некомпетентность. Я не плакала. Я просто чувствовала чудовищную, вселенскую усталость.

Дверь тихо скрипнула. Вошел Андрей. В руках у него были две чашки дымящегося кофе. Он молча поставил одну передо мной.

– Спасибо, – прохрипела я.

– Мы сделали все, что могли, Елена Викторовна.

Он сел в кресло для посетителей. Мы молчали. И это молчание было другим. Не тем, что у меня дома. Не тяжелым, гнетущим, полным обвинений. А спокойным. Исцеляющим.

– Вы себя загоняете, – сказал он тихо, глядя не на меня, а на чашку в своих руках. – Так нельзя. Вы сгорите.