Читать книгу "Души моей палач"

Глава 8

琴心相通，知音难觅，一曲终了泪如雨

«Сердца созвучны через цин, родную душу трудно найти, когда мелодия кончается – слёзы как дождь»

Покои принца Лэн Цзюе, поздний вечер

Пальцы скользят по струнам цина, извлекая мелодию, которая родилась из пустоты.

Я сижу в своих покоях при свете одной свечи, и древний инструмент лежит на коленях как верный спутник. Семь струн из шёлка, корпус из тысячелетнего дерева, звук чистый и печальный, как осенний ветер среди бамбука.

Единственное, что осталось от прежнего меня.

Играю одну из своих мелодий – печальную, медленную, без названия. Руки помнят движения, даже когда душа мертва. Техника безупречна, каждая нота на своём месте, но музыка... музыка пуста. Как я сам.

Двадцать лет назад цин пел. Сейчас он просто звучит.

Сегодня был четвёртый день её "службы". Четвёртый день, когда я превращаю свою жену в прислугу, унижаю перед придворными, заставляю стоять на коленях.

И она не ломается.

Вот что меня бесит больше всего. Любая другая женщина уже рыдала бы, молила о пощаде, пыталась сбежать. Эта стоит прямо, смотрит мне в глаза и выполняет приказы с таким достоинством, словно прислуживать мне – честь.

Что за тварь такая упрямая?

Мелодия становится резче, диссонансы режут воздух. Пальцы давят на струны сильнее, чем нужно, но боли нет. Как всегда.

Кроме тех моментов, когда она касается меня.

Воспоминание о свадебной ночи всплывает против воли. Её кожа под моими руками. Тепло, которое пробивалось сквозь перчатки, сквозь двадцатилетнюю анестезию. Ощущения, которых не должно было быть.

Проклятая ведьма. Что ты со мной сделала?

Играю громче, агрессивнее. Мелодия превращается в крик – безмолвный, отчаянный. Крик мёртвого, который не может умереть окончательно.

И тут я слышу это.

Голос. Тихий, осторожный, доносящийся откуда-то из глубины дворца. Кто-то подпевает моей мелодии словами:

"Лунный свет на воде дрожит,

Одинокая душа грустит,

В сердце боль, как острый нож,

На кого теперь похож?"

Невозможно.

Останавливаюсь, прислушиваюсь. Тишина. Но когда начинаю играть снова, голос возвращается:

"Пустота в груди живёт,

Никого любовь не ждёт,

Холод в венах вместо крови,

Оживлю тебя любовью"

Но он понимает музыку. Чувствует каждую ноту, каждый переход. И слова... откуда такие слова?

Встаю с цином в руках, иду к окну. Звук доносится из дальнего крыла дворца. Оттуда, где живёт прислуга.

Она. Это она поёт.

Не знаю, почему продолжаю играть. Должен остановиться, уйти, забыть о случайно услышанном. Но мелодия льётся сама собой, а голос из темноты отвечает ей:

"Сердце камнем стало вдруг,

Разорвался страсти круг,

Мать-изменница ушла,

Жизнь с собою забрала..."

Откуда она знает? Откуда знает про мать?

Играю другую мелодию – более сложную, с хитрыми модуляциями. Голос замолкает на мгновение, а потом осторожно подхватывает:

"Дворец как клетка золотой,

В нем принц живет с душой немой,

Власть сила, трон и даже честь,

Здесь не живут...здесь только месть ..."

Она импровизирует. Сочиняет слова на ходу, и они точно попадают в суть.

Третья мелодия. Самая личная. Та, что сочинил в ночь после казни матери. Боль, вылитая в звуки, ярость, застывшая в нотах.

И она поёт:

"Красота в ее лице,

Но предательство – сердце,

Яд в чаше, смерть в объятьях,

Он не верит больше в клятвы..."

Как она может знать? Как может чувствовать то, что даже я пытаюсь забыть?

Резко бросаю цин на стол. Струны звенят протестующе, а из темноты доносится удивлённое "ох!" – голос, который не ожидал внезапной тишины.

Хватит. Довольно игр.

Но идти спать не могу. Хожу по комнате, как зверь в клетке. Мысли путаются, сердце бьётся неровно.

Что со мной не так? Почему эта женщина заставляет меня чувствовать себя... живым?

Подхожу к окну, смотрю в сторону её покоев. Там горит одинокая свеча. Она не спит.

О чём думает? О доме, который потеряла? О жизни, которая кончилась?

Или обо мне?

Последняя мысль пугает больше всего.

На следующее утро она приходит в обычное время. Серое платье, заплетённые волосы, покорное выражение лица. Но я замечаю тёмные круги под глазами – спала плохо.

Как и я.

– Доброе утро, ваше высочество, – говорит она, кланяясь.

– Доброго в нём мало, – отвечаю равнодушно. – Подготовь завтрак.

Она движется по комнате бесшумно, расставляет посуду, наливает чай. Каждый жест отточен, изящен. Не как у простой служанки.

Кто ты на самом деле? Откуда у дочери генерала такие манеры?

– Ты хорошо спала? – спрашиваю небрежно.

– Да, ваше высочество.

Ложь. Я же слышал, как она пела всю ночь.

– Интересно, – продолжаю я, наблюдая за её реакцией. – Мне показалось, что слышал пение. Поздно ночью. С очень... интересными словами.

Её рука дрогнула, чуть не уронив чашку.

– Простите, ваше высочество, не понимаю...

– Кто-то пел о предательстве матерей и одиноких принцах. – Я встаю, подхожу ближе. – Кто-то, кто знает слишком много.

Она бледнеет, но продолжает накрывать стол.

– Возможно, кто-то из служанок...

– Нет. – Останавливаюсь прямо за её спиной. – Голос был образованный. Тот, кто пел, понимает музыку.

Поворачиваюсь к ней лицом. Она избегает взгляда, но я вижу румянец на щеках.

– Это была ты.

Не вопрос. Утверждение.

– Я... я не хотела подслушивать, – шепчет она. – Просто не могла заснуть, и музыка была такой печальной... Слова сами приходили в голову.

– Откуда у служанки такие способности? – сужаю глаза. – Откуда знания о дворцовых тайнах?

– Я ничего не знаю, – быстро отвечает она. – Просто... чувствую музыку. Слова рождаются сами собой.

Слова ударяют точно в цель. Хватаю её за подбородок, заставляю смотреть в глаза.

– Опасно сочинять песни о том, чего не знаешь.

– Я ничего не сочиняла, – в её голосе страх, но и упрямство. – Музыка сама рассказывает свою историю.

– Музыка не говорит о предательстве матерей случайным служанкам.

– Говорит тем, кто умеет слушать, – тихо отвечает она.

Что за дерзость? И почему мне хочется услышать больше?

– Хватит, – говорю я резко. – Не твоё дело сочинять песни о моей жизни.

– Конечно, ваше высочество. – Она отступает, возвращается к столу. – Простите за дерзость. Больше не повторится.

Но что-то внутри меня не хочет, чтобы она замолчала.

Завтракаю в молчании, а она стоит рядом со кувшином. Каждое движение правильное, каждый жест покорный. Но теперь я знаю – под маской служанки скрывается певица. Артистка, которая понимает искусство.

И боль.

– Сегодня вечером, – говорю я, заканчивая есть, – придёшь в мои покои. После ужина.

– Слушаюсь, ваше высочество.

– И покажешь, откуда берутся эти слова. Споёшь ещё раз.

Она вздрагивает.

– Но я... я не умею петь при людях...

– Научишься. – Встаю, иду к двери. – Или будешь наказана за обман.

Оставляю её одну с мыслями о предстоящем вечере.

Хочу услышать её голос вблизи. Понять, что за тайна скрывается за этими глазами.

И может быть... впервые за двадцать лет сыграть для кого-то, кто действительно слушает.

Вечер приходит медленно, словно сам день боится того, что произойдёт. Я сижу в покоях, настраиваю цин, и руки дрожат. Впервые за годы – дрожат.

Почему я нервничаю? Это просто слуга. Просто женщина.

Но она понимает музыку. Мою мертвую музыку, которую оживили ее слова и доставили столько боли. Как будто мертвое сердце могло ожить, могло снова чувствовать...БОЛЬ.

Стук в дверь.

– Войди.

Она входит с цином в руках – простым, учебным, не таким изысканным, как мой. Ставит его на стол, кланяется.

– Ваше высочество.

– Садись, – указываю на подушку напротив. – Покажи, что умеешь.

Она садится осторожно, берёт инструмент на колени. Пальцы касаются струн неуверенно.

– Я правда не играю...

– Тогда пой, – перебиваю я. – Пой то, что чувствуешь.

Долгая пауза. Потом она закрывает глаза и начинает.

Голос льётся медленно, осторожно. Мелодия незнакомая, слова на языке, которого я не понимаю. Но не нужно понимать слова, чтобы чувствовать боль, которая в них заключена.

Боже.

Я замираю, завороженный. Голос чистый, сильный, с той особой хрипотцой, которая делает пение живым. В нём вся боль мира – потери, разлуки, несбывшиеся надежды.

Как она может петь так? Откуда столько боли в одном голосе?

Песня заканчивается тишиной. Она открывает глаза, и они полны слёз.

– Это... – голос садится, прочищаю горло. – Это было...

– Русская песня, – шепчит она. – О любви, которая убивает.

Русская? Откуда дочь китайского генерала знает русский язык?

Но сейчас это неважно. Важно то, что происходит в моей груди. Что-то шевелится, просыпается, требует выхода.

Беру свой цин, кладу на колени.

– Теперь я, – говорю и начинаю играть.

Мелодия рождается сама собой – новая, никогда не звучавшая. Грустная и светлая одновременно. Словно разговор двух душ, которые узнали друг друга через века.

И она начинает подпевать. Тихо, осторожно, но с пониманием каждой ноты. Её голос обвивается вокруг моей мелодии, дополняет её, делает совершенной.

Вот оно. Вот что я искал всю жизнь.

Родственная душа.

Играем долго, не замечая времени. Мелодия перетекает в мелодию, её голос отвечает моему цину. Разговор без слов, понимание без объяснений.

И впервые за двадцать лет я чувствую... покой.

Последняя нота затихает. Мы сидим в тишине, и воздух между нами дрожит от невысказанного.

– Спасибо, – говорю я тихо.

– За что, ваше высочество?

– За то, что напомнила, зачем я начал играть.

Она смотрит на меня, и в глазах удивление.

– Зачем?

– Чтобы не сойти с ума от одиночества.

Зачем я сказал это? Зачем открылся перед ней?

– Понимаю, – шепчет она. – Я пела по той же причине.

Мы действительно похожи. Два сломанных человека, которые нашли спасение в музыке.

Встаю резко, отворачиваюсь к окну.

– Достаточно на сегодня. Иди.

– Ваше высочество...

– Иди! – рычу, не оборачиваясь.

Слышу, как она встаёт, берёт цин.

– Могу ли я... можем ли мы ещё раз...?

– Нет. – Голос жёсткий, окончательный. – Это была ошибка.

Она замолкает, идёт к двери. У порога останавливается.

– Ваше высочество?

– Что?

– Ваша музыка... она не мёртвая. Просто спящая.

Дверь закрывается за ней, а я остаюсь один с цином и воспоминанием о её голосе.

Что она со мной делает? Почему заставляет чувствовать то, что должно быть мертво?

Касаюсь струн, и они отвечают печальным звоном.

И почему мне хочется снова услышать её пение?

За окном луна светит холодно и безразлично. Но в комнате ещё витает тепло – от её голоса, от её понимания, от того мгновения, когда мы были не принцем и служанкой, а просто двумя людьми, говорящими на языке музыки.

Проклятая женщина.

Проклятая, прекрасная, понимающая женщина.

Что ты со мной делаешь?

____________

Эпиграф: 琴心相通，知音难觅，一曲终了泪如雨

«Сердца созвучны через цин, родную душу трудно найти, когда мелодия кончается – слёзы как дождь»

Древняя китайская мудрость о том, что истинная близость душ проявляется через понимание музыки. В конфуцианской традиции считается, что тот, кто понимает твою музыку, понимает твою душу. Такие люди встречаются раз в жизни, и потерять их – всё равно что потерять часть себя.

Глава 9

一触即发，缘分天定，祸福相依如影随形

"Одно касание – и всё решается, судьба предначертана небесами, счастье и беда неразлучны как тень с телом"

Покои принца Лэн Цзюе, утро пятого дня

Ли Яньхуа

Я стою у порога его покоев и дрожу.

Не от холода – хотя утренний воздух пробирает сквозь тонкое серое платье служанки. Дрожу от страха, от предчувствия, от того, что происходило прошлой ночью. Его музыка, мой голос, слова, которые рождались сами собой... Слова, которые могли выдать слишком много.

Он знает. Видел в его глазах подозрение, когда утром спрашивал о пении.

Поднимаю руку, чтобы постучать, но пальцы дрожат так сильно, что не могу контролировать движения. Пять дней унижений, пять ночей, когда засыпала с мокрой от слёз подушкой. Но вчера было хуже всего – потому что он заставил меня петь. Заставил открыть часть души, которую я отчаянно пыталась скрыть.

"Сердце просит тишины, но получает только сны..." Зачем я пела ЭТО? Зачем показала ему свою боль?

Стучу наконец – три коротких, робких удара.

– Войди, – доносится его голос. Холодный, как всегда. Но мне кажется, я слышу в нём усталость.

Вхожу, кланяюсь низко, не поднимая глаз. Комната залита утренним светом, но атмосфера в ней тяжёлая, давящая. Он сидит за столом, перед ним раскрыты свитки с государственными бумагами. Чёрные волосы собраны в высокий пучок, одет в тёмно-синий ханьфу с серебряной вышивкой. Красивый и недосягаемый, как статуя из чёрного нефрита.

– Доброе утро, ваше высочество, – шепчу я.

– Что хорошего в утре, когда спать не давали всю ночь? – отвечает он, не поднимая глаз от документов.

Сердце подпрыгивает. Он не спал? Из-за нашего... разговора через музыку?

– Простите, если служанки были слишком шумными...

– Не служанки. – Он наконец смотрит на меня, и в золотых глазах что-то опасное. – Кое-кто решил, что может безнаказанно распевать песни всю ночь.

Я пела? После того, как он отпустил меня? Не помню...

Но помню, как лежала без сна, прокручивая в голове каждую ноту его мелодий. Как сердце сжималось от боли, которая звучала в музыке. Как хотелось снова услышать его игру...

– Я не знала, что мешаю вашему высочеству отдыхать, – говорю тихо.

– Ложь. – Он встаёт, подходит ближе. – Ты прекрасно знала. Знала, что я слушаю.

Отступаю к стене, но он продолжает приближаться. Высокий, мощный, излучающий холодную опасность. Останавливается в шаге от меня, и я чувствую исходящее от него тепло. Странно – внешне он ледяной, а тело излучает жар.

– Зачем ты это делаешь? – спрашивает он тихо.

– Что, ваше высочество?

– Пытаешься пробраться в мою голову. Поёшь слова, которых не должна знать. Смотришь на меня так, словно видишь кого-то другого.

Другого? Да, вижу. Вижу того мальчика, которого предала мать. Вижу раненого зверя за маской монстра.

– Я ничего не пытаюсь, – шепчу. – Просто... выполняю свои обязанности.

– Обязанности служанки не включают психологические пытки хозяина.

Пытки? Это он называет пытками мою попытку понять его?

– Тогда скажите, что я должна делать, – говорю я, встречая его взгляд. – Как должна себя вести, чтобы не мешать вам?