Читать книгу "Макс. Дьявол в клетке"

Глава 4

Марина

Я надела платье.

Стояла перед зеркалом в шесть утра и ненавидела себя за это. За то, что послушалась. За то, что всю ночь думала о его словах. За то, что сейчас кручусь перед зеркалом, как девочка перед первым свиданием.

Тебе тридцать пять, Марина. Ты замужем. Он – заключённый. Ему двадцать один год, господи боже. Он годится тебе в младшие братья.

Но платье всё равно надела.

Серая ткань скользила по телу, как прохладная вода. Обнимала талию, подчёркивала бёдра. Ничего вызывающего – и всё равно в нём я чувствовала себя другой. Не женой Игоря. Не психологом. Женщиной.

Той, которую он видит.

Той, которую он хочет видеть.

Дорога до колонии показалась бесконечной. Я вцепилась в руль, пытаясь унять дрожь в руках. Пальцы были ледяными, а внутри – там, где-то под рёбрами – разгорался пожар. Предвкушение. Страх. Что-то третье, чему я боялась дать название.

Кабинет. Стол. Стул. Зарешечённое окно с видом на серый плац. Я разложила бумаги, включила диктофон. Руки дрожали так, что пришлось сцепить пальцы в замок.

Без пяти девять.

Шаги в коридоре. Тяжёлые, уверенные.

Моё сердце остановилось – и рвануло с места, как бешеное.

Дверь открылась.

Он вошёл – и я забыла, как дышать.

Каждый раз – как в первый. Каждый раз он бьёт под дых одним своим присутствием.

Он вошёл – и заполнил собой всё пространство. Не физически. Как-то иначе. Будто воздух сгустился вокруг него, будто свет потускнел, оставив только его – в центре, в фокусе, единственное, на что можно смотреть.

Охранники рядом с ним казались мелкими, незначительными. Он двигался иначе, чем они – текуче, хищно, как зверь, который знает каждый мускул своего тела. Тюремная роба – мешковатая, бесформенная – на нём смотрелась почти неприлично. Ткань натягивалась на широких плечах, обрисовывала рельеф груди, когда он дышал.

А он дышал глубоко, медленно. Будто наслаждался воздухом. Будто наслаждался моментом.

Его лицо... Господи, это лицо.

Двадцать один год – но ничего мальчишеского. Скулы – острые, будто вырезанные из камня. Челюсть – тяжёлая, квадратная, с тёмной щетиной, которая делала его старше. Губы – чувственные, чуть припухшие, с изломом в углу, который намекал на усмешку даже когда он не улыбался. Нос – прямой, с едва заметной горбинкой, будто когда-то был сломан. Шрам над левой бровью – тонкий, белёсый на загорелой коже.

И глаза.

Светлые. Прозрачные. Цвета зимнего неба над замёрзшей рекой.

Глаза, в которых можно утонуть.

Чёрный омут, затянутый тонким льдом. Ступишь – провалишься. Провалишься – не выберешься.

Он сел на стул. Позволил приковать себя к столу – лениво, снисходительно, будто делал одолжение. Мышцы на предплечьях перекатились под кожей, когда он положил руки на столешницу. Руки – большие, с широкими ладонями и длинными пальцами. Костяшки – сбитые, со следами старых шрамов. Руки, которые убивали.

Руки, о которых я думала всю ночь.

Охранники вышли. Дверь закрылась.

Мы одни.

И только тогда он поднял глаза.

На меня.

Медленно. С ног. Выше. Ещё выше. Колени. Бёдра. Талия. Грудь – он задержался там на секунду дольше, и я почувствовала, как твердеют соски под тканью платья. Шея. Губы. Глаза.

– Умница.

Одно слово.

Он произнёс его низко, глубоко, так что вибрация прошла по моему позвоночнику, как волна. Голос у него был... невозможный. Хриплый, бархатный, с ленивыми интонациями человека, который знает, что его будут слушать. Голос, от которого хотелось закрыть глаза и просто плыть по течению.

Я почувствовала, как жар разливается по телу. Щёки горели. Шея горела. Грудь под платьем горела.

– Доброе утро, – выдавила я.

– Для меня – определённо.

Он откинулся на спинке стула, насколько позволяла цепь. Развёл колени – широко, по-хозяйски. Поза была почти неприличной. Поза мужчины, который точно знает, как он выглядит. И знает, что я смотрю.

Я смотрела.

На его бёдра под серой тканью. На то, как роба натянулась в паху. На плоский живот, который угадывался под мешковатой курткой.

Двадцать один год. Молодой жеребец в самом расцвете. Тело, созданное для того, чтобы его хотели.

Я оторвала взгляд – с усилием, будто отдирала приклеенный.

– Давайте начнём сеанс.

– Давайте, – он улыбнулся. Одними губами, но этого хватило, чтобы у меня подогнулись колени. – Только вы сначала выдохните. А то упадёте в обморок.

Я поняла, что задерживаю дыхание. Выдохнула. Вдохнула. Попыталась взять себя в руки.

– Расскажите мне о...

– О чём? – он перебил. – О детстве? О травмах? О том, почему я такой плохой мальчик?

«Плохой мальчик».

Он произнёс это иначе. Ниже. Интимнее. Так, будто мы были одни в спальне, а не в кабинете колонии.

У меня пересохло во рту. Я потянулась к бутылке с водой на столе – и увидела, как он следит за моим движением. За тем, как я подношу бутылку к губам. Как глотаю. Как капля воды скатывается по подбородку.

Я вытерла её тыльной стороной ладони.

Он облизнул губы.

Медленно. Демонстративно.

Жар между ног стал почти болезненным.

– Я задаю вопросы, – сказала я, ненавидя себя за то, как дрожит голос. – Вы отвечаете.

– А если я хочу сам задавать вопросы?

– Это не по правилам.

– Мне плевать на правила, Марина Андреевна.

Моё имя в его устах звучало как непристойность. Он растягивал гласные, смаковал согласные, будто пробовал на вкус.

Мариииина Андреееевна.

Я сжала бёдра под столом. Незаметно – или так мне казалось.

– Хорошо. Какой вопрос?

– Вы красили губы сегодня?

– Что?

– Губы. – Он смотрел на мой рот. В упор. Не скрываясь. – Вчера они были бледнее. Сегодня – розовые. Спелые. Так и хочется надкусить.

Надкусить.

Мои губы.

Он хочет надкусить мои губы.

Низ живота свело судорогой. Я почувствовала, как намокает бельё.

– Это не имеет отношения к работе.

– К чёрту работу. – Он подался вперёд. Цепь звякнула, натянулась. Его лицо приблизилось – я видела каждую ресницу, каждую тень, каждый блик в светлых глазах. – Мне интересна только вы. Как вы оделись. Как накрасились. Как сидите – сжав колени так туго, будто боитесь, что я увижу, какая вы мокрая.

Земля ушла из-под ног.

Он знал. Он, чёрт возьми, знал. Сволочь, наглый самоуверенный сопляк!

– Я не... – начала я.

– Не врите. – Его голос стал мягче. Опаснее. – Тело не умеет врать, Марина Андреевна. Вот здесь, – он кивнул на мою шею, – пульс. Бьётся так, будто вы пробежали марафон. Вот здесь, – его взгляд скользнул ниже, к груди, – соски. Твёрдые под тканью. Я вижу. И вот здесь...

Он не закончил. Просто посмотрел мне в глаза – и улыбнулся.

Я хотела провалиться сквозь землю.

– Это переход границ, – прошептала я. – сейчсас же прекратите эту идиотскую игру. Это... это не имеет отношения...

– Я вижу, – сказал он мягко. – Всё вижу. Как вы дышите – чаще, чем обычно. Как кусаете губу – вот сейчас, прямо сейчас. Как сжимаете ручку в пальцах – так, будто она может вас спасти.

Я разжала пальцы. Ручка упала на стол.

– Не может, – добавил он. – Ничто не может.

– Вы пытаетесь меня запугать?

– Нет. – Он наклонился вперёд. Цепь натянулась, мышцы на предплечьях напряглись. – Я пытаюсь вам понравиться.

У меня перехватило дыхание.

– Что?

– Понравиться, – повторил он медленно, будто объяснял ребёнку. – Это когда один человек хочет, чтобы другой человек думал о нём. Часто. Всё время. Засыпал с его именем на губах.

Именно так я и засыпала вчера.

Откуда он знает?

– Вы думали обо мне ночью?

– Нет.

– Врёте.

– Не вру. К черту я не думаю ночью о работе!

– Врёте, – он улыбнулся шире. – У вас круги под глазами. Не спали. О чём-то думали. Или о ком-то.

Я молчала. Не могла ни соврать, ни сказать правду.

– Хотите знать, о чём я думал ночью? – спросил он.

Не хочу. Не хочу. Не хочу.

– О чём?

Слово вырвалось само. Против воли. Против разума.

Он улыбнулся – и от этой улыбки у меня подогнулись колени.

– О том, как вы выглядите без этого платья.

Кровь бросилась в лицо. В шею. В грудь. Я горела – вся, целиком, от макушки до пяток.

– Это... вы не имеете права...

– Права? – он тихо рассмеялся. – У меня нет прав. Я заключённый. Но мысли мои – моя собственность. И я могу думать о чём хочу. О ком хочу.

– Это неуместно.

– Знаю. Поэтому и думаю.

Пауза. Он смотрел на меня – спокойно, уверенно, будто всё шло по плану. Его плану.

– Хотите знать подробности?

– Нет.

– Да.

– Нет.

– Вы снова кусаете губу, – он кивнул на мой рот. – Это значит «да». Тело не умеет врать, Марина Андреевна. В отличие от языка.

Я заставила себя перестать. Выпрямилась. Сжала зубы.

– Мы здесь для психологической работы.

– Мы здесь для того, что происходит между нами.

– Между нами ничего не происходит.

– Происходит. – Он подался ещё ближе. Его лицо – в полуметре от моего. Глаза – холодные, светлые, невозможные. – Вы это чувствуете. Я это чувствую. Охранники за дверью – и те, наверное, чувствуют.

– Что именно?

– Голод.

Слово упало между нами – тяжёлое, горячее.

– Вы голодны, Марина Андреевна. Не знаю, как давно вы ели по-настоящему. Как давно вас... пробовали. Но я вижу этот голод. Он в ваших глазах. В том, как вы облизываете губы. В том, как смотрите на мои руки.

Я смотрела на его руки. Не заметила, когда начала. Большие ладони, длинные пальцы, набитые костяшки.

– Представляете, что они могут сделать? С вами...

Я вскинула взгляд.

– Не... не понимаю, о чём вы.

– Понимаете. – Его голос упал до шёпота. – Вы всё понимаете. И хотите. Так сильно хотите, что вас трясёт.

Меня правда трясло. Мелкой дрожью, которую невозможно скрыть.

– Давайте сменим тему, – я схватила блокнот, как утопающий хватает соломинку. – Расскажите мне о вашей сестре.

Его лицо изменилось. Мгновенно. Будто захлопнулась дверь.

– Нет.

– Это важно для...

– Нет.

– Максим, мне нужно понять...

– Вам нужно понять, как я выгляжу, когда кончаю?

Я задохнулась.

– Что?

– Вы хотите понять меня? – он наклонил голову, разглядывая моё пылающее лицо. – Тогда спросите о том, что вас действительно интересует. Не о сестре. Не о детстве. О том, о чём вы думаете, когда смотрите на меня.

– Я думаю о работе.

– Вы думаете о том, каково это – быть подо мной.

Мир остановился.

Я смотрела на него – и не могла ни вздохнуть, ни моргнуть, ни пошевелиться.

– Вы перешли определенно все границы! Хватит!

– Границы – для трусов. – Он откинулся назад, снова принимая эту развратную позу с разведёнными коленями. – А вы не трусиха. Иначе бы не вернулись. Не надели это платье. Не накрасили губы в цвет, который хочется слизать.

Слизать.

Слово упало между нами – горячее, мокрое, непристойное.

– Давайте поговорим о вашем деле, – я схватилась за блокнот, как за спасательный круг. – О том, что случилось с Сидорчуком. Мне нужно знать...

Я наивно меняла тему. Что он делает со мной этот пацан? Я имела опыт, я допрашивала и работала с заключенными! Он заставляет меня полностью терять контроль. Надо отказываться от работы с ним. Надо. Это было бы профессионально правильно. Но тогда я бы проиграла. С меня смеялись бы в департаменте, меня высмеял бы мой муж...Черт. все. Хватит. Я должна прервать его.

– Вам нужно знать, каково это – кончить так, чтобы забыть своё имя?

Я поперхнулась воздухом.

– Что?!

– Вы хотите понять меня? – Он наклонил голову, разглядывая моё пылающее лицо. В его глазах плясали черти. – Тогда спросите о том, что вас действительно интересует. Не о сестре. Не о детстве. О том, какие звуки я издаю, когда мне хорошо.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

Слова не шли.

Перед глазами стояли картинки – непрошеные, жаркие, стыдные. Он – надо мной. Его тело – тяжёлое, горячее. Давит меня к этому столу в кабинете...Его руки – везде. Его голос – хриплый, срывающийся.

– Вы об этом думаете, – сказал он тихо. – Прямо сейчас. Я вижу.

– Нет.

– Да. – Он улыбнулся – медленно, хищно. – Ваши зрачки расширились. Дыхание участилось. Вы прикусили губу. Это значит, что вы представляете. Представляете меня. Нас.

– Никакого «нас» нет. Я не знаю, что вы себе придумали и в какие игры пытаетесь играть, но я пока что позволяю вам это делать.

– Пока нет...Нас...

Лн проигнорировал все, что я сказала после.

Пока.

Это слово повисло в воздухе – как обещание. Как угроза. Как неизбежность.

– Знаете, о чём я еще думал ночью? – спросил он.

Не отвечай. Не отвечай. Не отвечай.

– Не знаю и знать не хочу!

Голос собственный – хриплый, чужой.

Он улыбнулся шире. Волк, почуявший кровь.

– Ну как же? Это же ваша работа – знать о чем я думаю. А я думал о том, как вы выглядите, когда испытываете оргазм. Как запрокидываете голову. Как выгибаетесь. Как стонете – громко или тихо? Мне кажется, тихо. Такие, как вы, обычно тихие. Но я бы заставил вас кричать.

Между ног пульсировало так, что было больно.

Я вцепилась в край стола. Костяшки побелели.

– Прекратите.

– Почему? Вам не нравится?

– Нет. Мне совершенно не нравится! Но я позволю вам высказаться.

– Врёте. – Он смотрел на меня – спокойно, уверенно, будто всё шло по плану. – Вам нравится. Вы ненавидите, что нравится. Но всё равно хотите ещё. Хотите, чтобы я продолжал. Чтобы говорил вам вещи, которые ваш муж никогда не говорил.

Он был прав. Игорь никогда... за десять лет ни разу...

– Не говорите о моём муже. Вы его не знаете и что он мне говорит вас не касается!

– Почему? Расскажите, когда он вас в последний раз трахал?

У меня перехватило дыхание.

– Замолчите! Князев!

– Границы – для тех, кто боится.

– Я не боюсь.

– Боитесь. – Он откинулся назад. Расслабился. Будто ничего не произошло. – Но это нормально. Страх – часть игры.

– Это не игра.

– Всё – игра, Марина Андреевна. Жизнь, смерть, любовь, ненависть. Вопрос только в ставках.

– И какие ставки сейчас?

Он улыбнулся. Медленно. Хищно.

– Вы. Вы – ставка. И я собираюсь выиграть.

Я должна была возмутиться. Встать. Уйти. Вызвать охрану.

Но я сидела. Смотрела на него. Чувствовала, как горит кожа, как пульсирует кровь в висках, как ноет что-то внизу живота – требовательное, постыдное, невыносимое.

Он меня поймал.

Я ещё не понимала как, ещё не видела сетей – но уже барахталась в них. Уже тонула.

– На сегодня достаточно, – сказал он.

Я моргнула.

– Что?

– Достаточно. – Он кивнул на дверь. – Зовите охрану.

– Но мы... мы ничего не обсудили.

– Обсудили. – Его глаза блеснули. – Обсудили самое важное.

Я встала на ватных ногах. Подошла к двери.

– Марина Андреевна.

Обернулась.

Он смотрел на меня – и в его взгляде было обещание. Тёмное. Опасное. Сладкое.

– Завтра наденьте юбку. Покороче.

Я открыла рот – сказать что-то резкое, поставить его на место.

Но он добавил:

– Хочу видеть ваши колени. Когда вы их сжимаете – это самое красивое, что я видел за три года.

Я вылетела в коридор.

И прислонилась к стене – потому что ноги не держали.

Сердце грохотало. А между ног пульсировало так, что хотелось сунуть туда руку – прямо здесь, в коридоре, в двух шагах от охранников.

Что ты со мной делаешь, Максим Князев? Что ты, чёрт возьми, со мной делаешь? Я же не знаю тебя! Что это за сумасшествие! От которого становится больно.

Домой я приехала в тумане.

Не помнила дорогу. Не помнила, как парковалась. Не помнила, как поднималась на шестой этаж.

В голове крутились его слова. Его голос. Его глаза – светлые, бездонные, затягивающие.

«Такая желанная, что у меня сводит всё тело».

Никто. Никогда. Ни разу в жизни.

Я приняла душ. Горячий, почти кипяток. Стояла под струями воды и пыталась смыть с себя этот день. Его взгляд. Его слова. Своё желание – липкое, постыдное, невозможное.

Не смылось.

Ночью, когда Игорь уже храпел в гостиной, я лежала в темноте и смотрела в потолок.

Думала о нём. О его руках – больших, сильных, со сбитыми костяшками. О его губах – чувственных, с этим дьявольским изломом в углу. О его теле под мешковатой робой – молодом, горячем, голодном.

Рука сама скользнула вниз. Под резинку пижамы. Туда, где всё ещё пульсировало. Я закрыла глаза.

Представила его. Надо мной...как он жадно дико целует мой рот своим ртом, как входит в меня...И через минуту – кусая подушку, чтобы не закричать – кончила так, как не кончала много лет.

С его именем на губах.

Максим.

Утром я открыла шкаф. Юбка висела на вешалке. Чёрная. Узкая. Выше колена. Нет. Я не доставлю ему такого удовольствия и ни в какие игры не стану играть. Все это ужасно...Просто ужасно. Завтра я замурую себя как чертовую египетскую мумию.

Глава 5

Марина

Сегодня я надела штаны.

Чёрные, строгие, застёгнутые на все пуговицы. И водолазку – тёмно-синюю, под самое горло, плотную, как кольчуга. Ни миллиметра открытой кожи. Ни единого шанса.

Вот тебе, Максим Князев.

Вот тебе юбка. Вот тебе колени. Подавись.

Я стянула волосы в тугой узел, так что заболела кожа на висках. Никакой косметики. Никаких украшений. Даже обручальное кольцо сняла – пусть не цепляется. Посмотрела в зеркало.

Монашка. Солдат. Крепость.

Посмотрим, как ты будешь штурмовать эти стены, ублюдок.

Кабинет.

Я сидела за столом, разложив бумаги. Приготовила список вопросов. Чёткий план. Никаких отступлений.

Сегодня я веду игру. Не он. Без пяти девять.

Шаги.

Дверь.

Он вошёл – и я стиснула зубы, чтобы не выдать себя.

Подстригли. Тёмные волосы – короткие, почти военная стрижка. Лицо стало жёстче, опаснее. Скулы – острые, как бритва. Челюсть – тяжёлая, с густой щетиной. А глаза... светлые, холодные, насмешливые.

Он знал. Уже знал, что я закрылась. И его это веселило. Сел. Позволил приковать себя. Охранники вышли.

И он – рассмеялся.

– Ого, – сказал он. – Марина Андреевна. Траур по кому?

– Доброе утро.

– Сомневаюсь. – Он откинулся на стуле, разглядывая меня. – Что это на вас? Скафандр? Противочумный костюм?

– Рабочая одежда.

– Враньё. – Он ухмыльнулся. – Вчера я сказал «юбка» – и вы натянули на себя всё, что нашли в шкафу. Это даже трогательно.

– Не льстите себе.

– Не льщу. Констатирую факт. – Он наклонил голову, разглядывая меня. – Вы испугались. Это нормально. Многие пугаются.

– Я не из пугливых.

– Да? – он приподнял бровь. – Тогда почему прячетесь?

– Я не прячусь. Я одета по погоде.

– На улице восемнадцать градусов.

– Здесь холодно.

– Здесь жарко. – Он усмехнулся. – И вам жарко. Вот здесь, над бровью, уже блестит. Потеете, Марина Андреевна.

Я стиснула зубы.

– Давайте начнём работу.

– Давайте. – Он развёл руками, насколько позволяла цепь. – Я весь ваш.

– Сегодня я хочу поговорить о вашем деле.

– Не хочу.

– О детском доме.

– Не хочу.

– О вашей сестре.

– Нет.

Голос изменился. Стал жёстче, холоднее.

Я подалась вперёд.

– Мне нужна информация, Максим. Для заключения. Без неё я не смогу...

– Ваши проблемы.

– Это и ваши проблемы. От моего заключения зависит...

– Мне плевать. – Он смотрел на меня в упор. – Плевать на заключение, на комиссию, на ваши бумажки. Я своё отсижу. Или не отсижу. Какая разница?

Тишина.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Два упрямых барана, столкнувшихся лбами.

– Хорошо, – сказала я медленно. – Тогда давайте договоримся.

Его глаза сузились.

– О чём?

– Вы даёте мне информацию. Я даю вам... что-то взамен.

Он помолчал. В его взгляде мелькнул интерес.

– Что именно?

– Что вы хотите?

Ошибка. Я поняла это сразу – по тому, как изменилось его лицо. Как дрогнули губы в усмешке.

– Что я хочу? – он повторил медленно, смакуя каждое слово. – Вы уверены, что хотите знать?

– В рамках разумного.

– Разумного. – Он хмыкнул. – Ладно. Тогда так. Вы задаёте вопрос – я отвечаю. Но за каждый ответ – вы делаете то, что я скажу.

– Например?

– Например... – он окинул меня взглядом, – ...снимаете эту водолазку.

– Нет.

– Тогда нет сделки.

– Это шантаж.

– Это переговоры. – Он пожал плечами. – Вы хотите информацию. Я хочу... развлечься. Всё честно.

Я сжала кулаки под столом.

– Я не буду раздеваться.

– А я не просил раздеваться. Я сказал – снять водолазку. Под ней же что-то есть? Майка, топ, бюстгальтер... – он сделал паузу, – ...или нет?

Кровь бросилась в лицо.

– Это лишние вопросы!

– Это – мои условия. – Он откинулся на стуле. – Не нравится – не играйте. Но тогда и информации не будет.

Тишина.

Я смотрела на него – и понимала, что он меня поймал. Загнал в угол. Либо я принимаю его правила, либо ухожу ни с чем.

– Хорошо, – сказала я сквозь зубы. – Но не водолазка.

– А что тогда?

– Волосы.

Он моргнул.

– Что?

– Волосы. – Я подняла руку к затылку. – За каждый ответ – я распускаю волосы. По одной заколке.

Он молчал. Смотрел на меня – и я видела, как работает его мозг. Как он просчитывает варианты.

– Три заколки, – сказал он наконец. – Три вопроса.

– Пять заколок. Пять вопросов.

– У вас там пять заколок?

– Да.

Он усмехнулся.

– Вы врёте.

– Проверьте.

– Как?

– Ответьте на пять вопросов – и узнаете.

Пауза.

Он смотрел на меня – и в его глазах было что-то новое. Не просто похоть. Азарт. Интерес.

– Ладно, – сказал он. – Играем.

– Первый вопрос, – я открыла блокнот. – Сколько вам было лет, когда вы попали в детский дом?

– Шесть.

Я вытащила первую заколку. Прядь волос упала на плечо. Он следил за каждым моим движением. Не моргая. Не дыша. Его лицо немного заострилось, глаза загорелись.

– Второй вопрос. Что случилось с вашей матерью?

Пауза. Короткая, но я её заметила.

– Лишили прав. Наркоманка. – Он пожал плечом. – Больше её не видел.

Вторая заколка. Ещё одна прядь.

– Третий. Когда вы в последний раз видели сестру?

Его лицо окаменело.

– За месяц до того, как она умерла.

Третья заколка. Волосы начали рассыпаться по плечам.

Он смотрел на меня так, будто я раздевалась догола. Будто каждая прядь – это слой одежды. Будто под волосами – что-то запретное, интимное.

– Четвёртый вопрос. Как она умерла?

Тишина.

Долгая. Тяжёлая.

– Сама, – сказал он наконец. Голос – глухой, мёртвый. – Повесилась. В детдоме. В подвале. Её нашли через три дня.

Я замерла.

Не ожидала. Не была готова.

– Максим...

– Четвёртая заколка, – сказал он жёстко. – Вы обещали.

Я вытащила заколку. Волосы упали на спину – тяжёлые, густые.

Он смотрел на меня. В его глазах было что-то страшное. Что-то, что он держал взаперти.

– Пятый вопрос, – сказала я тихо.

– Давайте.

– Почему?

Он моргнул.

– Что – почему?

– Почему она это сделала?

Тишина.

Он смотрел на меня – долго, пристально. Потом – медленно – покачал головой.

– Это не входит в условия. Вы спросили «почему» – это не конкретный вопрос. Переформулируйте.

– Хорошо. – Я сглотнула. – Сидорчук. Он связан с её смертью?

Его глаза сузились.

– Да.

Пятая заколка. Последняя.

Волосы рассыпались по плечам, по спине. Я чувствовала их тяжесть, их движение. И чувствовала его взгляд – жадный, голодный, обжигающий.

– Довольны? – спросила я.

– Нет. – Он смотрел на меня так, будто хотел сожрать. – Теперь я хочу большего.

– Сделка выполнена.

– Сделка – да. Но я хочу новую.

– Какую?

– Встряхните головой.

Я замерла.

– Что?

– Встряхните. Головой. – Он облизнул губы. – Хочу видеть, как они двигаются.

– Это не входило...

– Это – бонус. За то, что я ответил честно.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня.

Это было глупо. Унизительно. Непрофессионально.

Я встряхнула головой.

Волосы взметнулись – и упали обратно, волной, тяжёлой шёлковой волной.

Он выдохнул. Резко, хрипло.

– Блядь, – сказал он тихо. – Вы охуенная.

Я должна была возмутиться. Должна была поставить его на место.

Но внутри – там, где-то глубоко – что-то расцвело. Что-то тёмное, постыдное, сладкое.

– На сегодня хватит, – сказала я.

– Нет.

– Да. – Я начала собирать волосы обратно. – Сеанс окончен.

– Подождите. – Он подался вперёд. – Не убирайте.

– Что?

– Волосы. Не убирайте. Оставьте так.

– Зачем?

– Хочу запомнить.

Я замерла с заколкой в руке.

– Запомнить что?

– Вас. Такую. – Он смотрел на меня. – Настоящую.

Тишина.

Я должна была собрать волосы. Встать. Уйти. Но я сидела. Смотрела на него. И не могла пошевелиться.

– У вашего мужа, – сказал он вдруг, – есть эта привилегия?

– Какая?

– Видеть вас с распущенными волосами.

Я сглотнула.

– Это не ваше дело.

– Значит, нет. – Он усмехнулся. – Значит, он – идиот.

– Не говорите о моём муже.

– Почему?

– Потому что вы его не знаете.

– Знаю достаточно. – Он откинулся назад. – Знаю, что он позволяет вам приходить сюда. К опасному заключённому. В кабинет без камер. Один на один.

– Здесь есть охрана.

– Охрана за дверью. А здесь – только мы. – Он помолчал. – Если бы вы были моей – я бы убил любого, кто посмел бы остаться с вами наедине.

Внутри что-то дрогнуло. Что-то горячее, опасное.

– Я не ваша.

– Пока нет.

– Никогда.

– Посмотрим.

Он улыбнулся – хищно, уверенно.

Я встала. Быстро собрала волосы. Руки дрожали.

– Марина Андреевна.

– Что?

– Завтра не прячьтесь. Бесполезно. Я всё равно вижу вас насквозь.

Я вышла, не ответив.

И всю дорогу до машины чувствовала его взгляд на своей спине.

Вечером Игорь пришёл в десять. Пахнул чужими духами.

– Ужин?

– Нет.

Прошёл мимо. Даже не посмотрел. Я сидела на кухне и думала.

«Если бы вы были моей – я бы убил любого, кто посмел бы остаться с вами наедине».

Игорь даже не спрашивает, где я провожу дни. С кем. Зачем.

Ему плевать.

А ему – нет.

Заключённому, убийце, зверю в клетке – не плевать. Это больно. И это... возбуждает?

Я допила вино. Потом налила ещё.

Села за компьютер. Открыла базу данных.

«Князев Максим Александрович». Это работа, сказала себе. Профессиональный интерес. Мне нужно знать, с кем имею дело. Файлы. Фотографии. Документы.

Искала жадно, быстро. Нашла фото – при поступлении. Восемнадцать лет. Худой, стриженый, с голодными глазами.

Фото через год. Через два. Через три. Он менялся. Матерел. Превращался в того, кого я видела сегодня. Сохранила последнее фото на рабочий стол.

Открыла снова.

И ещё.

И ещё.

Запросила дополнительные материалы. Школьные записи. Характеристики. Любимый предмет – литература. Читал Достоевского в четырнадцать лет.

Рост – сто восемьдесят семь.

IQ – сто сорок четыре.

Гений. Сирота. Убийца.

Провела пальцем по экрану. По его скуле. По губам. По шраму.

Это для работы, повторяла себе.

Три часа ночи.

Четыре.

Пять.

Я всё ещё сидела за компьютером. Смотрела на его лицо. И думала о его словах.

«Пока нет».

«Посмотрим».

Он сказал это так уверенно. Так спокойно. Будто это – вопрос времени.

Будто я уже его.

Просто ещё не знаю об этом.