Читать книгу "Варвара. Последняя из Медведских"

Но есть вещи, которые я понимаю. Чётко, до противного ясно. Это было не в первый и не в последний раз. Это не эпизод, не срыв, не аномалия. Это… Как если бы кто-то снял с меня кожу, под которой всё это время пряталась другая. Настоящая. Или древняя. Или испорченная, но живая. Что-то в мире щёлкнуло, треснуло по шву, и обратно уже не сшить.

И теперь мне плевать, кто я была. Какая-то там Варвара, девочка с амнезией, с чужими воспоминаниями, с телом, которое не чувствовалось своим. Всё это уже не имеет значения. Потому что теперь я – это. Или стану. Или сгорю дотла. Без вариантов. Без права апелляции. Меня вывернули наизнанку, показали, что внутри – и внутри оказался не человек.

И когда я, ещё трясущаяся, грязная, с подсохшей кровью под ногтями и рвущимся из груди зверем, поворачиваюсь к нему – он уже смотрит. Мстислав. Как будто знал, куда смотреть, сколько ждать, и какая именно Варвара появится из этого месива. В его взгляде нет страха. Ни капли. И нет удивления. И, конечно же, нет жалости – кому она тут вообще нужна? Он просто смотрит. Как знал. Как ждал.

И я, глядя на него, вдруг понимаю: он действительно ждал. Не с интересом, не с расчётом, не как учитель, который верит в своего ученика. Нет. Он ждал, как хищник ждал в стае новую тварь, такую же, как он. Чтобы больше не быть один. Чтобы было с кем выйти на охоту, не глядя назад.

И, может быть… может быть, он хочет, чтобы я стала такой, как он. Или хуже. И что пугает меня больше всего – я не уверена, что мне это не нравится.

Глава 6

– Кто я такая? – спросила я. Тихо. Почти спокойно. Как спрашивают после сна, в котором видели себя мёртвой, но проснулись живой. Голос хрипел. Воздух был острым. Кровь на руках ещё не до конца подсохла.

Мстислав не обернулся сразу. Он сидел, как обычно, чуть в стороне, ближе к костру, но не в круге света. Как будто даже огонь не решался слишком к нему приближаться.

– А кто ты такая? – отозвался он наконец. Не саркастично. Не с вызовом. Просто… по факту. Словно сам хотел бы узнать ответ.

Я сглотнула. Горло саднило. Мышцы ныли, будто кто-то выжимал из меня остатки человека. Хотелось соврать. Захотелось выкрикнуть: «Ты знаешь! Ты всё знаешь!» Но соврать было бы бесполезно. Он бы услышал ложь раньше, чем я успела её выговорить.

– Я не знаю, – призналась я впервые без позы и бравады. – Я проснулась в чужом теле. Помню другой мир, теннисный корт, больницу. Но вместе с этим во мне живут чужие рефлексы и обрывки чужой памяти. Я не понимаю, кто я теперь: Морозова, Медведская или обе сразу.

Он помолчал. Повернулся наконец, и глаза у него блеснули не как у человека. Как у зверя, которому вдруг стало интересно: а что это за создание сидит рядом, вроде своё, но не совсем.

– Значит, честно, – сказал он. – Удивительно. Обычно вы, княжны, врёте дольше.

– Я не княжна, – сказала я. Упрямо. Слишком упрямо.

Он прищурился. – Но кровь твоя рычит, когда её пытаются заковать. Ты не просто девка из леса. Ты что-то большее. Или – меньшее. Зависит, откуда смотреть.

Я промолчала. Он встал. Медленно, лениво, как будто не ночь, а просто слишком долгая пауза в разговоре.

– Знаешь, Варвара… – сказал он, подходя ближе. – Мне всё равно, откуда ты. Кто ты. Даже чьё тело носишь. Важно только одно: ты больше не можешь притворяться, что в тебе спит зверь.

Он склонился ко мне, и в его голосе было то, от чего мурашки встали в затылке: – Потому что теперь ты – одна из нас. И никакая забытая жизнь тебя от этого не спасёт.

Я смотрела на него и ждала. Не ответа – удара. Но он, как всегда, выбирал паузы лучше клинков. Молчал, как будто взвешивал, стоит ли потратить на меня лишние слова.

Он сел рядом. Не близко. Но достаточно, чтобы я почувствовала запах его шкуры и что-то ещё – звериное, мускусное, как если бы лес выдохнул рядом с моим ухом.

– Ты хочешь знать, кто ты, да? – спросил он наконец, медленно, с тем ленивым издевательским тоном, который у него, похоже, был встроен вместо сочувствия. – Громкое имя тебе не помогло, а память, как у пьяной ведьмы после шабаша. Ладно, слушай. Будешь смеяться.

Я не ответила. Он продолжил, будто рассказывал сказку у костра – но такую, после которой дети потом писаются до старости.

– Варвара Медведская. Наследница древнего, знатного, до безобразия гордого и до тошноты упрямого рода. Из тех, кто ещё при Рюрике умудрялся щёлкать по носу тем, кто носил корону. Ваш род – это смесь крови, проклятий, и гордыни, сваренной на медвежьем жире. Великая, грозная фамилия… пока не начали дохнуть один за другим, как мухи под веником.

Он бросил в костёр щепку, и та с треском загорелась.

– Твой отец, князь Ярополк, был из тех, кто думал, что если ты медведь, то тебя никто не сожрёт. Ошибся. Его подставили. Красиво, тихо, без брызг. Одни сказали, что он предал трон. Другие – что он слишком знал. Третьи просто ждали, когда начнут делить его земли. А пока ждали – его, знаешь ли, прирезали. Утонул в собственной крови, как приличный князь без свидетелей.

– Кто? – спросила я хрипло. Голос был, как после крика – сорванный, пустой.

– Все, – пожал плечами Мстислав. – Империя не любит сильных, если они не целуют перстень. А твой батюшка… он предпочитал рвать тому пальцы. Ну, и заодно язык. Так что рано или поздно, но…

Он резко провёл большим пальцем по горлу и усмехнулся, будто вспоминал анекдот, закончившийся массовым убийством.

– А ты, милая Варвара, была всего лишь последним кусочком. Последней, кого не успели сломать. Пока ты жила – род жил. Пока ты дышала – старый порядок ещё пыхтел. А теперь… теперь ты не просто княжна. Ты символ. Легенда. Знамя на шесте. А знамёна, как ты знаешь, всегда ставят выше всего – чтобы было удобно прицелиться.

Он замолчал, глядя прямо в меня. И в глазах у него – никакой жалости. Только насмешка, уставшая, старая, как будто он знал уже сотню таких историй, и каждая заканчивалась одинаково.

– Поэтому за тобой идут. Не из-за красоты. Не потому что ты зверь. А потому что ты – последняя. А последнюю кровь пьют до капли. Особенно, если она умеет рычать.

Я сидела молча. И только сердце стучало – с ритмом, которому уже не нужен был метроном. Потому что он был прав. Потому что я знала: если я – знамя, то пусть дрожат те, кто держит древко.

И тут чужая память впервые ударила не обрывком, а целой сценой: горящий дом, мужская ладонь, закрывающая мне глаза, и голос, называющий меня дочерью. Я знала, что никогда не жила этого в мире кортов и больничных палат. Но боль была моей.

Меч из музея не вселил меня в случайную женщину. Он вернул меня к жизни, которую у меня когда-то отняли, спрятав одну половину души в другом мире. Морозова дала мне волю спортсменки и привычку бороться до конца; Медведская – кровь, память и право требовать ответа.

Я всё ещё не понимала, как это возможно. Но впервые вопрос «кто я?» перестал иметь два взаимоисключающих ответа. Я была обеими Варварами – и отвечать за дальнейший выбор предстояло мне.

Я шла через лес, спотыкаясь о корни, как о чужие жизни. Меня шатало. Не от боли – от наполненности. Зверь внутри не рычал. Он мурчал. Не нежно – самодовольно. Как кот, обожравшийся живого. Тепло в животе, муть в голове, кровь под ногтями. И одна мерзкая мысль: это было хорошо. Это было правильно. Это было моё.

И вот тогда, когда всё уже улеглось внутри, когда мои сапоги захлюпали болотом, а тишина стала почти терпимой – нахлынуло. Глупое, людское, абсолютно неуместное сожаление. Я вдруг чётко, до боли в зубах, до пульса в висках вспомнила горячую ванну. Настоящую. С пеной, пахнущей клубникой и розовым самообманом. С полотенцем – мягким, белым, не как эти лохмотья из конского волоса. С мылом. Не пеплом. Не корой. А мылом, чёрт его дери, с ароматом грейпфрута и заботы о коже.

И ещё – кофе. Настоящий. Густой, как грех. Чёрный, как чья-то совесть. Горячий. А не это всё – кислая похлёбка из трав и упрёков. И ещё – люди. Нет, не родные. Но… узнаваемые. Простые. Шумные. Пахнущие парфюмом, потом и метро. С тупыми разговорами. С понятными реакциями. С «привет» и «пошла ты». Не с «здрав будь, княжна» и не с заговорёнными кинжалами под рубахой.

Я скинула с себя одежду – мокрую, грязную, пропитанную потом, смертью и чем-то ещё, что, возможно, пахло славой, но я бы предпочла запах стирального порошка. И вошла в озеро.

Холодно было так, что даже зверь внутри поджал лапы. Зато честно. Зато без компромиссов. Без намёков. Холод – он не врёт. Он обнуляет. Смывает. То, что можно. Я стояла по грудь в воде, мыла руки, как будто от них можно было отмыть то, что они сделали. Ногтями отскребала засохшую кровь, и всё это было жестом отчаяния, замаскированным под уход за собой.

Позади треснула ветка. Я не обернулась.

– Не подходи, – предупредила я, прикрыв грудь скрещёнными руками.

– Я с добром, – лениво отозвался Мстислав. – Чистые вещи принёс.

– Молодец. Складывай и уходи.

– Варя…

– Пошёл вон отсюда.

Молчание. А потом – шаг. Я услышала, как он положил свёрток на камень. Не уходил. Ждал. Конечно ждал. Когда ты хищник, ты всегда ждёшь.

– Чего я там не видел? – пробормотал он наконец, с тем самым тоном, от которого хочется бить по лицу, даже если это лицо красиво и брутально воняет властью.

Я повернула голову ровно настолько, чтобы он уловил взгляд. – Чего бы ты там ни видел – второй раз точно не увидишь.

Он сплюнул в траву. Не зло. Просто – поставил метку. – Посмотрим. Моя ты, Варвара.

– Да щаз, – фыркнула я. – Я сама не знаю, чья я. Но точно не твоя, князь.

– Разберемся чья… – сказал он. – Вначале выжить надо.

И ушёл. Конечно ушёл. Чтобы вернуться.

Ночь – это не тьма. Ночь – это шелест. Шепот. Скрип зубов в тревожной тишине. Это когда у костров сидят не люди, а подозрения, завернутые в шкуры и кости. Лес затаился, но лагерь – нет. Он бурлит, как ведьмин котёл на поминках. Шёпоты в нём – как комары в болоте: раздражают, жалят, но никто не решается хлопнуть ладонью. Я сижу у своего костра, не греясь, не думая, просто вдыхаю запах дыма, земли и немытой подлости, которая витает над этими людьми. Потому что сегодня – не просто тревожно. Сегодня кто-то принёс новость. И, судя по взглядам, этот кто-то не просто проболтался, он швырнул в огонь порох и теперь ждёт, когда всё рванёт.

Кто-то услышал от гонца, пересекавшего границу без языка – в прямом смысле, язык ему отрезали, но глаза у него бегали, как мыши в амбаре, а пальцы складывались в знаки, от которых мороз шёл по спине. Кто-то утверждает, что ему это шепнул лесной дух – правда, дух был пьяный, вонял болотом и бился головой о дерево, как будто пытался выгнать из себя мысли. Кто-то поклялся, что бабка во сне пришла и сказала: "Император кость твою ищет, внученька. Не будь дурой – беги." А кто-то просто знал. Потому что такие вещи не остаются в тени. Они пахнут. Как гниющая власть. Как страх в поте.

Император – вонючий паук в золотом тереме – объявил Варвару Медведскую вне закона. Меня. Поздравляю. Кто ж ещё. Пора бы привыкнуть, что я теперь хождение в смертный приговор. Только вот формулировка забавная: Как на базаре. Как на откормленного кабана. Сколько стоит моя голова? Столько-то монет. А если с глазами? Ещё пятак. А если с руками? Да на органы пойдут. За мной идут не просто враги. Идут все. Кому скучно. Кому надоело жить честно. Старые кланы, выродки с гербами и гнилыми душами, князья, мечтающие о славе, охотники, для которых человек – это просто зверь с неудачным рылом, бывшие союзники, у которых совесть умерла в младенчестве, и новые шавки трона, воспитанные в духе "кровь за хлеб, честь за чин".

Лес больше не мой. Он больше не шепчет, не укрывает, не держит. Он слышал указ. Он помнит кровь. А я, как оказалось, не та, кого можно прятать. Я – огонь. А огонь нельзя засунуть под мох и сделать вид, что он – искра. Я сижу, и весь лагерь шепчет. Говорят – обо мне. Думают – о себе. Кто-то прикидывает, сколько стоит моя смерть. Кто-то уже решил, что шепнёт, если его спросят. Кто-то надеется, что я уйду сама. И никто не говорит вслух. Потому что шёпот – последняя вежливость, которую мне готовы оказать перед тем, как продать.

И я слушаю. Слушаю – и чувствую, как во мне шевелится что-то древнее. Как шерсть под кожей встаёт дыбом. Как зверь, проснувшийся во мне, расправляет плечи. Не от страха. От раздражения. Потому что охота открыта. Только все эти идиоты думают, что охотятся они. А может, стоит напомнить, кто здесь на самом деле – хищник.

У костра запах не дыма – подозрения. Он вяжет горло, щиплет глаза, оседает на коже, как мелкая зола недоверия. Костёр трещит, языки пламени пляшут, а вокруг – не люди, а волки на задних лапах, с рожами, замазанными грязью, в которых вдруг зажглось что-то новое. Не уважение, нет. Расчёт. Простой, мясной, безэмоциональный, как у мясника перед весами: сколько в ней мяса, сколько крови, сколько золота принесёт её шея, аккуратно отделённая от тела и в мешочке с гербом доставленная в ближайший пост Империи. Я чувствую, как на мне висят взгляды. Не прямые, нет, хитрые, угловатые. Как нож, спрятанный в рукаве. Никто не говорит вслух, но все считают. Я – не человек. Я – лот.