Читать книгу "Лиат. Плененная смертью"

Я коснулся языком солёной кожи, почувствовал вкус крови. Она запрокинула голову, открывая шею ещё сильнее, и тут же тихо выругалась, будто ненавидела себя за этот жест.

– Вот так, – прошептал я. – Тело снова говорит.

– Оно просит, чтобы ты перегрыз мне горло.

– Нет. Оно знает, что я никогда этого не сделаю.

Я поцеловал ниже, вдоль ключицы. Лиат впилась ногтями в спину, попадая в свежие царапины. Боль смешалась с жаром, заставила стиснуть зубы. Она почувствовала и повторила, медленнее проводя когтями по тем же следам.

– Больно?

– Недостаточно.

– Я исправлюсь.

Она сама притянула меня за волосы и впилась в рот. Вода качнулась между телами. Поцелуй оказался ещё яростнее прежнего: без зрителей, без стола, без возможности выдать его за продолжение наказания. Здесь никто не заставлял Лиат отвечать. Никто, кроме той же болезни, которая пожирала меня.

Мои ладони скользнули по её спине, остановились на талии. Она была слишком худой. Пальцы почти встретились на рёбрах. Я ненавидел это – и одновременно терял рассудок от ощущения её кожи под руками.

Лиат прижалась ближе, её колено коснулось моего бедра. Из груди вырвался рык. Я обхватил её лицо, углубляя поцелуй, и на несколько мгновений исчезло всё: Аш, Ванитас, трон, война. Остались только её губы, вода и пульс, бьющийся у меня под пальцами.

Затем ладонь Лиат легла мне на грудь – прямо поверх сердца.

– Оно всё-таки есть, – выдохнула она.

– Что?

– Место, куда вонзить нож.

– Запоминай. Я позволю тебе попробовать.

– Почему не сейчас?

– Потому что сейчас у тебя нет ножа.

– Зато есть ты.

Она царапнула кожу над сердцем. Медленно, выводя когтем тонкую кровавую линию. Я не остановил.

– Вот здесь, Арис?

– Глубже.

– Всегда глубже. Тебе никогда не было достаточно того, что я отдавала.

– Потому что ты оставила себе самое главное.

– Что?

– Выбор.

Её рука замерла.

Вот она – настоящая рана, которую мы продолжали раздирать телами, словами и кровью. Не Ванитас. Не кольцо. Она выбрала не меня, и никакое желание не могло этого изменить.

Я перехватил её запястье, убрал руку от сердца и отступил на полшага. Вода между нами внезапно показалась ледяной.

– Не сегодня, – сказал я.

Она вздрогнула так, будто я ударил.

– Боишься?

– Нет. Хочу, чтобы в следующий раз ты пришла сама.

– Тогда тебе придётся ждать вечность.

– Я уже ждал тебя всю жизнь.

Я поднялся и выпустил цепь из руки. Металл соскользнул в воду, исчезнув между нами.

За спиной раздался её тихий смех, но в нём было больше боли, чем насмешки.

– Ты так ничего и не понял, инкуб.

Я остановился у выхода.

– Что именно?

– Я уже пришла сама. И именно поэтому ненавижу тебя сильнее.

Глава 5

Я уже пришла сама.

Эти слова продолжали гореть у меня на языке даже после того, как Арис ушёл, оставив меня одну в остывающей купальне – голую, дрожащую, с его вкусом во рту и с такой ненавистью к себе, что хотелось содрать губы ногтями, лишь бы больше не чувствовать на них его поцелуев.

Ненависть должна была очищать. Моя – пачкала сильнее крови.

Я сидела в воде, обняв колени, и смотрела, как по поверхности расползаются тонкие багровые нити. Его кровь. Моя кровь. Всё смешалось, будто даже наши раны не умели существовать отдельно, и от этой мысли меня выворачивало до судороги вдоль позвоночника. Между ног ещё жила тупая, унизительная тяжесть несостоявшейся близости, грудь болела там, где касался его рот, а кожа помнила каждое движение ладоней лучше, чем разум помнил все причины убить его.

Он остановился.

Не взял то, что мог взять.

И этим унизил страшнее, чем если бы воспользовался цепью, ошейником и моей слабостью. Потому что оставил мне правду: я отвечала сама. Я впустила его в рот, в дыхание, под кожу. Царапала не только от ненависти. Прижималась не потому, что некуда было отступать.

– Предательница, – прошептала я своему отражению.

Вода качнула разбитое лицо. Карие глаза казались огромными, лихорадочно блестели, мокрые чёрные волосы облепили скулы. На шее багровела полоса от ошейника, но рядом с ней темнел след его губ, и именно его я тёрла ладонью, пока кожа не вспыхнула болью.

Под рёбрами вдруг потянуло.

Я замерла, прижав руку к животу. Боль была негромкой, ещё не острой – тонкой проволокой стянула низ живота и медленно закручивалась туже. После голода, дороги и пыток Альгоса я научилась различать оттенки мучения, как музыкант различает ноты. Эта нота была новой. От неё не хотелось кричать. От неё хотелось лечь, свернуться вокруг ребёнка живым щитом и молить всех богов, которых я презирала, не забирать его.

– Только не сейчас, малыш, – выдохнула я. – Пожалуйста. Мама ещё может. Я всё выдержу.

Дверь распахнулась прежде, чем я успела подняться.

Вошли две женщины-демоницы. Обе в кожаных доспехах, с оружием, будто перед ними была не измученная пленница, а целая армия. Одна несла сложенную одежду, вторая – ошейник.

Мой.

Чёрное железо лежало на её ладонях, и короткая цепь свисала между пальцев, раскачиваясь в такт шагам. Звон металла ударил по нервам. Я непроизвольно отступила, пока спиной не коснулась каменного бортика.

– Повелитель приказал одеть тебя, – сказала первая.

– Передай Повелителю, что я предпочитаю кожу его лица.

– Он велел сказать, что твоё предпочтение учтено. Когда заслужишь право выбирать одежду.

Даже через чужой рот его сарказм узнавался мгновенно. Я усмехнулась, хотя от нового спазма во рту стало сухо.

– Значит, сам прийти побоялся?

– Он ждёт тебя на площади.

– Пусть ждёт вечность.

Вторая демоница подняла ошейник.

– Тогда мы отнесём тебя. Голой.

Я посмотрела на них внимательнее. Они не злорадствовали. Не любовались моим телом, покрытым шрамами и синяками. Только исполняли приказ – спокойно, без ненависти. Наверное, именно это и было самым чудовищным в царстве Ариса: здесь унижение стало обыденностью. Рабы учились унижать рабов, потому что однажды самый сильный из них надел корону и решил, что власть пахнет иначе, если держать поводок собственными руками.

– Отвернитесь.

– Нет.

Одно слово, и во мне взметнулась ярость. Я вышла из воды, не прикрываясь. Если Арис хотел лишить меня стыда, придётся разочаровать его: стыд принадлежит тому, кто заставляет, а не тому, кого раздели. Я распрямила плечи, позволив им видеть следы пыток Альгоса, проступившие рёбра, ожоги на бёдрах и живот, пока ещё почти плоский.

Женщина с одеждой на мгновение отвела взгляд.

Победа вышла крохотной, жалкой, но я впилась в неё зубами.

Мне дали чёрное платье из грубой ткани. Без застёжек и украшений, с разрезами по бокам, чтобы не мешало идти. Одежда пленницы. Когда я просунула руки в рукава, ткань задела искусанные губы на груди, и память тут же швырнула меня обратно в воду – к горячему телу Ариса, к его рыку, к серебряным глазам, в которых я на одно безумное мгновение увидела не хозяина, а мужчину, всё ещё гибнущего от меня.

Меня затошнило.

Я едва успела отвернуться к сливному желобу. Желудок судорожно сжался, но исторгать было нечего. Только горькая вода обожгла горло. Одна из демониц шагнула ко мне.

– Не трогай! – рявкнула я слишком быстро.

Она остановилась, нахмурилась и посмотрела на мою ладонь, снова лежащую на животе.

Я опустила руку.

Поздно.

– Давно тебя тошнит?

– С той минуты, как увидела вашего Повелителя.

– Я спрошу ещё раз.

– А я снова отвечу красиво.

Мы смотрели друг на друга несколько ударов сердца. Потом она молча взяла ошейник. Я могла сопротивляться. Могла разбить ей нос, вырвать оружие, заставить Ариса услышать шум и прийти самому. Но новый спазм согнул меня изнутри, и я осталась неподвижной, пока холодное железо сомкнулось на шее.

Щёлкнул замок.

Будто захлопнулась пасть.

Металл оказался тёплым после её рук, но почти сразу начал вытягивать тепло из кожи, и вместе с ним из меня будто уходило что-то человеческое. Я вспомнила, как Арис снял ошейник в купальне. Не сорвал – расстегнул осторожно, придерживая затылок, чтобы тяжёлый обруч не задел рану. Тогда мне показалось, что железо наконец проиграло его пальцам. Теперь оно вернулось, и от этого было особенно больно: чудовище на несколько минут позволило мне поверить, что видит во мне женщину, а утром снова приказало застегнуть замок чужими руками.

Я потянула цепь на себя, проверяя длину. Четыре шага свободы. На пятом металл начинал душить.

– Он сам придумал? – спросила я. – Или у вас есть специальный мастер, измеряющий, сколько воздуха оставить пленнику?

– Повелитель не любит, когда его собственность уходит далеко.

– Передай ему, что собственность иногда отгрызает хозяину руки.

– Он показывал укус, – сухо ответила демоница. – Кажется, гордится.

Щёки обдало жаром. Я возненавидела её, Ариса, себя и весь этот проклятый мир, в котором след моих зубов на его ладони мог показаться окружающим меткой страсти. Они не знали, что я хотела добраться до кости. Не слышали, как кровь стекала по подбородку. Не видели, что он смотрел на меня так, словно я не ранила, а поцеловала.

– Тогда в следующий раз укушу так, чтобы хвастаться пришлось культёй.

– В следующий раз? – впервые усмехнулась она.

Я отвернулась, потому что ответ уже стоял у меня поперёк горла: да. Будет следующий раз. Пока между нами оставалось хоть одно живое чувство, мы продолжим возвращаться друг к другу – не любить, а проверять, кто первым сумеет превратить любовь в орудие убийства.

– Если скажешь ему…

– Что? Что пленницу тошнит после голода и пыток? – женщина застегнула цепь и неожиданно тихо добавила: – Здесь половину лагеря тошнит от одного его настроения. Идём.

На площади ждали все.

Воины стояли плотными рядами вокруг чёрного помоста. Над головами трепались знамёна с серебряным пламенем, пахло потом, раскалённым металлом, кожей и утренней кровью – возле дальних столбов ещё казнили пойманных лазутчиков Ванитаса. Их крики вплетались в гул толпы, но никто не поворачивал головы. Смерть здесь была всего лишь ещё одним музыкантом в оркестре Ариса.

Он стоял наверху.

Чёрный доспех облегал широкие плечи, длинные волосы были собраны на затылке, на щеке остался тонкий след от моих ногтей. Увидев его, я ощутила чудовищный жар, словно вода в купальне всё ещё плескалась между нашими телами. Арис тоже вспомнил. Его взгляд скользнул по моим губам, шее, груди, задержался там на долю мгновения – и стал ледяным.

Рядом с ним стоял посланник Аша.

Я узнала герб отца на нагруднике и чуть не упала. Надежда не вошла в меня – ворвалась, раздирая изнутри когтями, заполнила лёгкие, ударила в виски. Отец знает. Отец ищет. Отец не оставил.

Цепь передали Арису.

Наши пальцы почти соприкоснулись. Он сжал звенья и потянул, заставляя меня подняться на помост.

– Осторожнее, – прошептала я, оказавшись рядом. – Твои люди могут решить, что ты соскучился.

– Они уже решили, что я сошёл с ума. Не будем перегружать их открытиями.

– Для этого достаточно увидеть твою корону.

– Для этого достаточно увидеть тебя возле неё.

Он говорил с улыбкой, но пальцы на цепи побелели. Между нами ещё стояла купальня, обнажённая и дымящаяся, а вокруг тысячи глаз превращали любую слабость в оружие.

Посланник отца смотрел на ошейник. Молодой деус, которого я видела при дворе лишь несколько раз, сейчас был белее пепла. На его виске бился нерв.

– Госпожа Лиат, – выдохнул он.

– Не госпожа, – лениво поправил Арис. – Моя пленница.

– Дочь Аша Одияра не может быть вашей пленницей.

– Почему? У неё особенная шея, на которой не застёгивается замок?

Посланник шагнул вперёд. Клинки вокруг выскользнули из ножен одним шелестом. Я увидела, как он сглотнул, но не отступил.

– Повелитель Аш требует вернуть дочь. Взамен он готов отпустить ваших людей, захваченных у восточной границы, и дать вам сутки для отступления из Мендемая.

Арис рассмеялся. Тихо. От этого смеха по коже побежали мурашки, потому что именно так он смеялся перед тем, как начинал убивать.

– Требует? Тот самый Аш, который продавал детей, теперь требует вернуть своего ребёнка?

Площадь замолчала.

Я повернула голову к Арису. Его лицо не изменилось, только в глазах распахнулась старая яма, дна которой не видел никто. Там всё ещё лежал мальчик, вырванный из рук Шели. Мальчик, которого выставили на продажу и научили не плакать, потому что слёзы повышали цену удовольствия палача.

Мне следовало промолчать.

Вместо этого я сказала:

– Отец пришёл за мной. А твоя мать за тобой не пришла.

Арис дёрнул цепь так резко, что ошейник перерезал дыхание. Я рухнула на колени у его ног. Толпа качнулась перед глазами. Он наклонился, намотал цепь на кулак и заставил поднять лицо.

– Повтори.

Голос был почти беззвучным. Таким бывает треск льда за мгновение до того, как под ногами раскрывается чёрная вода.

Я задыхалась. Железо впилось в воспалённую рану, по груди потекло горячее. Но боль Ариса была передо мной – огромная, уродливая, живая, и я ударила туда снова, потому что он уже разорвал всё живое во мне.

– Шели не нашла тебя. Не выбрала тебя. Не спасла. Поэтому ты решил доказать, что все родители одинаковы? Извини, инкуб. Мой отец придёт.

Серые глаза стали почти белыми.

– Да, – произнёс он, приблизив губы к моему уху. – Он придёт. И я заставлю его смотреть, как ты ползаешь у моих ног. А потом спрошу, сколько дочерей нужно отнять у него, чтобы он почувствовал то, что чувствовала Шели, когда Аш забрал меня.

– Ты ненавидишь её сильнее, чем его.

Пальцы на цепи дрогнули.

Я попала.

Не просто в рану – под неё, туда, где прятался гной.

– Потому что его ты считаешь чудовищем, – продолжила я хрипло. – А её когда-то любил. Мы всегда сильнее ненавидим тех, кого продолжаем любить.

Его лицо исказилось. На мгновение мне показалось, что он ударит. Я даже подалась навстречу, жаждая кулака, боли, чего угодно, что заставит исчезнуть выражение мальчишеского ужаса в глазах взрослого демона.

Арис не ударил.

Он выпрямился и повернулся к посланнику.

– Передай Ашу: пленными он может накормить церберов. Через три дня я выйду к западным воротам. Его дочь будет идти перед моей армией. Если он выстрелит – первая стрела войдёт в неё.

– Арис! – Я рванулась, забыв о боли. – Ты прикроешься мной?

– Нет, Кареглазая. – Он посмотрел сверху вниз, и я увидела, как тщательно он запирает всё, что только что выдала его мать. – Я покажу твоему отцу цену его старых решений.

– Это не его цена. Это моя кровь.

– Наконец-то ты поняла, как устроено наследство.

Посланник побледнел ещё сильнее.

– Повелитель Аш сравняет этот город с землёй.

– Пусть попробует не задеть дочь.

– Она беременна, безумец!

Мир остановился.

Не крики казнённых, не ветер, не знамёна – остановилась кровь внутри меня. Посланник понял, что сказал, слишком поздно. Его лицо обрушилось, словно крепостная стена после удара тарана.

Арис не двигался.

Только цепь в его руке медленно ослабла.

Я поднялась с колен. Не знаю как. Наверное, ненависть на несколько мгновений заменила мне кости. Сделала шаг к посланнику и ударила его когтями по лицу. Кровь брызнула мне на пальцы.

– Лжец, – прошипела я. – Жалкий идиот. Думаешь, ребёнок сделает меня ценнее как заложницу?

Он смотрел на меня потрясённо, но я впилась взглядом, умоляя понять. Откажись. Возьми слова назад. Спаси то единственное, ради чего я ещё соглашалась дышать.

– Госпожа… Аш велел особенно беречь вас и своего внука.

Я закрыла глаза.

Вот и всё.

Тайна не взорвалась – она тихо распорола мне живот изнутри.

Сзади не было ни звука. Это пугало сильнее ярости. Я знала Ариса кричащим, смеющимся, убивающим. Его молчание всегда означало, что чудовище ещё выбирает, какую форму принять.

– Уведите посланника, – наконец произнёс он.

– Куда? – спросил кто-то.

– За ворота. Он донёс весть. Сегодня я милосерден.

Посланника увели. Воины остались. Тысячи существ смотрели на мой живот, и впервые ошейник показался не самым страшным из того, что Арис мог на меня надеть.

Я повернулась.

Он стоял неподвижно. Лицо стало пустым, красивым и мёртвым. Взгляд опустился к моему животу.

– Чей? – спросил Арис.

Одно короткое слово проткнуло насквозь.

– Мой.

– У ребёнка есть отец.

– У ребёнка есть мать. Этого достаточно.

На скулах Ариса заходили желваки. Его взгляд стал таким тяжёлым, что я почти физически чувствовала, как он разрезает платье, кожу, заглядывает внутрь и требует от ещё нерождённого малыша доказательств. Мне захотелось закрыть живот руками, но я не позволила. Любой защитный жест выдавал страх, а Арис всегда шёл на страх, как голодный зверь на запах свежей крови.

– Ванитас знал? – спросил он.

– Ванитас знает цену наследникам.

– Я спросил не о цене.

– А ты никогда не спрашиваешь ни о чём другом. Даже меня ты сейчас оцениваешь: сколько месяцев, когда зачат, чья кровь. Не женщина – счётная доска. Не ребёнок – улика.

– Потому что ты стояла рядом с другим мужчиной перед алтарём!

Рёв прорвался из него внезапно, ударил по площади и заставил ближайших воинов отступить. Пламя на знамёнах взметнулось выше, от доспеха Ариса пошёл жар. Но мне стало холодно. Я смотрела на него и понимала: он не слышит меня. Не может. Между нами навсегда встал тот миг, когда Ванитас надел мне кольцо, и Арис будет снова и снова судить всю нашу любовь по одному золотому ободку.

– А ты стоишь рядом со мной с поводком, – прошептала я. – Скажи, Арис, что страшнее для ребёнка: мужчина, который дал его матери своё имя, или отец, который первым подарком приготовил ей ошейник?

Он побледнел под смуглой кожей.

– Я спросил, кто отец.

– А я ответила всё, что ты имеешь право знать.

Он шагнул ко мне. Толпа перестала существовать. Остались его глаза, моя тайна и ребёнок между нами – крохотное сердце, которое ещё не понимало, что собственный отец смотрит на него как на доказательство измены.

– Срок.

– Иди к чёрту.

– Сколько месяцев, Лиат?

Я промолчала. Он схватил меня за подбородок, но пальцы дрожали. Арис, способный голыми руками вырвать сердце, боялся моего ответа.

И тогда меня снова скрутило.

На этот раз боль оказалась такой сильной, что расколола тело надвое. Я вскрикнула и согнулась, обеими руками обхватив живот. Между бёдер стало горячо.

Нет.

Нет, нет, нет.

Я посмотрела вниз. По внутренней стороне ноги медленно ползла тонкая алая струйка.

Арис увидел кровь.

Его лицо изменилось мгновенно. Исчезли ненависть, насмешка, ледяная жестокость. Цепь выпала из руки. Он подхватил меня прежде, чем колени ударились о доски, и прижал к груди с такой яростной осторожностью, будто весь мир внезапно стал хрупким.

– Лекаря! – рявкнул он, и от этого голоса содрогнулась площадь. – Сейчас же!

Я вцепилась в его доспех. Не из любви. Не ради себя. Только потому, что в эту секунду он был единственным, кто мог донести меня до помощи.

– Спаси его, – выдохнула я, захлёбываясь слезами. Гордость умерла без крика. – Арис, пожалуйста… спаси нашего сына.

Он застыл.

Серебряные глаза медленно опустились к моему лицу.

– Нашего? – переспросил он.

И в его голосе было столько надежды, что я поняла: когда он узнает, каким родится ребёнок, эта надежда убьёт нас обоих.

Глава 6

Нашего.

Одно слово вошло между рёбер, раздвинуло кости и добралось до сердца раньше, чем я успел выставить перед ним ненависть. Всё вокруг продолжало двигаться: воины расступались, кто-то звал лекаря, над площадью рвалось на ветру знамя, но я слышал только её дыхание – слабое, рваное – и это слово, бьющееся в голове вместе с безумной надеждой.

Нашего сына.

Кровь медленно стекала по ноге Лиат и падала на мой сапог. Каждая алая капля прожигала кожу сквозь металл, будто сам ад решил напомнить: всё, чего я касаюсь, рано или поздно начинает кровоточить.

– Арис… – Она вцепилась в край доспеха побелевшими пальцами. – Не стой.

Я сорвался с места.

Люди отлетали с дороги, едва успевали прижаться к стенам. Я нёс её через крепость, не чувствуя веса, и впервые за многие годы боялся сделать шаг слишком резко. Лиат всегда казалась несокрушимой – чёрные волосы, карие глаза, гордость Аша, вложенная в тонкое женское тело вместо позвоночника. Теперь она была лёгкой, почти невесомой, и эта лёгкость ужасала сильнее армии у ворот.

– Смотри на меня, – приказал я.

– Даже перед смертью… не дождёшься признания в своей красоте.

Губы у неё посинели, но она всё ещё язвила. Моя Кареглазая. Я чуть не рассмеялся и чуть не взвыл одновременно.

– Умрёшь – верну и убью ещё раз.

– Какая… романтичная клятва.

Её веки опустились.

– Лиат!

Я встряхнул её и тут же проклял себя. Она застонала, прижала ладонь к животу. Из-под платья показалась новая кровь.

– Не смей закрывать глаза.

– Тогда перестань… мельтешить перед ними.

Я распахнул дверь лекарской плечом. Дерево треснуло и сорвалось с верхней петли. За столом сидела старая демоница по имени Маэна – одна из немногих, кому позволялось не вставать при моём появлении. Когда-то она сшивала меня после арен, потом лечила рабов, которых прежние хозяева считали слишком дешёвыми для лекарей. Теперь перед ней лежали мои солдаты, и за каждого погибшего она ругала меня так, будто корона давала право командовать только мне одному.

Маэна увидела кровь и сбросила со стола всё одним движением.

– Клади.

Я опустил Лиат на белую ткань. Она зашипела, когда я попытался убрать руки.

– Не уходи.

Тихо. Почти неслышно. Но я услышал.

Я остался, хотя в груди уже рождалось чудовище, готовое разорвать любого, кто увидит в её просьбе мою слабость.

Маэна задрала платье до бёдер. Лиат рванулась прикрыться, и я накрыл её ладони своими.

– Она должна посмотреть.

– А ты нет.

– Я видел тебя без платья.

– Ты видел женщину, которая хотела тебя. Сейчас перед тобой мать, которая тебя ненавидит.

Слова врезались точно. Я наклонился к её лицу.

– Если это мой сын, ты больше никогда не закроешь его от меня.

– Если он выживет, я закрою его собой даже от богов. От тебя – особенно.

Маэна ударила меня тыльной стороной ладони по запястью.

– Хочешь выяснять, кто из вас сильнее, выйдите во двор и перегрызите друг другу глотки. Здесь замолчали оба.

Я медленно повернул к ней голову. Любому другому за подобный тон вырвали бы язык. Старая демоница даже бровью не повела.

– Спаси ребёнка.

– Я догадалась, что ты принёс её не ради новой пытки.

Лиат дёрнулась. Маэна посмотрела на ошейник, на кровавую полосу под ним, затем на меня. В её тёмных глазах не было страха – только брезгливое узнавание.

– Сними это.

– Ошейник не мешает осмотру.

– Ей мешает дышать.

– Она моя пленница.

– А ты, значит, Аш.

Меня ударили не ладонью – прошлым.

Комната сузилась. Исчезли белые стены, запах трав, стон Лиат. Остался аукционный помост, раскалённое железо возле щеки и голос торговца, нахваливавшего мои зубы, спину и способность долго не умирать. Аш стоял далеко, но всю жизнь я видел его руку на цепи. Иногда во сне эта рука становилась моей.

Я сорвал ключ с пояса и открыл замок. Железо упало на пол с таким грохотом, будто рухнула корона.

Маэна ничего не сказала. От этого я возненавидел её ещё сильнее.

Она положила ладони на живот Лиат. Между пальцами вспыхнуло тусклое синее свечение. Лиат выгнулась и закричала. Я схватил Маэну за горло прежде, чем успел подумать.

– Ей больно.

– Потому что внутри спазм, идиот, – прохрипела лекарка. – Отпустишь меня или сам примешь роды на несколько месяцев раньше?

Пальцы разжались.

Несколько месяцев.

Я посмотрел на живот Лиат. Почти плоский. Только теперь, зная, можно было заметить едва различимую округлость ниже пупка. Там находился ребёнок. Мой ребёнок, если она не солгала. Сын, которого я уже успел тащить на поводке вместе с матерью. Сын, на чью жизнь поставил собственную месть.

Меня затошнило от себя.

– Что с ним?

Маэна не ответила. Сияние стало ярче. Лиат закусила губу до крови, но не закричала снова. Я подставил ладонь.

– Кусай.

Она открыла глаза. В них плавали слёзы и презрение.

– Понравилось в прошлый раз?

– Ты отвлекаешься, когда причиняешь мне боль.

– Самоуверенный ублюдок.

– Значит, силы возвращаются.

Новый спазм скрутил её. Лиат вцепилась зубами в мою ладонь, и боль прошила руку до локтя. Я не отнял. Пусть рвёт. Пусть добирается до кости. Если её боль можно было хотя бы на мгновение перелить в меня через этот укус, я выпил бы всю.

Маэна провела светом ниже. Кровь на ткани зашипела и почернела.

– Отравление, истощение, старые зелья, которыми её накачивали, – проговорила она. – Организм удерживает плод на одной ярости. Удивительно подходящая мать для твоего ребёнка.

– Он жив?

– Пока да.

Пока.

В этом слове раскрылась пропасть.

– Сделай так, чтобы не «пока».

– Я лекарь, не богиня. Мне нужны тишина, кровь матери, покой и отсутствие рядом самовлюблённого инкуба, заставляющего беременную женщину ходить в цепях.

– Моя кровь подойдёт?

Маэна вскинула на меня глаза.

– Если ребёнок твой – да.

Лиат выпустила мою руку.

– Нет.

– Ты сказала, он наш.

– Я сказала это в отчаянии.

Мир снова качнулся, но теперь я не позволил ему увидеть, что удар достиг цели.

– Значит, солгала?

– Значит, не позволю тебе проверить его кровь как товар перед покупкой.

– Я не спрашиваю разрешения.

– Конечно. Ты ведь хозяин.

Она произнесла это без крика, и именно поэтому мне захотелось разбить стену головой. Несколько минут назад я смотрел на кровь и молил безымянных богов, чтобы сын оказался моим. Теперь Лиат снова вытаскивала между нами цепь, даже лежа без ошейника.

Маэна взяла тонкий серебряный нож.

– Мне понадобится всего несколько капель. Не для определения отцовства. Чтобы укрепить плод. Решай быстро, Повелитель. Он слабнет.

Я провёл лезвием по предплечью. Глубоко, до кости. Кровь хлынула на ладонь, потекла по пальцам. Маэна выругалась.

– Несколько капель, а не попытка самоубийства.

– Бери сколько нужно.

Лиат смотрела на рану. Лицо дрогнуло, будто боль почувствовала она.

– Не смей умирать сейчас, Арис.

– Боишься остаться вдовой второй раз за неделю?

– Боюсь, что не успею убить тебя сама.

– Вот и причина жить.

Маэна собрала кровь в чашу, смешала с тёмным отваром и провела пальцами над жидкостью. Та вспыхнула серебром.

Моим цветом.

Я перестал дышать.

– Реакция есть, – сказала она. – Плод принимает кровь.

Ноги внезапно стали тяжёлыми. Я опёрся ладонью о край стола, потому что иначе впервые в жизни мог упасть на колени не от удара.

– Значит, он мой.

– Это значит, что кровь ему подходит. Не заставляй меня говорить больше, чем я знаю.

Но я уже не слышал предостережения. Внутри меня, там, где много лет была только выжженная земля, кто-то сделал первый вдох.

Сын.

Мой.

Не наследник, не оружие против Аша, не продолжение рода. Маленькое живое существо, которое однажды посмотрит на меня и, возможно, не увидит ни раба, ни чудовище. Если я успею стать для него кем-то другим.

Маэна поднесла чашу к губам Лиат.

– Пей.

Лиат отвернулась.

– Там его кровь.

– Там жизнь твоего ребёнка.

– И яд.

– Моя кровь для тебя никогда не была ядом, – сказал я.

Она посмотрела прямо на меня.

– Была. Просто я принимала её за любовь.

Я мог ответить жестокостью. Она ждала. Даже напряглась, готовясь, что я зажму ей нос и волью отвар насильно. Прежний Арис сделал бы именно так. Раб, ставший хозяином, всегда особенно любит принуждение: оно доказывает, что теперь сопротивляются ему.

Я взял чашу у Маэны и отпил первым.

Горечь обожгла язык.

– Если яд, умрём вместе.

– Ты не умеешь делать ничего без театра?

– Умею. Страдать. Но зрители обычно всё равно находятся.

Я снова поднёс чашу к её губам, не касаясь. Лиат долго смотрела на меня, потом сама приподняла голову и отпила. Несколько капель остались на нижней губе. Я стёр их большим пальцем. Она не отвернулась, но в глазах блеснули слёзы.

– Ненавижу тебя, – прошептала она.

– Знаю.

– Нет, не знаешь. Ты думаешь, ненависть – это когда хочется смерти. А я каждый раз хочу твоей жизни. Хочу, чтобы ты жил и видел, что сделал со мной. Чтобы смотрел на сына и понимал: он будет любить тебя только до тех пор, пока не узнает, кто ты.

– Тогда я не позволю ему узнать твою версию.

– У правды нет версий.

– У наших семей их всегда две. И обе залиты кровью.

Маэна наложила ладони на её живот. Серебряное сияние моей крови вошло под кожу тонкими нитями. Лиат вскрикнула, схватила меня за ворот и потянула к себе. Я наклонился, позволил уткнуться лицом в мою шею. Её дыхание обжигало. Пальцы впились в плечи, ногти нашли щели между пластинами доспеха.

– Больно, – выдохнула она.

– Я здесь.

– От этого больнее.

Я закрыл глаза.

– Знаю.

Она плакала беззвучно. Слёзы стекали за ворот, смешивались с потом и кровью. Я гладил её по волосам тем самым движением, которым когда-то Шели проводила по моей голове перед выходом на испытания. Прикосновение на удачу. Я ненавидел, что помню. Ненавидел собственную руку за то, что она повторяет ласку женщины, не пришедшей за мной.

– Не трогай меня так, – прошептала Лиат.

– Как?

– Будто любишь.

Я сжал её затылок.

– А как мне тебя трогать?

– Как пленницу. Это честнее.

– Я никогда не был честным рядом с тобой.

– Нет. Когда-то был. Поэтому я и поверила.

Маэна убрала руки. Сияние погасло. Несколько мгновений никто не говорил.

– Кровотечение остановилось, – наконец произнесла лекарка. – Но она останется здесь. Никаких цепей, переходов, угроз и твоих представлений перед войском. Иначе в следующий раз я не удержу ребёнка.

Я посмотрел на живот Лиат. Мне хотелось прикоснуться, но впервые собственная рука казалась слишком грубой для того, к чему тянулась. Эти пальцы ломали шеи, вспарывали грудные клетки, держали плеть и цепь. Что они могли дать ребёнку, кроме боли, которой были обучены?

Лиат заметила движение.

– Даже не думай.

– Я хочу почувствовать его.

– Он не игрушка, которую тебе принесли после победы.

– Он мой сын.

– Пять минут назад ты спрашивал, от кого он.

Я стиснул зубы. Она не повышала голос, не пыталась ранить нарочно. Просто возвращала мне мои слова, и они оказались острее любого клинка.

– Пять минут назад я был слепым.

– Нет. Ты был собой.

– А сейчас кто?

– Мужчина, который испугался крови и решил назвать страх любовью.

Я всё-таки протянул руку. Лиат перехватила запястье. Слабая после приступа, она всё равно вцепилась так, будто удерживала ворота осаждённого города.

– Попроси, – сказала она.

Я не сразу понял.

– Что?

– Ты привык брать. Попробуй попросить.

Маэна отвернулась к чашам, но слишком демонстративно. Она слушала. Конечно, слушала, как великий Повелитель будет унижаться перед собственной пленницей.

– Позволь мне коснуться сына.

Лиат закрыла глаза. По виску скатилась слеза.

– Не сына. Ребёнка. Пока он не родился и не посмотрел тебе в лицо, не присваивай даже его любовь.

– Позволь мне коснуться нашего ребёнка.

Её пальцы разжались.

Я положил ладонь на живот. Осторожно, почти не касаясь ткани. Под кожей не было движения, только тепло и едва различимый ритм, который я скорее почувствовал кровью, чем рукой. Крохотная искра демонической жизни ответила на моё присутствие. Или мне захотелось в это поверить.