Читать книгу "Любовь на лезвии 2. Цунами"

– Не хочу возвращаться! – Я отступил, задевая спиной стекло витрины. По поверхности пошла рябь. Ами побледнела и бросилась ко мне, но отражение оказалось быстрее.

Холодные пальцы сомкнулись вокруг моего запястья с другой стороны стекла.

Боль была такой, словно руку засунули в мясорубку. Кости закручивались одна вокруг другой, кожа натянулась и начала лопаться. Я закричал. Люди продолжали идти мимо, не замечая, как мальчика пожирает собственное отражение.

Ами вцепилась в меня обеими руками и рванула на себя. Её лицо менялось десятки раз за секунду: белые волосы становились чёрными, кожа темнела, глаза полыхали всеми цветами. Она кричала что-то на незнакомом языке. Стекло треснуло. По моей ладони потекла кровь, и отражение слизнуло её с внутренней стороны витрины длинным серым языком.

Потом хватка исчезла.

Я рухнул на колени. Ами прижала мою изломанную руку к своей груди. Кости под кожей двигались, возвращаясь на место, но боль не проходила. Я выл, уткнувшись в её пальто, и звал папу.

Не Сэма. Не маму. Папу.

Ами плакала вместе со мной. Беззвучно, яростно, с ненавистью глядя на витрину.

– Теперь понимаешь? – прошептала она. – Оно не твоё, Яр. Это ты уже почти его.

Я кивнул, захлёбываясь слезами.

– Папа найдёт нас?

– Обязательно.

– Он тебя убьёт.

– Скорее всего.

– А Сэм? – Она посмотрела на меня, и в её тёмно-синих глазах оказалось столько боли, что моя собственная на мгновение стала меньше.

– Сначала убьёт, – ответила Ами. – Потом, возможно, спросит зачем.

Она подняла меня на руки. Я был уже слишком большим, но не стал спорить. Прижался к ней и закрыл глаза, продолжая тихо скулить, пока кости срастались под кожей.

Через несколько минут мы сели в машину. Ами усадила меня сзади, пристегнула и накрыла курткой. Я смотрел на неё сквозь слёзы, чувствуя, как пульсирует раздробленная рука.

– Не смотри в окна, – приказала она. – Ни в стекло. Ни в зеркала. Закрой глаза и думай о семье.

– О ком? – Она завела двигатель.

– О том, кто любит тебя сильнее всех. – Я хотел сказать, что не знаю. Потом вспомнил папу на крыше нашей башни. Огромного, страшного Главу Нейтралитета, который держал в зубах верёвку и крепил мой флаг под дождём, пока я командовал снизу. Он ругался, обещал скормить меня скорпионам и всё равно переделывал три раза, потому что герб висел недостаточно ровно.

Я закрыл глаза.

Машина тронулась.

Долго я выдержать не смог. Приоткрыл веки и посмотрел в боковое стекло.

В отражении рядом сидел мальчик с моим лицом. Он повернул ко мне голову.

Я не улыбался.

А он улыбнулся.

Глава 3

Её комната всё ещё пахла мной.

Не духами, не восточными цветами, которые всегда следовали за Ами шлейфом порочного обещания, заставляя мужчин забывать имена собственных жён, а женщин сжимать бёдра от одного её движения. Мной. Моей кожей, кровью, злостью. Тем терпким запахом нейтрала, который въелся в простыни, в чёрный шёлк халата, брошенного на спинку кресла, в подушку с неглубокой вмятиной от её головы. Даже воздух здесь принадлежал мне больше, чем она когда-либо соглашалась принадлежать.

От этого открытия меня перекосило так, будто кто-то просунул руку под рёбра и медленно вывернул внутренности наружу, одну за другой раскладывая на белой постели, где ещё несколько часов назад она спала, сворачивалась клубком и зло отталкивала мою ладонь, если я случайно касался её во сне.

Случайно. Разумеется.

Я никогда не обнимал женщин. Не оставался рядом после секса. Не терпел чужого дыхания у своей шеи, волос на груди и тёплых пальцев, которые могли коснуться без разрешения. Но с Ами всё происходило случайно. Случайно я просыпался в её кровати. Случайно обнаруживал ладонь на тонкой талии. Случайно позволял ей уткнуться лицом мне в плечо и несколько минут лежал неподвижно, слушая её сонное дыхание, пока брезгливость не вспоминала, что обязана явиться.

Теперь комната была пустой, и меня впервые в жизни тошнило не от следов чужого тела, а от их отсутствия.

Я закрыл дверь и повернул ключ. Бессмысленно. Ни один нейтрал не станет мешать командиру обыскивать помещение подозреваемой. Тем более подозреваемой, которая несколько недель жила в его постели, пользовалась его защитой, его кодами и, судя по фотографии, его безмозглой уверенностью.

Снял перчатки. Медленно, палец за пальцем, стараясь не смотреть на кровать. Кожа ладони всё ещё была рассечена бумагой. Кровь запеклась тонкой полосой, и я содрал корочку ногтем, наслаждаясь короткой болью. Она отрезвляла. Напоминала, что сейчас я здесь не как мужчина Ами.

Не её мужчина.

Каратель Шторм проводил обыск комнаты агента Медузы.

Разница простая. Почти безболезненная, если не считать того, что где-то под грудиной с каждым ударом сердца разрывалось мясо.

Я начал со шкафа. Выбрасывал одежду на пол, проверял швы, подкладки, каблуки туфель. Ами любила красивые вещи не так, как обычные женщины. Для неё платье было не одеждой – оружием. Она знала, какой вырез заставит нужного мужчину смотреть на грудь вместо рук, прячущих лезвие; какой цвет волос вызовет доверие; как поставить ногу, чтобы собеседник уже представлял её обнажённой и не заметил яд на краю бокала.

Сучка превратила собственное тело в арсенал задолго до встречи со мной.

Я вытащил чёрное платье, которое сам выбрал для операции с Рафаэлем. Камни холодно блеснули на ткани. Перед глазами мгновенно возникла она – идёт через зал, обнажённые плечи сияют под светом, спина прямая, бёдра двигаются с той медленной уверенностью, от которой мне хотелось выдрать глаза каждому самцу вокруг. Я тогда называл это контролем операции. Профессиональным наблюдением.

Сейчас даже лгать себе оказалось унизительно.

Прижал ткань к лицу и вдохнул.

Её запах был слабым, почти исчезнувшим, но тело узнало раньше сознания. Мышцы живота сжались, в паху болезненно дёрнулось, а вдоль позвоночника прошла горячая дрожь. Вспомнил, как под этой тканью не было белья. Как Ами прижималась спиной к стене, смотрела на меня синими глазами и предлагала забрать спрятанное между грудей самому.

Тогда она тоже выполняла задание.

И тоже что-то скрывала.

Я швырнул платье на пол и наступил на него сапогом. Камни хрустнули. Один впился сквозь подошву, и это почему-то принесло отвратительное удовлетворение.

– Нравится топтать то, что тебе дорого? – Голос отца прозвучал за спиной.

Я не обернулся. Даже сердце не ускорилось – его присутствие я почувствовал раньше, просто решил не замечать. Морт стоял за дверью несколько минут и наблюдал, как его сильный, хладнокровный сын нюхает платье сбежавшей женщины, словно последний изголодавшийся пёс.

Унижение наполнило рот металлическим привкусом.

– Ты всегда входишь без стука или только когда надеешься застать меня на коленях?

– На коленях ты пока только перед её тряпками. – Я медленно повернулся. Разбитая губа отца уже затянулась, но на коже оставался след моей крови. Нет, его собственной. Просто мне хотелось думать, что хоть что-то моё задержалось на нём дольше нескольких минут.

Ник выглядел пугающе спокойным и до ненависти красивым – той нечеловеческой, порочной красотой, от которой смертные забывали дышать, а бессмертные слишком поздно вспоминали об опасности. Высокий, широкоплечий, в чёрном пальто поверх расстёгнутой у горла белой рубашки. Чёрные волосы ещё хранили следы пальцев моей темноволосой матери, а в глазах не осталось ни единой синей искры – только белёсая пустота, которую он когда-то вытравил сам. Синими его глаза становились теперь лишь для семьи. Для меня – почти никогда. Глава пришёл лично посмотреть, насколько жалким оказался его сын.

– Я провожу обыск, – сказал я.

– Вижу. Особенно тщательно ты обыскал декольте платья.

– Ревнуешь к чужим привычкам? Тебе ведь нравится закапываться лицом в вещи женщин, когда они исчезают. – Зрачки Ника дрогнули, на мгновение вспыхнув синим. Попал. И от этого стало легче, как всегда становилось легче, когда удавалось содрать с Морта кожу и увидеть под ней отца – живого, уязвимого, бешеного.

Он посмотрел на раздавленное платье.

– Передай поиски Зоричу. – Я рассмеялся, хотя звук вышел сухим и надломленным.

– Так быстро? Несколько часов назад ты обвинял меня в том, что я думаю членом. Теперь боишься, что думать вообще перестану?

– Уже перестал. В противном случае начал бы с проверки следов, а не с нижнего белья.

– Здесь нет её белья. – Слова вылетели прежде, чем успел остановить. Ник приподнял бровь, и мне захотелось вырвать ему глаза, чтобы не видеть, как в белёсой глубине загорается издевательское понимание.

– Ценное наблюдение, Шторм. – Я отвернулся к шкафу. Пустые вешалки качались от моих движений. И только сейчас увидел очевидное. Не было трёх дорожных костюмов, тёплой куртки, сапог без каблука. Исчезла сумка, которую Ами использовала во время заданий. Нижнее бельё. Личные клинки. Набор препаратов.

Она собиралась.

Не бежала в панике, услышав зов Яра. Не хватала первое попавшееся. Амира Шай подготовилась к дороге и сделала это рядом со мной. Пока я спал, тренировался, спорил с отцом. Возможно, улыбалась мне, уже зная день и час, когда исчезнет.

В груди что-то лопнуло. Я резко схватился за дверцу шкафа. Дерево треснуло под пальцами, щепки вошли под ногти.

– Она готовилась заранее, – сказал Ник.

– Я вижу.

– Поэтому передай дело Зоричу.

– Нет.

– Это не просьба.

– Тогда зачем ты повторяешь? Отдай приказ и попробуй заставить меня выполнить. – Он приблизился. Воздух между нами стал плотным, тяжёлым. Энергия отца давила на плечи, предлагая склонить голову. Моя поднялась выше.

– Ты действительно хочешь сейчас мериться со мной силой, мальчик?

– Я хочу найти брата.

– Ты хочешь найти женщину и спросить, почему она предпочла тебе кого-то другого. – Ударил не кулаком. Энергией. Точно в грудь. Ника отбросило к стене, но он даже не попытался защититься – позволил спине врезаться в камень, позволил штукатурке осыпаться на плечи. Затем медленно выпрямился и улыбнулся.

– Значит, угадал.

– Убирайся.

– Это дом Нейтралитета.

– Тогда прикажи мне убираться самому. – Мы смотрели друг на друга, и комната словно уменьшалась, не выдерживая двух Мокану, каждый из которых предпочёл бы разорвать собственное сердце, лишь бы не показать другому, насколько больно.

Отец первым отвёл взгляд.

– У тебя два часа. Потом Зорич принимает дело независимо от твоего желания.

– Щедро.

– Не благодари. Если облажаешься, я напомню об этих двух часах на твоей казни.

– Встанешь рядом с палачом или сам возьмёшь топор?

– Сам, – ответил Ник без паузы. – Никому не доверю голову собственного сына.

Подтекст повис между нами, как петля. Он убьёт меня сам. Он спасёт меня от чужих рук. Он не позволит никому забрать то, что считает своим, даже если придётся уничтожить собственноручно.

Ненавижу.

Иногда это слово становилось единственным, на чём я мог удержаться рядом с ним.

– Вон. – Ник исчез. На месте, где он стоял, ещё несколько секунд клубилась тёмная дымка.

Я заставил себя продолжить.

Под кроватью нашёл пустой футляр от метательных игл. В ванной – вычищенную полку, где раньше стояли препараты для смены формы. Ами забрала только необходимое для долгой дороги, оставив драгоценности и одежду. Деньги ей были не нужны. Значит, она знала, куда направляется и кто обеспечит остальное.

Ибрагим.

Имя всплыло в сознании жирной чёрной кляксой. Создатель. Хозяин. Изуродованный евнух, вырастивший Ами как оружие и впрыснувший ненависть ей в кровь раньше, чем она научилась говорить. Она уверяла, что больше ему не принадлежит.

Я поверил.

Возможно, именно это оказалось самым унизительным. Не то, что она сбежала. Не фотография. Не понимающие взгляды солдат. Я, способный разломать чужой разум, не заглядывал в её голову, потому что она просила. Потому что однажды сказала: «Если ты хочешь получить правду, не воруй её. Спроси».

Я спросил.

Она лгала.

Стиснул край стола так, что металл прогнулся. Хотелось найти её прямо сейчас, швырнуть на колени и вскрыть сознание от затылка до лба. Вытянуть каждую тайну вместе с нервами. Показать маленькой дряни, чего стоило моё доверие и как дорого она заплатит за то, что заставила Шторма почувствовать себя человеком.

На подушке лежал её волос. Длинный, серебристый. Я поднял его и намотал на палец. Всего один эмоциональный след. Этого достаточно.

Закрыл глаза.

Энергия вошла в тонкую нить, скользнула по структуре, отыскивая хозяйку. Обычно чужая вещь начинала пульсировать воспоминаниями: образами, запахами, страхами. Я мог пройти по ним, как по натянутой струне, даже если цель находилась между мирами.

Волос остался мёртвым.

Ничего.

Я усилил давление. Серебристая нить впилась в кожу, перерезая палец. Кровь выступила вокруг неё алым кольцом.

Пустота.

Не отсутствие следа. Намеренно созданная пустота хамелеона – безупречно вычищенное пространство, в котором не оставалось ни любви, ни ненависти, ни страха. Ами не просто скрылась. Она заранее уничтожила все дороги, по которым я мог бы прийти.

– Умница, – прошептал я и сам не узнал своего голоса. – Какая же ты умница, маленькая сука.

Горло сжалось. Я продолжал давить, пока волос не вспыхнул между пальцами и не рассыпался пеплом. Вместе с ним исчез последний слабый запах.

Сел на кровать. Матрас прогнулся, и тело сразу вспомнило её вес рядом. Как она вставала на колени, склонялась надо мной, серебряные волосы падали на мою грудь, а сапфировые глаза насмешливо изучали лицо, когда я запрещал касаться. Как однажды всё-таки приложила ладонь к моей щеке и замерла, ожидая удара.

Я не ударил.

Это было моим признанием. Единственным, на которое оказался способен.

А она использовала мою слабость, чтобы забрать брата.

Под подушкой что-то хрустнуло. Я резко поднялся и сорвал наволочку. В шве белел узкий край бумаги. Лезвием распорол ткань, вытащил сложенную записку.

Одна строка. Её почерк.

«Не ищи меня, если хочешь вернуть брата живым».

Прочёл дважды. Трижды. Каждая буква впивалась в глаза раскалённым крюком.

Не просьба. Приказ.

Она знала, что я приду сюда. Знала, где буду искать. Знала даже, на какой стороне кровати подниму подушку, потому что сама приучила меня спать ближе к двери, а затем постепенно вытеснила на свою половину.

Бумага задрожала в пальцах.

– Шантажируешь меня моим братом, Ами? – Я засмеялся. Громко, запрокинув голову. Смех рвал глотку, переходил в хрип, но остановиться не получалось. В какой-то момент по щеке скользнуло что-то горячее. Я провёл пальцами и посмотрел на влагу с таким недоумением, будто она принадлежала чужому телу.

Слеза.

Всего одна. Жалкая, тошнотворная капля, которую я растёр по лицу окровавленной ладонью.

– Молодец, куколка. Ты заставила Шторма плакать. – Это унижение она тоже оплатит.

Первым порывом было сжечь записку. Вместо этого сложил её и убрал во внутренний карман формы – ближе к сердцу, которого, по моим утверждениям, у меня давно не существовало.

Дверь открылась. Лизард остался на пороге.

– Командир.

– Я занят.

– Нашли маршрут. Камеры вывели их к старому транспортному узлу. Дальше пусто.

– Блокировка?

– Снята личным кодом допуска. – Я поднял голову.

– Чьим? – Лизард молчал слишком долго. Этого хватило, чтобы холод снова поднялся вдоль позвоночника.

– Говори.

– Твоим, Шторм. – Комната качнулась. Стены приблизились и ударили меня разом со всех сторон. Мой код не хранился ни в одном устройстве. Его невозможно было украсть из базы или подсмотреть. Я передал его Ами сам – однажды ночью, когда она возвращалась с задания и не могла пройти через закрытую зону. Она спросила, доверяю ли я ей.

Я ответил кодом.

Теперь этим доверием открыли дорогу, по которой увели моего брата.

В памяти ожила та ночь с издевательской, почти осязаемой чёткостью. Ами вернулась раненой, со вспоротым боком и чужой кровью на серебряных волосах, но вместо того, чтобы позволить медикам приблизиться, заперлась в своей комнате. Я нашёл её на полу ванной. Она сидела среди осколков разбитого зеркала, обхватив колени, и впервые не меняла лицо, чтобы спрятать страх. Сапфировые глаза казались огромными на побелевшем лице, губы дрожали, хотя маленькая упрямая дрянь всё равно усмехнулась и спросила, пришёл ли я полюбоваться, как дохнут принцессы.

Я тогда опустился перед ней на колени. Не коснулся, разумеется. Положил рядом аптечку и приказал снять одежду. Она попыталась пошутить, но пальцы не слушались. Пришлось самому разрезать ткань на боку, промыть рану и сшить разорванное мясо. Всё это время Ами смотрела на мои руки – голые, без перчаток, – и молчала, будто понимала, что я отдаю ей гораздо больше, чем помощь.

Перед уходом она спросила, как вернуться через закрытый сектор, если подобное повторится.

«Вызови меня».

«А если ты не придёшь?»

Я разозлился. Не на неё – на саму возможность, что однажды она позовёт, а меня не окажется рядом. Продиктовал личный код и заставил повторить. Ами смотрела с непривычной серьёзностью.

«Ты понимаешь, что после этого я смогу пройти практически куда угодно?»

«Ты не посмеешь использовать его против меня».

«Почему?»

«Потому что принадлежишь мне».

Она усмехнулась и ничего не ответила. Теперь я понимал: уже тогда единственным, кто кому-то принадлежал, оказался я. Собственному самодовольству. Её сапфировым глазам. Редким мгновениям, когда рядом с Ами мои выжженные до черноты глаза переставали казаться двумя могилами на лице.

Я дал ей не комбинацию цифр. Я протянул женщине нож рукоятью вперёд, обнажил горло и поклялся, что она не ударит.

Она ударила туда, где плоть была тоньше всего.

– Заблокировать, – произнёс я.

– Уже.

– Поднять записи всех мёртвых зон, доступных по нему. Каждый вход. Каждый выход. За весь месяц. – Лизард кивнул, но не ушёл.

– Что ещё?

– Морт приказал через два часа передать операцию Зоричу. – Я медленно посмотрел на него.

– А ты слышал, чтобы я передавал свою женщину другому мужчине?

– Нет.

– Тогда через два часа у Зорича не останется операции, которую можно принять. – Поднялся, переступив через раздавленное платье. На пороге остановился и оглянулся на комнату. Она больше не пахла мной. Теперь здесь пахло только предательством – сладким, цветочным, с металлической нотой моей крови.

В уцелевшем зеркале напротив шкафа отразился мужчина с беспорядочно вьющимися чёрными волосами и лицом, красивым настолько неправильно, что эта красота сама походила на разновидность насилия. Лицо Николаса Мокану, только моложе и холоднее. Я всмотрелся в две абсолютно чёрные дыры на месте глаз и привычно испытал мрачное удовлетворение. Их я сделал сам. Выжег цвет, уничтожая самое явное сходство с отцом, пока боль не прожгла череп до затылка, а Фэй не закричала, увидев, что я натворил. Пусть его глаза могли синеть для семьи, мои не должны были больше меняться ни для кого.

Но рядом с Ами чернота иногда начинала болеть. Будто под выжженной оболочкой оставался цвет, который она видела и безжалостно пыталась вытащить наружу одним своим взглядом.

Теперь в зеркале не отражалось ничего, кроме двух могил.

Я закрыл дверь.

И впервые позволил себе произнести вслух то, что не мог сказать даже отцу:

– Дождись меня, Ами. Я обязательно приду. – Не обещание спасения.

Приговор.

Глава 4

Он снова солгал мне, глядя прямо в глаза.

Так привычно, почти нежно, будто не ложь вложил между нашими губами вместе с последним поцелуем, а ещё одно обещание вернуться. «Все живы». «Один час, малыш». «Я сам всё расскажу». Каждую фразу Николас произнёс тем низким, бархатным голосом, от которого когда-то у восемнадцатилетней девочки дрожали колени, а теперь у взрослой женщины начинали ныть старые шрамы.

Потому что я знала цену его спокойствию.

Когда глаза мужа становились белёсыми, когда из них исчезала синева, которую он оставил только для семьи, Ник переставал просить. Он начинал решать. За меня, за детей, за весь мир, слишком глупый, по его мнению, чтобы самостоятельно выбрать правильный способ умереть.

Я стояла посреди спальни, касаясь пальцами собственных губ, и чувствовала, как оставленный им поцелуй медленно превращается в ожог. Темнота раннего утра лежала на кровати, на смятых простынях, на моих рассыпавшихся по плечам тёмных волосах. Всего несколько минут назад здесь было тепло. Теперь комната напоминала склеп, из которого вынесли тело, но забыли убрать запах смерти.

«Ками».

Позвала дочь мысленно.

Ответа не было.

«Камилла».

Молчание. Не блок. Я бы почувствовала. Пустота, в которой мой зов летел вперёд и не встречал ничего, кроме собственного эха.

В груди затрещало. Сначала тихо, словно ломалась одна тонкая косточка. Потом ещё одна. Ещё. Я уже знала это ощущение – так начинался материнский ужас. Он никогда не приходил сразу. Он медленно сооружал внутри дыбу, привязывал к ней каждую клетку, а потом начинал крутить ворот, растягивая тело до тех пор, пока суставы не вылетали из впадин.

Все живы.

Ник сказал, что все живы.

Но не сказал, что все дома.

Я надела первое платье, попавшее под руку, не застегнула половину крючков на спине и вышла в коридор. Дом молчал. Охрана у лестницы отсутствовала. У входа в крыло Ярослава валялся разбитый коммуникатор одного из нейтралов, на стене остался кровавый след ладони.

Я не побежала. Когда тебе действительно страшно, ноги не слушаются. Они становятся чужими, тяжёлыми, словно к щиколоткам привязали тела всех, кого ты уже не сумела спасти.

Дверь комнаты Яра была распахнута.

Внутри стояла Ками. Босая, в тонкой домашней рубашке, с кровью на лице. Рядом – Зорич и двое солдат. Один держал голубой хрустальный меч Ярослава, завернув его в чёрную ткань.

Я посмотрела на пустую кровать.

Мир не рухнул. Это было бы слишком милосердно. Он остался на месте, продолжил вращаться, позволяя мне рассмотреть каждую деталь: брошенный носок, раскрытую книгу, зефирного скорпиона, прилипшего к перевёрнутой чашке. Вещи моего ребёнка существовали. Не было только самого ребёнка.

– Где Яр? – Ками закрыла рот ладонью. Её плечи дёрнулись, и этот ответ оказался страшнее любого слова.

– Где мой сын? – Я спросила громче. Стены дрогнули. По оконному стеклу побежали трещины, мебель оторвалась от пола. Моя сила проснулась вместе со мной и теперь искала, кого разорвать.

– Мама…

– Где. Ярослав. – Зорич выступил вперёд.

– Он покинул поместье около двух часов назад.

– С кем? – Ищейка замолчал. Ками всхлипнула.

– С Ами. – Имя ударило в солнечное сплетение. Я согнулась, не удержавшись, но не упала. Вцепилась пальцами в спинку кресла, и дерево застонало, крошась под ладонью.

Женщина Сэма. Та, рядом с которой мой сын впервые за годы начал возвращаться из собственной могилы. Девочка с сапфировыми глазами, слишком гордая, чтобы признать страх, и слишком искалеченная, чтобы поверить в свободу.

Она забрала Яра.

– Добровольно? – спросила я.

Зорич удивился.

– Что?

– Мой сын сопротивлялся? Его ранили? Усыпили? Подчинили?

– Следов борьбы нет. Камеры отключены. Охрана ничего не помнит.

– Значит, вы не знаете.

– Мама, она его тащила, – Ками протянула мне смятую фотографию. – Папа уже поднял Нейтралитет. Сэм тоже ищет.

Я посмотрела на снимок. Маленькая фигура Яра рядом с Ами. Его голова повёрнута назад. Он мог быть испуган. Мог смотреть, идёт ли кто-то следом. Мог просто услышать звук.

Одна фотография никогда не показывает правду. Я слишком хорошо это знала. В моей жизни было множество мгновений, которые со стороны выглядели преступлением Ника против меня. Иногда так и было. Иногда преступницей оказывалась я. А иногда мы оба спасали друг друга способом, который нормальный человек назвал бы безумием.

– Почему ты в крови? – Прикоснулась к лицу дочери. Она отшатнулась, а потом сама бросилась ко мне, вцепилась в плечи и заговорила быстро, захлёбываясь слезами.

– Я видела, мама. Я видела, как он разговаривает с зеркалом. Позвала Сэма, показала ему. Яр кланялся кому-то, дрался с кем-то, а Сэм сказал, что он играет. Я поверила. Нет, не поверила – я просто промолчала. Мне хотелось, чтобы Сэм оказался прав. Это я виновата. Я должна была сказать папе. Тебе. Я должна была войти и разбить это зеркало, вытащить Яра…

– Замолчи.

– Но я…

– Ты не виновата.

– Я видела! – Ками ударила себя кулаком в грудь. Ещё раз. Я перехватила запястье.

– А твой отец видит смерти ещё до того, как они происходят. Сэм читает чужие головы. Я чувствую боль каждого из вас. И всё равно мы ошибаемся. Сила не делает нас богами, принцесса. Она только даёт больше способов обвинять себя после. – Дочь прижалась ко мне, рыдая уже в голос. Я гладила её светлые волосы и смотрела на фотографию поверх её плеча.

– Она спасает его, – прошептала Ками.

– Почему ты так думаешь?

– Не знаю. Просто… Если зеркало исчезло, если Яр ушёл сам… Ами могла увидеть то, чего не увидели мы.

– Могла.

– Сэм её убьёт. – Вот это уже не предположение.

Я закрыла глаза. Представила своего старшего сына – невероятно красивого, черноволосого, с двумя выжженными чёрными безднами вместо глаз. Он сам лишил их цвета, чтобы не быть похожим на отца. Будто сходство жило в радужке, а не в том, как оба любили: до крови, до уничтожения, до желания разорвать любимое существо и спрятать каждый кусок внутри себя.

– Не убьёт, – сказала я.

– Ты уверена?

– Нет. – Я отпустила Ками и повернулась к Зоричу.

– Отведи меня к мужу.

– Госпожа Мокану, Глава приказал…

– Я не спрашивала, что приказал Глава. Отведи меня к Николасу, или я вскрою твоё сознание и найду его сама. – Ищейка выдержал мой взгляд несколько секунд. Потом протянул руку.

◆ ◆ ◆

Ник стоял над картой, когда я вошла. В кабинете находились Лизард, несколько командиров и Сэм. Муж поднял голову, увидел меня – и белёсая пустота его глаз мгновенно треснула синевой.

Только для семьи.

Как великодушно.

Я подошла и ударила его по лицу.

Не ладонью. Кулаком, вложив в движение столько силы, что голова Ника дёрнулась, а из рассечённой скулы брызнула кровь. Муж пошатнулся, упёрся ладонью в стол. В кабинете стало тихо.

– Вон, – произнёс Ник.

Никто не заставил повторять. Остались только мы, Сэм и Зорич у двери.

– Я сказал один час, – тихо напомнил муж, вытирая кровь большим пальцем.

– А твой час чем измеряется? Моими вырванными нервами или количеством лжи, которое ты успеваешь скормить мне за шестьдесят минут?

– Я собирался рассказать.

– После того как найдёшь тело? – Синие вихри в его глазах остановились.

– Не произноси это слово.

– Почему? Ты боишься слов, Ник? Ты, который не боится смерти, Высших и собственного безумия? Тело. Нашего. Сына. – Он оказался рядом и сжал мои плечи. Слишком сильно. Пальцы впились в кожу, но я не отступила.

– Я найду его.

– Ты уже потерял. – Лицо мужа исказилось так, будто я вспорола ему живот. Он выпустил меня, сделал шаг назад.

Больно? Хорошо. Мне тоже было больно. Иногда единственным способом разговаривать с Николасом оставалось вырезать слова на его мясе.

– Яр жив, – вмешался Сэм. – Я бы почувствовал смерть брата.

Я повернулась к нему.

Сын выглядел спокойно, но на правой ладони запеклась кровь, а из внутреннего кармана формы выступал край сложенной бумаги. Чёрные глаза не отражали света. Он сам превратил их в могилы, а теперь стоял передо мной такой похожий на Ника, что меня ломало от ужаса.

– Что ты нашёл?

– Она готовила побег. Забрала вещи, оружие, препараты. Использовала мой код доступа. – Последнюю фразу Сэм произнёс с мёртвым спокойствием. Только его пальцы сжались, разрывая уже повреждённую ладонь.

– Зачем?

– Очевидно, чтобы похитить Яра.

– Это не ответ.

– Для меня достаточный.

– Потому что ты уже вынес приговор?

– Потому что она предала меня! – Крик ударил по стенам. Сэм сам застыл, словно не ожидал услышать собственный голос. Ник повернул к нему голову, и я увидела в лице мужа то страшное понимание, которое может появиться только у человека, пережившего ту же боль.

– Тебя? – переспросила я. – Мы говорим о Ярославе или о том, что женщина посмела уйти от тебя?

– Она забрала моего брата!

– А ты говоришь о своём коде, своей постели и своём унижении. – Сэм приблизился. Его красота сейчас стала пугающей – точёные черты заострились, чёрные волосы упали на лоб, губы дрожали от сдерживаемого рыка.

– Ты её защищаешь?

– Я защищаю право узнать правду до того, как вы оба утопите её в крови.

– Она использовала ребёнка.

– Ты не знаешь этого.

– Зато знаю, что бывает, когда любовь лишает мозгов. Я видел. Всю жизнь смотрел, как он превращает тебя в жертву, а ты называешь это счастьем. – Ник рванулся к нему, но я встала между ними и упёрлась ладонью мужу в грудь.

– Не смей.

– Он говорит о тебе.

– Поэтому отвечу я. – Ник замер. Сердце под моей ладонью билось тяжело и зло. Я не смотрела на мужа. Только на сына.

– Продолжай, Сэм. Расскажи мне, какой жертвой я прожила свою жизнь.

– Мама… – Первое слово разорвало меня сильнее оскорблений. Он так редко называл меня мамой, что каждый раз это звучало как возвращение мёртвого ребёнка.

– Нет. Ты решил использовать мою боль, чтобы оправдать свою. Так продолжай.

– Я ненавижу его за то, что он сделал с тобой.

– Ложь. – Сэм вздрогнул.

– Что?

– Ты ненавидишь отца за то, что он сделал с тобой. И имеешь право. Но не смей прятать эту ненависть за моей спиной.

– Я видел, как ты умирала без него!

– А я видела, как умирал ты. Каждый раз, когда возвращался в пустую келью вместо дома. Каждый день рождения, на котором сидел у двери, чтобы уйти раньше появления отца. Я чувствовала, как ты выжигал собственные глаза, Сэм. Чувствовала твою боль, но ты не позволил мне прийти. Не он. Ты. – Сын побледнел. Чёрные глаза оставались сухими, зато из разорванной ладони кровь закапала на пол.

– Он заставил меня убить его.

– Да. – Ник за моей спиной перестал дышать.

– Марианна…

– Молчи, Ник. Хоть раз не влезай между мной и моим ребёнком. – Муж отступил. Я подошла к Сэму.

– Твой отец поступил чудовищно. Он использовал твою любовь ко мне и к нему. Он не имел права требовать прощения. Но это не даёт тебе права превращать каждую женщину в доказательство того, что любви не существует.

– Ами – предательница.

– Возможно.

– И ты просишь её пощадить?

– Я требую найти Яра и привести Ами живой.

– Даже если она причинила ему боль? – Перед глазами возник мой маленький сын. Я почувствовала, как под ногтями пробуждаются когти.

– Если она сознательно причинила ему боль, я сама вырву из неё сердце. Но сначала спрошу зачем.

– Какая трогательная последовательность, – процедил Сэм. – Сразу видно жену Николаса Мокану.

Я ударила его.

Сын мог уклониться. Не стал. Моя ладонь рассекла ему губу, кровь легла на невероятно красивое лицо алой полосой. Сэм медленно повернул голову обратно. В чёрных глазах ничего. А у меня по щекам текли слёзы.

– Ненавидишь меня? – спросила я.

– Никогда.

– Тогда перестань делать меня оружием против отца. – Его губы дрогнули.