Читать книгу "Черные вороны 14. Смерть в его глазах"

Я потребовал доставить Дарину живой и учитывать беременность в каждом движении: не бросать на землю, не бить в корпус, не давить на живот; после захвата – медик и акушерский осмотр.

Лис заметил, что суд без подсудимой потеряет выразительность. Я вжал ладонь в стол. – Не передёргивай. Живой и без повреждений. Он заверил: его люди умеют обращаться с пленными. Перед глазами возник мертвец у допросного стола.

– Сегодня я видел, как именно.

– Поэтому ты убил человека?

– Поэтому следующий, кто нарушит приказ, умрёт медленнее.

Лис прищурился и напомнил, что приказ я ещё не отдал. Я закрыл папку. В груди билось что-то тяжёлое, бешеное, не согласное ни с бумагами, ни с памятью, ни с моей собственной ненавистью. Если Дарина предала, я заставлю её смотреть мне в глаза, когда буду произносить приговор. Если нет – тот, кто подделал её вину, пожалеет, что не умер до моего возвращения. Я велел готовить публичный процесс. Лис улыбнулся.

– Я знал, что ты выберешь правильно.

Я остановил его: ещё не закончил. Он замолчал.

– Дарину берут мои люди. Доставляют непосредственно ко мне. Допрос провожу я. Никто не касается её, не разговаривает с ней и не входит в помещение без моего разрешения.

Лис назвал её обвиняемой, не моей собственностью. Я ответил: именно поэтому распоряжение должно его устраивать. Он прищурился. – Ты защищаешь её.

– Я сохраняю главную свидетельницу.

– Свидетельницу собственного предательства?

Он включил запись. На экране Дарина сидела напротив Андрея в полутёмной комнате и говорила о моём устранении. Звук пропадал, между фразами были помехи. Андрей накрыл её руку своей, и я почувствовал обычную ревность мужчины, которому недавно показали новую версию всего брака. Образ и желание оторвать ему пальцы говорили лишь о ревности, которую Захарский научился поворачивать против меня. Я спросил, когда сделана запись. Лис ответил: за два дня до взрыва. На вопрос о полной версии Лис пожал плечами: исходник повреждён.

– Удобно. – Я провёл ногтем по стыку кадров, где звук становился слишком чистым.

По его словам, фрагмента хватало.

– Для суда, который ты уже назначил, достаточно и фотографии виселицы.

Лис остановил кадр на лице Дарины. Я смотрел на её глаза. Человек может сдержать слова, жесты, даже слёзы, но не взгляд в секунду, когда произносит имя того, кого ненавидит. В её взгляде не было ненависти. Там была боль такой глубины, что мне захотелось отвернуться.

Лис заметил, что я ищу Дарине оправдание. Я не убрал палец с изображения её замершего лица, не давая закрыть запись. – Я ищу начало разговора.

Он возразил: начало не изменит фразу об устранении. – Зато может изменить, кого она собиралась устранить: меня, угрозу мне или человека, которого вы сделали из меня. Слова вырвались сами. В комнате стало холодно. Лис медленно закрыл ноутбук.

– Осторожнее, Максим. Сомнение – первый симптом возвращения зависимости.

– А слепая вера – последний симптом идиотизма.

Лис развёл руками. – Поэтому нужен публичный суд. Там предъявят документы, свидетелей, записи. Там Дарина сможет объясниться.

– Перед толпой, которой ты заранее раздашь нужные ответы.

– Перед законом.

– Закон, который держишь за горло ты, называется заложником.

Лис улыбнулся и откинулся в кресле, будто моё сопротивление тоже было заранее занесено в его папку. Не отводя взгляда, я молча закрыл документы и подвинул их к нему. Пусть считает, что я принял его правила. Мне нужен был человек, который слишком уверен, что уже меня победил.

Я подошёл вплотную. Лис был ниже, тоньше, физически слабее, но смотрел спокойно. Он привык считать, что знание делает его неуязвимым. Люди часто путают осведомлённость с бессмертием.

– Запомни формулировку, – произнёс я. – Если хоть один человек прикоснётся к Дарине без моего приказа, отвечать будешь ты.

– Даже если она окажет сопротивление?

Я упёрся ладонями в стол. – Особенно тогда.

– Даже если попытается сбежать?

– Пусть попробует.

Мне вдруг почудился женский смех – низкий, тёплый, беззастенчивый. «Ты никогда не умел просить, Максим. Только запирать двери и надеяться, что я сама догадаюсь остаться». Я не знал, было ли это воспоминание или ещё одна заноза, вбитая Вороновыми в мой мозг. Но голос оказался таким живым, что на секунду пересохло в горле. Лис наблюдал слишком внимательно.

– Что-то вспомнил?

– Да. Почему не люблю повторять приказы.

Я вызвал начальника группы захвата. Мужчина вошёл и застыл по стойке смирно.

– Дарину Воронову взять сегодня. Она на шестом месяце, поэтому её не бросать, не бить в живот и грудь, не связывать за спиной и не давить на шею. Обыск проводит женщина. Медик с кислородом и акушерским комплектом едет в головной машине. Оружие применять только против вооружённого сопровождения. Таю и пятилетнего Марка доставить живыми и содержать вместе.

– Если окажется вооружена – обезоружить.

Начальник группы не отступил. – Если окажет сопротивление?

– Терпеть.

– Командир, это может стоить людям жизней.

– Тогда возьми тех, чьи жизни стоят дешевле неповиновения.

Мужчина сглотнул и ответил: «Так точно». Я добавил: тот, кто оставит на Дарине хотя бы синяк, получит такой же – на каждом квадратном сантиметре тела. Начальник вышел. Лис тихо захлопал. – Впечатляет. Осталось назвать это заботой.

– Назови как хочешь. Только не перепутай с разрешением.

Я остался один. На столе лежали два приговора: отрицательный анализ Якова и фотографии Дарины. Бумаги убеждали, что они чужие. Привычные образы и реакции ничего не подтверждали. Зато лабораторное заключение называло Дарину биологической матерью, а решение об усыновлении – приёмной; это означало: кто-то рассчитывал, что я не стану читать дальше строки, которая режет сильнее.

Я взял снимок Дарины. Её холодные светло-голубые глаза смотрели мимо камеры, лицо было спокойным и опасно прекрасным. Мне хотелось заставить её посмотреть на меня и тут же спросить себя, не было ли даже это желание подложено мне чужими словами.

– Ты предала меня? – спросил я у фотографии.

Ответа не было. Но когда через несколько минут по рации сообщили, что группа обнаружила Дарину и начинает захват, я встал так резко, что кресло опрокинулось. Разум требовал суда. Я пошёл увидеть своими глазами, как выполнят мой приказ. Это была единственная причина, которую я согласился назвать. Но машина шла быстрее разрешённого, а каждая минута уже казалась расстоянием между живым свидетелем и трупом.

Глава 3

Они пришли на рассвете, когда темнота уже начала сереть, но утро ещё не решилось назвать себя утром, словно даже день боялся смотреть на то, что осталось от нашего убежища после ночного обстрела. В подвале пахло кровью, мокрой одеждой и йодом; раненые стонали сквозь зубы, дети спали прямо на полу, сбившись вокруг женщин в один дрожащий живой комок, а я стояла у узкого окна и смотрела, как по разбитой дороге бесшумно ползут чёрные машины. Они двигались медленно, уверенно, без фар – так приезжают не воевать, а забирать то, что уже считают своим.

На шестом месяце тело не прощало мне бессонных ночей. От анемии звенело в ушах, давление скакало, а девочка под сердцем то затихала на несколько мучительных часов, то начинала толкаться от каждого взрыва. Врач запретила мне бегать, падать и таскать тяжести. В нашей жизни это звучало не как назначение, а как плохая шутка.

Накануне я сама застегнула на Тае куртку. Под тканью давно остался лишь бледный рубец; после долгих переходов он иногда тянул, но тринадцатилетняя дочь двигалась быстро и сердито отмахивалась от любой помощи. Марк спал рядом, вцепившись в её рукав пятилетними пальцами. Я не будила его, только убрала со лба тёмную прядь. Он был так похож на отца, что иногда я не могла смотреть без боли.

От Якова и Глеба не было вестей с полуночи. Они должны были передать ложные координаты и вернуться через коллектор. Теперь тишина заполняла все варианты сразу: разбитый телефон, заваленный выход, плен. Я не позволила себе дописать последний вариант.

Когда в окне появились машины, дочь внутри замерла. Я отошла от стекла, выпила несколько глотков воды и приняла назначенную таблетку железа. Она не могла вернуть силы за минуту; это было всего лишь упрямое соблюдение режима в жизни, где любой порядок давно рассыпался. Если мне придётся выйти к ним, я выйду на ногах, а не в виде тела, которое придётся выносить. Это была не храбрость. Просто у моих детей осталось слишком мало взрослых, и я не имела права умереть эффектно.

– Сколько? – спросил Андрей за моей спиной.

– Пять машин. Может, шесть. Последняя осталась за поворотом.

Он выругался, коротко и бесцветно, нажал на защёлку магазина, хотя мы оба знали: патронов не хватит даже для красивой смерти. В соседнем отсеке без наркоза вытаскивали осколок, а снаружи люди моего мужа замыкали кольцо. Ещё два месяца назад я верила, что Максим ведёт свою войну ради нас. После облав, голода и его молчания я уже не знала, осталось ли в нём хоть что-то от мужчины, которому я доверила жизнь наших детей.

– Уводим детей через тоннель, – сказал Андрей. – Стефан встретит у северного выхода. Тая поведёт Марка, врач пойдёт сразу за ними. Если малыш устанет, его понесут. – Он не добавил, что дочь снова откажется от помощи. Это мы оба знали без инструкций.

– Тоннель простреливается.

– Тогда прикроем.

– Чем? Нашей семейной гордостью? Она, конечно, огромная, но пули пока не останавливает.

Он схватил меня за плечи и развернул. Лицо брата было серым от бессонницы, на скуле темнела засохшая кровь, в глазах горело то знакомое бешенство, которым мужчины нашей семьи заменяли страх.

– Даже не думай, Дарина.

– Я ещё ничего не сказала.

– Ты уже попрощалась с комнатой взглядом.

Я усмехнулась, хотя губы не слушались.

– Ненавижу, когда ты становишься наблюдательным в самый неподходящий момент.

– А я ненавижу, когда ты называешь самоубийство стратегией.

За стеной ударил усиленный динамиком голос:

– Дарина Воронова! Выходите одна, без оружия. В случае сопротивления здание будет зачищено.

В подвале проснулись дети. Сначала один плач, потом второй – и через несколько секунд помещение наполнилось всхлипами, шёпотом, молитвами. Маленькая девочка в чужой мужской куртке подняла на меня огромные глаза и спросила у матери, пришли ли плохие. Женщина прижала её к себе и солгала, что всё будет хорошо. От этой беспомощной лжи меня вывернуло до ледяных мурашек вдоль позвоночника. Я слишком хорошо знала цену взрослого обещания, данного ребёнку в минуту ужаса: оно потом всю жизнь гниёт внутри, если взрослый не сумел его выполнить.

Я сняла пистолет с пояса и положила на стол. Пояс давил на низ живота, и малышка стала двигаться чаще. Я положила обе ладони на округлившуюся кожу, дождалась ответного толчка и только тогда повернулась к двери.

– Нет, – повторил Андрей.

– Здесь двадцать семь раненых. Девять детей. Два врача. Если начнётся штурм, они погибнут первыми.

– А если ты выйдешь, погибнешь ты.

– Зато не первой. Уже неплохое повышение в должности.

Он ударил ладонью по столу так, что подпрыгнули пузырьки с лекарствами.

– Хватит прятаться за сарказмом! Ты хочешь к нему. Даже сейчас. Даже после того, как он назвал тебя предательницей и назначил публичную казнь, ты всё равно ищешь повод оказаться рядом!

Слова впились под рёбра, вывернули наружу то, что я пыталась удержать внутри. Да, хотела. Хотела увидеть его так мучительно, что пересыхало в горле и мышцы сводило от невозможности прикоснуться. Хотела убедиться, что за холодным лицом ещё живёт мой Максим, а если не живёт – похоронить его собственными руками. Но снаружи стояли не мои желания. Там стояли вооружённые люди, а за моей спиной плакали дети.

– Я ищу повод оставить вас живыми, – сказала я тихо. – Если ради этого придётся снова встать перед ним на колени, я встану.

– Он не заслуживает твоих коленей.

– Это не награда ему, Андрей. Это цена за них.

Я кивнула на подвал. Брат посмотрел туда, и лицо его дрогнуло. На полу лежал мальчик с перевязанным животом, рядом мать держала пакет с кровью выше его головы и шептала сказку, путая слова. Врач, не поднимая глаз, продолжал работать. В эту минуту мы оба поняли: выбора не было. Иногда выбор – просто красивое слово, которым люди прикрывают момент, когда приходится решить, какую часть себя отрезать первой.

– Потребуй Максима, – произнёс Андрей. – Не говори больше ни с кем.

– Именно это я и собираюсь сделать.

– И если они тронут тебя…

Я сжала пальцы на вороте куртки. – Ты ничего не сделаешь. Выведешь людей через тоннель, когда весь их отряд соберётся у фасада.

– Я не оставлю тебя.

– Оставишь. Потому что, если ты погубишь детей ради сестры, я выживу назло и буду напоминать тебе об этом каждое утро.

Он смотрел на меня долго, ненавидя за правоту, за прошлое, за Максима, за эту вечную привычку превращать собственное тело в щит. Потом прижал лоб к моему и зажмурился.

– Ты не железная.

– Знаю.

– Тогда почему каждый раз позволяешь им прощупывать, когда сломаешься?

– Потому что однажды они устанут раньше меня.

Я обняла его крепко, почти болезненно, вдохнула запах пороха и родной кожи, а затем отстранилась, прежде чем слёзы успели сделать меня слабее. Взяла белый медицинский бинт, обмотала вокруг запястья и вышла из подвала с поднятыми руками.

Холод ударил в лицо. Во дворе лежал тонкий снег, истоптанный тяжёлыми ботинками; на крышах соседних домов чернели стрелки, лазерные точки скользнули по груди и остановились на сердце. Я шла медленно, чувствуя каждый взгляд, каждый ствол, каждую трещину в земле. Впереди стояли люди в чёрной форме без знаков различия. Максима среди них не было.

– Оружие? – спросил командир группы.

– Осталось внутри вместе с моим желанием сотрудничать.

– Руки за голову.

– Я вышла добровольно. Не путайте пленницу с подарком.

Он подошёл ближе, высокий, бритый наголо, с маленькими бесцветными глазами. На бронежилете мигал красный огонёк. Значит, Лис смотрел. Возможно, Максим тоже. От этой мысли сердце ударилось о рёбра так, что стало больно дышать.

– Где Вороновы? – спросил он.

– Перед вами одна.

– Где остальные?

– Если вы не умеете считать, публичный суд получится особенно убедительным.

Его рот дёрнулся. Он схватил меня за запястье и резко заломил руку. Боль прошила плечо, но я не издала ни звука.

– Мне нужен Максим, – сказала я.

– Командир не разговаривает с террористами.

Я подняла подбородок. – Передайте командиру, что его жена вышла к нему без оружия.

– Бывшая жена.

– Попробуйте объяснить это ему, когда он вспомнит.

Он передал сканер женщине из группы. Та надела перчатки, провела прибором вдоль рук, спины и ног, не приближая его к животу, и спросила, чувствую ли я движения ребёнка. Я ответила, что да, крови нет, но низ живота тянет от бессонной ночи. Медик посмотрела на старшего группы так, будто заранее запоминала лицо человека, которого придётся останавливать.

– Внутри дети и раненые, – сказала я. – Я остаюсь у вас. Вы даёте им коридор.

– Условия ставит тот, у кого власть.

– Ошибаетесь. Условия ставит тот, кто знает, насколько сильно вы боитесь оставить меня мёртвой до суда.

Его взгляд метнулся к красному огоньку на броне. Попала. Максим приказал доставить меня живой, и этот приказ держал их за горло лучше любого оружия.

– Коридор будет, – процедил командир. – Если назовёшь северное убежище.

– Не знаю такого.

– Назовёшь.

Меня посадили на колени прямо в снег, но медик успела подложить под них свёрнутую куртку. Мягкие ремни застегнули на запястьях спереди. Старший ударил меня тыльной стороной ладони по лицу. Губа лопнула о зубы, но ладони остались перед дочерью, а ноги – подо мной.

Из разбитого окна донёсся детский плач. Совсем близко, тонко, надломленно. Один из стрелков вскинул автомат. Я не могла позволить себе бросок: большой живот делал равновесие слишком хрупким. Поэтому выпрямилась на коленях и подняла связанные руки между стволом и окном. На секунду стрелок потерял линию огня и замер.

– Там ребёнок! – крикнула я. – Опусти оружие!

Охранник схватил меня за плечи и дёрнул от стрелка. Я покачнулась, но медик подставила плечо и не дала мне упасть. Никто не прикоснулся к животу, однако от резкого движения внутри потянуло болью. Я закрыла живот связанными руками и продолжала смотреть на автомат, пока мужчина не опустил ствол.

– Здесь нет боевиков, – выговорила я в снег. – Только раненые. Хотите показать, какие вы герои, – начните с пятилетних.

Ладонь на плече сжалась сильнее.

– У тебя отвратительная привычка говорить лишнее.

– А у вас удобная привычка называть приказом всё, за что нормальному человеку было бы стыдно.

Командир знаком велел поднять меня. Меня дёрнули за связанные руки так резко, что плечевые суставы обожгло. Перед глазами плавали чёрные пятна, кровь стекала с губы на подбородок, но я успела увидеть: возле дальней стены мелькнула тень Андрея. Он не ушёл. Стоял там, где его могли убить одним выстрелом, и ждал, пока я куплю остальным ещё несколько минут. Я едва заметно качнула головой. Он ответил взглядом, полным такой боли, будто это на колени поставили меня, а позвоночник медленно ломали ему.

– Пусть выходят, – сказала я командиру. – Раненые и дети. Вы получите меня и пустое здание.

– Я получу тебя, здание и имена.

– Удивительно. Столько вооружённых мужчин понадобилось, чтобы торговаться с одной безоружной женщиной.

– Слабовато, – прошептала я. – У вас собеседования по жалости проводят?

Он снова ударил меня по лицу. Из разбитой губы снова пошла кровь. Я не убрала рук с живота.

– Где семья?

– У вас удивительно бедный словарный запас.

Командир присел передо мной.

– Твой Максим мёртв. Осталось тело, которое подписало тебе приговор. Кого ты защищаешь?

– Людей от таких, как ты.

– Он сам приказал судить тебя.

– Тогда пусть сам и спрашивает.

Командир подошёл и схватил меня за подбородок, разворачивая лицо к объективу на своей броне. Большой палец вдавил разбитую губу в зубы. Я сидела на свёрнутой куртке, держа связанные руки перед животом, и не дала ему увидеть ни одной попытки отстраниться.

– Где остальные Вороновы?

– Спросите у того, кто писал вам второй приказ.

Его пальцы сжались на челюсти. Медик шагнула к нам, но один из бойцов заступил ей дорогу. Тогда она подняла переносной тонометр и развернула к командиру дисплей. Манжету она успела застегнуть на моём плече до его подхода.

– У неё поднялось давление и тянет живот, – предупредила медик. – Если вам нужна живая беременная женщина, прекратите играть на публику.

– Обычный приказ я знаю, – ответил он. – Но есть второй. Её муж должен увидеть, как она боится.

Лис. Он не назвал имени, но я знала, кому понадобилось не просто взять меня, а сделать захват публичным приговором Максиму. Я смотрела прямо в объектив, а командир перенёс хватку на моё плечо и тряхнул так, что зубы щёлкнули.

– Боишься? – спросил он, поворачиваясь к красному огоньку. – Скажи ему, как сильно.

Я хотела ответить, что пятнадцать лет с Максимом были страшнее любой чёрной формы. Но детский плач за спиной, переливчатая рябь перед глазами, чужие пальцы на лице и мысль о детях в плену сомкнулись в один глухой удар. Я открыла рот и не услышала собственного голоса. Воздух проходил свободно, губы двигались, но слова оставались внутри.

Я попробовала ещё раз и выдавила только тихий выдох. Командир нахмурился, снова потряс за плечо, и медик громко повторила цифры давления. Он замахнулся для новой пощёчины, но визг тормозов заставил всех обернуться. Чёрный внедорожник остановился поперёк двора, дверь распахнулась ещё до полной остановки. Максим вышел быстро – высокий, широкоплечий, с короткими тёмными волосами и ледяными синими глазами. На резком повороте его ладонь на миг легла на давно заживший рубец от ножа Вольского, затем вернулась к оружию.

– Убрал руки. Сейчас.

Командир обернулся. Максим ударил его кулаком под ухо. Мужчина рухнул на одно колено, а Максим сразу отступил, не полез в драку и навёл пистолет ему в лицо.

– Кто дал второй приказ?

Мужчина сплюнул кровь на снег.

– Спросите своего друга.

Максим поднял пистолет выше. Я покачала головой. Не ради мучителя – ради раненых, которых ещё вывозили из тоннеля. Выстрел мог превратить их коридор в новый штурм. Он понял мою просьбу, опустил ствол и приказал взять командира под арест.

Люди подчинились не сразу. В этой короткой задержке я увидела всё, что Лис успел сделать с армией мужа: вместо Максима бойцы смотрели друг на друга, угадывая, чей приказ переживёт следующий час. Максим не разоружился. Он лишь медленно перевёл ствол с арестованного на старшего охраны. Тот первым убрал руку от кобуры и кивнул остальным.

– Это последняя секунда, которую я потратил на уговоры. Заковать его. Устройство с брони снять, запись скопировать при двух свидетелях. Исходник опечатать.

Двое наконец схватили командира за руки. Тот ещё пытался говорить о допустимом давлении, но Максим уже отвернулся. Вся ярость ушла из его лица, когда он увидел: я дышу ровно, однако не могу произнести ни звука. Он присел передо мной, оставив между нами расстояние.

– Скажи что-нибудь.

Я сложила губами его имя. Получился только беззвучный выдох. В синих глазах на секунду открылся такой ужас, что я почти узнала прежнего мужа. Потом он закрыл его привычным приказом:

– Медик. Сначала она и ребёнок. Остальное потом.

Медик опустилась рядом, взяла меня за запястье и задала три коротких вопроса: кровь, резкая боль, движение дочери. Я ответила жестами. Максим следил не за прибором – за моими пальцами, словно каждый ответ решал, позволит ли он мне уехать живой.

– Голос вернётся? – спросил он.

– Она дышит сама, – ответила медик. – Голос пропал после потрясения. Сейчас нужны покой, наблюдение за давлением и ребёнком. Перевозить лёжа на левом боку.

Я потянулась к полам его пальто и сжала ткань. Не просила спасать меня и не благодарила. Просто не позволила снова уйти к экрану, пока врач готовила носилки. Максим посмотрел на мою руку, затем на живот, где под курткой прошёл отчётливый толчок. Освободиться он мог одним движением, но остался рядом.

Медик потребовала носилки. Меня не стали поднимать на руки: помогли лечь на левый бок, укрыли и зафиксировали ремнями выше и ниже живота. Максим положил ладонь между моей головой и жёстким краем. Он много раз помогал грузить раненых и машинально выполнил знакомую процедуру. Но кричать было нечем.

– Не воображай, что я тебя спасаю, – произнёс он, не глядя на меня. Каждое слово было холоднее снега. – Ты нужна для суда.

Я подняла руку и коснулась его щеки. Максим вздрогнул так едва заметно, что никто другой не увидел бы. Я увидела. Всегда видела. Он перехватил моё запястье и отвёл ладонь.

– Не путай право собственности с жалостью.

Если бы голос остался, я бы рассмеялась ему в лицо. Спросила бы, с каких пор право собственности заставляет мужчину идти рядом с носилками и следить за каждым вдохом. Но вместо слов из горла вышел только беззвучный выдох.

Когда носилки подняли, по рации доложили: последний раненый вышел из тоннеля. В следующей фразе говорилось, что северная группа перехвачена, двое несовершеннолетних задержаны без повреждений, а Радич ушёл в старый коллектор и не вышел на связь. Двое несовершеннолетних. Тая и Марк. Я вцепилась в ремень на носилках, а Максим положил ладонь мне на плечо, не приближаясь к животу. Раненые успели. Мои дети – нет. Одно спасение и одна катастрофа уместились в трёх коротких строках рации.

– Дети живы, – сказал Максим и повторил их имена, будто знал: слова «двое несовершеннолетних» мне не хватит. – Тая и Марк. Их не разделят. Раненых из убежища выпустили. – После этого он уже обратился к медику: – Займитесь ею. Мне доложите до отъезда.

Он не назвал меня женой. Просто шёл рядом с носилками и на каждой кочке подставлял ладонь между моим затылком и жёстким краем. Смотрел на живот, потом на моё лицо, снова на живот. Мёртвый так не смотрел. И чужой – тоже.

Я коснулась двумя пальцами его запястья, потом своей груди. Этим жестом мы когда-то просили друг друга замедлить дыхание, пока Тая лежала в больнице. Максим понял и сразу сказал медику не заставлять меня говорить до осмотра. Только тогда он побледнел.

Двери машины закрылись. Мой голос исчезал, дети были в плену, Яша и Глеб пропали на операции, Стефан не вышел из коллектора. Но за спиной скрипели колёса носилок: двадцать семь раненых получили купленный мной коридор. Эта правда была единственным, что я могла взять с собой.

Глава 4

Я проснулась от ровного частого стука. Не дверь и не шаги охраны – сердце моей дочери билось из маленького динамика у живота. Этот звук удержал меня в настоящем раньше, чем вернулись двор, снег под коленями и лицо мужчины, которого у меня уже дважды отнимали живым.

Врач водила датчиком по гелю, а я слушала то, что не могли подделать ни Лис, ни Громов: сердце дочери не сбивалось, когда я поворачивалась. Боли в животе не было. Когда малышка толкнула датчик, я впервые после двора выдохнула до конца.

Голос не вернулся. Я могла дышать, глотать, беззвучно шевелить губами. Но стоило попытаться вытолкнуть хоть слог, как перед глазами вставали чужие пальцы на подбородке и снег под коленями. Вместо звука из горла выходил воздух.

– Не заставляйте себя говорить, – сказала врач. – Пишите и дышите как дышится. Я буду рядом.

Я написала на планшете одно слово: «Дети». Врач протянула короткую сводку. Тая и Марк были вместе. Яков – в медицинском блоке. Глеб жив и получает помощь. Я провела пальцем по каждому имени. Жив. Жива. Живы. Только после этого мои плечи опустились.

Четыре короткие строки вернули мне способность сидеть. Я попросила показать всех, но врач покачала головой: доступ к трансляциям выдавал командир. Тогда я написала имена на отдельном листе – Яков, Тая, Марк, Глеб – и ниже добавила: «дочь». Никому не позволю снова превратить их в номера палат и строки в чужом приказе.

Врач поставила раствор с железом, оставила воду и кнопку вызова. Перед уходом она убедилась, что я сама могу дойти до ванной, и приказала не запирать дверь. В зеркале меня встретило бледное лицо, разбитая губа и спутанные тёмные волосы. Большой живот почти касался края раковины. Я умылась, медленно, потому что пальцы дрожали, и вернулась к кровати прежде, чем слабость успела победить упрямство.

На тумбе под прозрачным колпаком мигал красный огонёк. Я повернула к нему блокнот: «Меня зовут Дарина Воронова. Мои дети живы. Я тоже жива». Им могли принадлежать дверь, невидимый наблюдатель и расписание лекарств. Имя оставалось моим.

Дверь открылась без стука. Максим вошёл один, с чёрной папкой под мышкой. Закрыл дверь, повернул ключ и остановился у медицинской карты, не приближаясь ко мне. Палец задержался на сроке беременности, потом на цифрах сердцебиения. Когда он наклонился к монитору, давно заживший рубец заставил его чуть медленнее повернуться.

Малышка толкнулась. Ткань рубашки дрогнула у меня под ладонью, и Максим увидел движение. На миг его лицо стало совершенно пустым, будто все заготовленные обвинения разом потеряли слова. Потом он положил папку на стол и нажал кнопку связи.

– Она выдержит разговор? – спросил Максим, не глядя на меня.

– Недолго и только письменно, – ответила врач. – Если ей закружится голова, заболит живот или ребёнок надолго затихнет, на этом всё.

Максим хотел сказать, что понял, но врач перебила его ещё до первого слова: ограничения были не советом. Он взглянул на часы, поставил на стол таймер и оставил кнопку вызова в пределах моей руки. Каждое движение выглядело служебным, однако прежний Максим тоже всегда прятал заботу в порядок действий. Я написала: «Покажи детей». Он не ответил. Я подчеркнула слово дважды и подвинула блокнот к краю стола.

– Это допрос, а не свидание.

«Тогда задавай вопросы стене».

Его челюсть напряглась. Мы смотрели друг на друга через чёрную папку, пока Максим не выругался едва слышно и не достал телефон. Ничего не объяснив, он открыл связь с детской комнатой.

Тая сидела на кровати прямо, а Марк строил из кусочков хлеба длинную машину. Заметив нашу связь, дочь сразу заслонила брата плечом. На столе стояли вода, еда и детские лекарства; окон в комнате не было. Я прижала ладонь ко рту и подняла второй лист с их именами.

Тая прочитала по губам моё «люблю». Ответила двумя поднятыми пальцами – они вместе, – затем положила ладонь Марку на голову. Он улыбнулся мне, не понимая, почему я плачу. Потом поднял сложенную из хлебных корок машину и повёз её по столу, упрямо изображая мотор. Тая что-то тихо сказала ему, не поворачивая головы, и он послушно сел ближе. Я знала это движение: она уже решила, что отвечает за брата, пока взрослые ломают мир вокруг них. Хотелось приказать ей перестать быть старшей хотя бы на час, вернуть себе тринадцать лет, но голоса не было. Я показала сначала на неё, потом на Марка и прижала кулак к сердцу. Тая поняла. Подбородок дрогнул, но она не заплакала. Только подтянула к брату стакан воды и показала мне обе его ладони, затем свои: крови нет, пальцы целы. Марк наклонился к экрану, весь в крошках, и уже открыл рот. Максим оборвал связь раньше, чем мальчик успел спросить, когда я вернусь.

– Яков и Глеб в медицинском блоке. Оба живы, – произнёс он. – Остальное после разговора.

Я записала это рядом с именами, чтобы не позволить страху переписать его слова позже. Максим наблюдал, как я вывожу каждую букву, и только потом оглядел комнату: мягкая кровать, вода, отдельная ванная, запертая дверь без внутренней ручки и красный огонёк под потолком.

– Общая палата не подходит для отдельного допроса. Здесь тебя никто не побеспокоит.

«Кроме тебя».

Он понял без голоса и сухо усмехнулся.

– Меня ты должна бояться сильнее остальных.

Я покачала головой. Это разозлило его сильнее оскорбления. Он придвинул стул, сел напротив и велел попытаться сказать хоть слово. Я открыла рот; воздух прошёл свободно, но имя осталось беззвучным. Ни боли, ни хрипа – только предательская тишина. На повторное требование я показала ему средний палец.

– Вот это уже больше похоже на тебя.

Максим поднялся, но остановился на расстоянии вытянутой руки. Между нами были капельница, заметный живот и годы, в течение которых я разговаривала с закрытым гробом. Его взгляд задержался на разбитой губе, затем на моём лице. Я знала этот способ смотреть: сначала оценить повреждения, затем найти виновного. Только теперь виновной он считал меня.

Он потянулся, остановил руку в нескольких сантиметрах от подбородка и спросил разрешения одним коротким движением бровей. Я кивнула. Два пальца едва коснулись кожи у скулы; ни давления, ни попытки удержать. Всё равно меня пробрала дрожь – от знакомого запаха, от тепла ладони, от ярости на собственную память.