Читать книгу "Черные вороны 14. Смерть в его глазах"

– Боишься? – спросил он.

Я кивнула и указала на его грудь. Под чёрной тканью сердце билось чаще, чем должно было у спокойного следователя. Максим понял, отступил и сцепил руки за спиной, будто только так мог удержать их при себе.

– Шестой месяц, – сказал он, глядя на живот. – Мне сказали, ребёнок не мой.

Я написала: «Наша дочь». Малышка снова толкнулась, подтверждая лишь собственное существование. Максим закрыл глаза на одно короткое мгновение, потом отодвинул стул, положил между нами чёрную папку и вернулся к человеку, которым его сделали. Желание не исчезло – оно просто осталось по другую сторону границы, которую сейчас нельзя было переступать ни одному из нас.

Максим выпрямился. Таймер уже отсчитывал разрешённое врачом время. Между нами осталось всё, что нельзя было пересечь одним знакомым прикосновением: запертая дверь, чужие приказы, годы у пустой могилы и дочь, которую он пока соглашался видеть лишь строкой в карте.

Я положила ладонь на живот, дождалась, пока дрожь утихнет, и взяла ручку. Если Максим хотел разговора с обвиняемой, он его получит. Но отвечать ему будет женщина, которая помнила каждую цену его отсутствия. Горечь поднялась к горлу. Даже на расстоянии вытянутой руки он заставлял меня чувствовать близость, которую тут же объявлял ошибкой. Я отвернулась, но он успел заметить влагу в глазах.

– Жалость к себе плохо сочетается с ролью мученицы.

Я схватила стакан со стола и швырнула в стену. Стекло разлетелось возле его плеча.

– Темперамент на месте, – сухо заметил он. – Жаль, совесть отсутствует.

Максим раскрыл папку. На стол легли фотографии: я возле разрушенного штаба, рядом Андрей; я сажусь в машину Стефана Радича; я в коридоре незадолго до взрыва. Следом – распечатки переводов, копии сообщений, протокол с моей якобы подписью.

– Ты передала Вороновым маршрут операции. Через час погибли мои люди.

Я потянулась к бумагам. На одном снимке дата была неверной. На другом тень падала в сторону, невозможную для указанного времени. Я ткнула в несостыковку.

– Монтаж? – спросил Максим. – Предсказуемо.

Я показала на стол, требуя ручку. Он дал её вместе с чистым листом. Пальцы дрожали. Я написала: «Я приехала предупредить тебя. Сообщение отправлено с моего телефона после того, как Андрей забрал его. Посмотри полную запись». Максим прочитал, и лицо его осталось неподвижным.

– Андрей забрал телефон, но ты продолжила ему доверять.

Я дописала: «Он мой брат. Он пытался вывезти меня из здания».

– А Стефан Радич? Он тоже просто пытался помочь?

Ревность прозвучала почти незаметно, спрятанная под допросом, но я знала Максима слишком хорошо. Увидела, как сильнее сжались его пальцы, как взгляд задержался на фотографии, где рука Стефана лежала у меня на спине. Я написала: «Он спас мне жизнь».

– Какая трогательная преданность.

«Ты предпочёл бы, чтобы я погибла?»

Он прочёл, поднял глаза.

– Иногда мёртвые доставляют меньше проблем.

Я перечеркнула вопрос и вывела крупно: «ЛЖЁШЬ». Бумага хрустнула в его руке.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

Я написала: «Знаю, как ты держал меня сегодня. Знаю, что едва не убил своего человека. Знаю, как бьётся твоё сердце». Он вырвал лист, смял и бросил на пол.

– Одной реакции тела недостаточно, чтобы поверить в невиновность.

Я взяла новый. «Как недостаточно поддельных записей, чтобы признать меня виновной». Максим включил планшет. На экране появилась комната наблюдения, дата перед взрывом. Я стояла напротив Андрея. Звук был чистым до неестественности.

– Его нужно устранить до начала операции, – произнесла моя копия голосом.

Запись оборвалась. У меня заледенели пальцы. Настоящая фраза звучала иначе: «Его нужно устранить от руководства операцией, пока мы не вычислим утечку». Кто-то отрезал середину, сшил слова, превратил попытку спасти Максима в приказ его убить. Я протянула руку к планшету, но Максим накрыл ладонью стекло планшета.

– Не трогай.

Я показала на временной код: между двумя словами пропало семь секунд.

– Сбой записи.

Я отрицательно качнула головой и показала на звуковую дорожку под кадром. На месте семисекундного скачка менялся фоновый шум: один чистый шов объяснял и оборванную фразу, и сбитый временной код. Максим увеличил участок, и на секунду в его лице возникла трещина – ещё не доверие, лишь раздражение человека, который обнаружил неровность в идеально выстроенной стене.

– Эти материалы заверены.

Я подняла брови: «Тогда зачем ты принёс их мне?» Он понял. Медленно убрал ладонь с планшета.

– Чтобы увидеть реакцию.

Я написала: «Увидел?»

– Ты умеешь плакать убедительно.

«Я научилась на твоих похоронах».

Максим прочитал, и его взгляд замер. Я продолжила, хотя каждое слово выворачивало внутренности: «Гроб был закрытым. Мне не дали тела. Я положила внутрь твою рубашку. Ту, в которой ты впервые обнял Якова как сына».

– Прекрати.

«Я приходила к могиле каждую неделю».

– Это не относится к делу.

«Относится. Предатели не разговаривают с могилами тех, кого предали».

Он вырвал лист и разорвал. Полосы бумаги упали между нами, но я уже взяла новый.

«Тая снова бегает быстрее всех и по-прежнему закрывает Марка собой, будто она старше его не на восемь лет, а на целую жизнь. Яков дрался с каждым, кто произносил твоё имя. Марк спрашивал, почему его отец так и не вернулся. Теперь у нас есть ещё одна дочь, которая уже знает твой голос и двигается, когда ты рядом».

– Хватит использовать детей.

Я ударила ладонью по столу и написала крупнее: «Это ты используешь их как доказательство моей измены». Максим отвернулся к окну. Его спина была прямой, плечи напряжёнными. Я видела, как глубоко он вдохнул, как медленно выдохнул. Потом он сказал, не глядя:

– В материалах указано, что часть детей может быть не от меня.

Максим положил передо мной заключение лаборатории. Я прочитала строку о том, что Максим якобы не является биологическим отцом Якова, и вторую – будто я его биологическая мать. Вырвала лист и написала так крупно, что карандаш прорвал бумагу: «Я не рожала Яшу. Я его усыновила». К заключению была подшита копия решения об усыновлении. Эти два листа не могли быть правдой одновременно: решение подтверждало усыновление, а отчёт приписывал мне роды, которых не было.

Ревность, наконец, показала зубы. Не только к Стефану – к годам, которых Максим не помнил; к детям, которых у него отняли; к каждому мужчине, способному стоять рядом со мной вместо него. Я подошла и положила перед ним лист: «Тебе солгали».

– Все?

«Все».

– Даже о Радиче?

Я написала: «Стефан не отец моих детей». Максим прочитал дважды.

– Но был рядом.

«Когда тебя не было».

– Удобно заменил погибшего мужа.

Я так резко подняла голову, что шею пронзила боль. Написала: «Тебя невозможно заменить». Он усмехнулся, но усмешка получилась мёртвой.

– Красивый ответ.

«Уродливая правда. Я пыталась жить дальше и не смогла».

– Однако жила.

«Ради детей. Не ради другого мужчины».

Максим подошёл ближе. Ревность делала его взгляд почти чёрным, и от этой ревности во мне смешались боль и безумная, постыдная радость: человеку, которому якобы всё равно, было нестерпимо представить меня чужой.

– Если выяснится, что ты лжёшь…

Я дописала: «Ты всё равно уже вынес приговор».

– Нет. Приговор вынесли бумаги, которые тебе подсунули.

«Бумаги не ревнуют к Стефану».

Его пальцы сомкнулись на листе. Он не разорвал его сразу. Сначала посмотрел на меня – долго, тяжело, так, будто хотел наказать за точность. Потом медленно разорвал надвое. Я быстро написала объяснение, указала на скачок времени в углу кадра.

– Экспертиза подтвердила подлинность.

«Чья экспертиза? Лиса?»

Максим вырвал лист и разорвал пополам. Я взяла следующий. «Ты доверяешь ему больше, чем себе». Ещё один разрыв.

«Он показывает тебе только то, что делает тебя его оружием».

Бумага разлетелась белыми кусками. Я писала быстрее, царапая лист так сильно, что он рвался под ручкой: о звонке после взрыва, людях, которые вытащили меня из здания, возвращении к огню, поисках в обломках голыми руками. Максим читал несколько строк и рвал. Каждая разорванная страница была маленькой казнью женщины, которая все эти годы говорила с его могилой и теперь не могла докричаться до живого.

Наконец я выхватила у него папку и ударила по столу. Хотела закричать, но изо рта вышел лишь беззвучный выдох. Ярость от собственной тишины оказалась сильнее слабости.

– Именно этого ты добивалась? – спросил он тихо. – Чтобы я поверил одному прикосновению и забыл всё, что мне показали?

Я замерла. Он наклонился через стол.

– Ты была рядом со Стефаном. Жила под защитой Вороновых. Растила детей, происхождение которых от меня скрывали. А теперь являешься и касаешься меня так, будто имеешь право.

Я написала: «У меня есть право. Я твоя жена».

– Жена не отдаёт мужа на убой.

«Муж не судит жену по обрезанной записи».

Он порвал и этот лист. Слёзы уже не текли – они стояли в глазах, делая его лицо зыбким. Мне хотелось ударить его, обнять, прижать его ладонь к животу и заставить дождаться движения дочери. Но моя власть над его руками кончилась в ту секунду, когда на двери повернулся ключ.

– Суд состоится, – сказал Максим. – Там будут представлены документы, свидетели и записи. Если у тебя есть объяснение, подготовь его.

Я посмотрела на белое кладбище разорванных листов у его ног. Он проследил за взглядом.

– Убедительное объяснение.

Я медленно поднялась. Под рёбрами сжало, комната поплыла, но я заставила себя подойти. Максим не отступил. Мы стояли так близко, что я видела тонкую пульсацию жилки на его шее.

– Отдыхай. Завтра начнётся подготовка к суду.

Он пошёл к двери. Я вернулась к столу, взяла последний лист и написала пять слов. Не объяснение. Не оправдание. Единственную правду, которую невозможно было смонтировать без того, чтобы она перестала быть моей. Подошла к Максиму и протянула лист. Он хотел пройти мимо, но всё же прочитал.

«Я никогда тебя не предавала».

Под фразой дрогнула чернильная точка. Я держала ручку слишком долго, словно могла дописать туда всю нашу жизнь: первую встречу, его невозможную нежность, рождение детей, ссоры, постель, кровь, долгое ожидание у могилы без тела. Но любое объяснение он снова назвал бы манипуляцией. Поэтому остались пять слов – голых, беззащитных, страшнее признания в любви.

Максим перевёл взгляд с листа на моё лицо. В его глазах мелькнуло что-то настолько болезненное, что я почти услышала треск внутренней брони. Он поднял руку, будто хотел коснуться меня, но остановил пальцы в воздухе и оставил решение мне.

Я сама сделала последний шаг и осторожно прижалась щекой к его раскрытой ладони. Не удерживала, не тянула ближе – только доверила ему ту уязвимость, которую несколько часов назад он не сумел защитить. Пальцы Максима дрогнули и едва заметно повторили линию моей скулы, прежде чем разжаться. Лицо его осталось холодным. Только рука на дверной ручке побелела от напряжения.

– Все предатели говорят одинаково.

Я покачала головой и указала на его сердце. Максим открыл дверь, вышел и запер её снаружи. Я осталась в мёртвой тишине, среди клочков собственной правды. Но последний лист он не разорвал. Он унёс его с собой.

Глава 5

Когда дверь открылась, я уже знал: за мной пришли не убивать. Для смерти не приносят чистую рубашку. Охранник бросил её на койку, даже не взглянув в мою сторону. Белая, выглаженная, ещё пахнущая упаковкой – нелепо праздничная вещь в камере, где стены впитали чужой пот, кровь и бессонницу. Я сидел на полу, прислонившись затылком к бетону, и считал удары собственного сердца, потому что после захвата это оставалось единственным, что у меня пока не отняли.

– Переодевайся, – приказал охранник.

– А цветы будут? Я рассчитывал хотя бы на букет перед казнью.

Он ударил дубинкой по решётке. – Господин Лис ждёт. Имя прозвучало хуже приговора. О Лисе говорили шёпотом даже люди, которые не боялись произносить имена мёртвых. Он не ломал кости сам – он убеждал человека, что тот родился сломанным, а потом любезно предлагал выбрать форму обломков.

Я поднялся медленно. Рёбра ответили тупой болью, запястья жгло под повязками. Перед глазами возникла мама – не в решении суда и не в лабораторном бланке. Она сидела на краю моей кровати, когда я маленьким третью ночь горел от жара, и сердито дула на ложку с лекарством. Утром я облепил её сонное лицо бумажными звёздами, а она даже не отругала. Вот как выглядело материнство. Бланки могли засунуть себе свою биологию куда подальше. – Где Дарина? – спросил я.

– Переодевайся.

– Восхищён широтой вашего словарного запаса.

Охранник поднёс дубинку, но второй удержал его за локоть и кивнул на мою повязку. После приказа Максима за новый удар можно было оказаться по нашу сторону двери. Я снял грязную рубашку, тяжело опираясь о стену, и надел чистую. Колени дрожали; сотрясение не лечилось одной остротой языка.

Меня провели через три коридора и стеклянный переход. За окнами серел двор, по которому двигались колонны людей. На дальней площадке стояла машина Максима. Я узнал её по вмятине на двери, оставленной во время захвата. Значит, отец был рядом. Слово всё ещё царапало изнутри. Отец.

Для него это слово сейчас ничего не значило. Для меня в нём помещалась вся жизнь: его рука на моём затылке после драки, молчание в машине, когда я сам не мог говорить, и последняя допросная, где он увидел во мне чужого. Он не узнал сына, но среагировал раньше, чем память успела возразить: остановил пытку, потребовал врача и не позволил продолжать допрос.

Кабинет оказался просторным и почти пустым. За длинным столом сидел худощавый мужчина средних лет, безупречно одетый, с тонкими чертами лица и спокойными светлыми глазами. Лис выглядел не палачом, а врачом, который заранее знает диагноз и лишь позволяет пациенту потратить время на надежду.

– Яков, – произнёс он мягко. – Рад наконец познакомиться без посредников.

– А я надеялся, что вы окажетесь красивее. Злодеям положено компенсировать характер внешностью.

Он улыбнулся и указал на стул. – Садись.

– Предпочитаю стоять.

Его взгляд опустился к моему боку. – Рёбра предпочитают обратное. Я сел, спрятав слабость внутри послушания. Правым Лис от этого не становился. На столе стояли чайник, две чашки и тарелка с едой. Запах свежего хлеба ударил в желудок, и тот болезненно сжался. Лис налил чай себе, мне не предложил. Мелкое унижение, выверенное до миллиметра: сначала напомнить телу о голоде, затем показать, что даже чашку воды здесь нужно заслужить. Лис придвинул ко мне пустую чашку. – Ты похож на него.

– На охранника? Не оскорбляйте мою мать.

– На Максима.

Я не моргнул. – Вам виднее. Вы, кажется, специализируетесь на семейных альбомах. Лис повернул чашку за ручку. – Он отказался признать тебя.

– Переживу. – Я пожал плечом и тут же пожалел об этом: ушибленные рёбра отозвались горячей болью.

– Ты уже пережил одного отца, которого не было. Теперь получил второго, который смотрит на тебя и видит самозванца. Не слишком ли много отвержения для одного мальчика?

Слова вошли точно. Он изучил меня – знал, куда давить. Я позволил лицу дрогнуть, опустил взгляд и медленно сжал пальцы. Пусть думает, что попал глубже, чем на самом деле. – Зачем я здесь? – Я не сводил глаз с его рук, слишком спокойных для человека, державшего в плену мою семью.

Лис развёл руки, будто ответ был простым, и развернул ко мне планшет. – Чтобы спасти семью. – На экране был оперативный зал. Максим стоял у карты, окружённый офицерами. Ракурс был сверху, но я сразу узнал его: прямые плечи, тёмная форма, спокойная неподвижность человека, которому не нужно повышать голос, чтобы остальные замолчали.

– Убежище зачистить полностью, – произнёс Максим на записи. – Выживших не оставлять.

Один из офицеров спросил: – Дарина Воронова может находиться внутри. Максим даже не повернул головы. – Приказ не меняется.

Видео оборвалось. Меня будто ударили под грудину. На несколько секунд я действительно забыл, что передо мной Лис, что каждая эмоция учитывается, взвешивается и будет использована. Я видел только лицо человека, который несколько часов назад шёл рядом с мамиными носилками, следя за её дыханием, а теперь приказывал уничтожить её вместе со всеми. – Ещё раз, – потребовал я.

Лис запустил запись. Тот же холодный голос. Те же слова. Та же дата в правом верхнем углу. Боль поднялась от живота к горлу. Мне хотелось заставить Максима смотреть на каждого, кого он якобы приказал убить. Вот тринадцатилетняя Тая. Вот пятилетний Марк. Вот мама на шестом месяце и моя нерождённая сестра под её сердцем. Вот я – семнадцатилетний сын, которому он сам когда-то дал фамилию. Давай, командир, повтори приказ каждому из нас в лицо. Но ярость была слишком удобной реакцией. Поэтому я позволил ей появиться только в глазах. – Где она?

– Дарина жива. Пока.

Я подался к планшету. – Покажите. – Охранник у двери сразу перенёс ладонь на рукоять.

– Позже, – ответил Лис и сложил пальцы на столе, будто отмерял мне ровно столько надежды, сколько считал полезным.

– Тогда разговор окончен. – Я развернулся к двери медленно, оставляя ему время испугаться потери рычага. Я поднялся. Охранник у двери шагнул вперёд, но Лис остановил его движением пальцев.

– Она находится в комнате рядом со штабом Максима. Он забрал её из общей тюрьмы.

Сердце сбилось. – Для пыток удобнее?

– Для отдельного допроса, по официальной версии. По неофициальной – твой отец не позволяет никому приближаться к ней без разрешения.

Я сжал край стола. – Он только что приказал её убить.

– Максим противоречив. Это делает его опасным.

– А вас, значит, последовательность делает порядочным?

Лис отпил чай. – Меня делает полезным ясность цели. Он открыл другой файл. На экране появился коридор возле маминой комнаты. Максим вышел, запер дверь, остановился, развернул в руке сложенный лист. Несколько секунд смотрел на него, затем убрал во внутренний карман. Кадр был немым, но я узнал мамин почерк, крупные строки.

Лис открыл живое изображение палаты. Мама лежала на левом боку, ладонь повторяла движения дочери под рубашкой. Я увидел затягивающуюся корку на губе, слабость, которую она пыталась спрятать даже во сне, и то, как ровно поднимались её плечи. Этого мне хватило, чтобы понять: она жива.

Я спросил, почему мама не говорит. Лис ответил тем же ровным тоном, каким объявлял сроки: голос пока не вернулся, но она дышит сама, а врач не знает, когда это изменится.

Мир качнулся. Я схватился за край стола. В памяти возник мамин смех – тёплый, низкий, когда она по-настоящему счастлива; её голос, произносящий моё имя сердито, ласково, испуганно. Кто-то отнял его, а я сидел в чистой рубашке перед человеком, который сообщал об этом как о технической неисправности.

На вопрос, кто это сделал, Лис назвал «одного чрезмерно усердного командира» и добавил, что Максим едва его не убил. Я ответил: жаль, что едва. Лис отметил наше семейное сходство. Я наклонился через стол, чувствуя, как ушибленные рёбра режут каждый вдох. Боль помогала держать лицо: пока она была моей, Лис не мог решить, куда её направить.

– Если она умрёт, я вырву вам позвоночник через горло.

– Сначала придётся выйти отсюда.

– Значит, вам выгодно держать её живой. Иначе мне станет незачем вести себя хорошо.

Лис поставил чашку. На его лице не изменилось ничего, но взгляд стал внимательнее. – Именно о поведении я и хотел поговорить.

Он положил передо мной папку. Внутри – структура командования, фамилии офицеров, схемы доступа, медицинское заключение о состоянии Максима. На последней странице красной линией было подчёркнуто: «посттравматическая нестабильность; риск утраты контроля». – Ты поможешь отстранить его, – сказал Лис. Я рассмеялся. – Конечно. А потом вы подарите мне пони и семейную психотерапию.

– Потом Дарина, дети и все задержанные Вороновы выйдут на свободу.

– Почему не сделать это без меня? – Я вернулся к столу, но садиться снова не стал.

Лис откинулся в кресле. – Потому что Максим всё ещё пользуется поддержкой части командиров. Его люди простят жестокость, но не публичный срыв. Нужен свидетель, которого он не сможет объявить агентом противника.

– Я для него самозванец. – Последнее слово застряло между зубами, выдавая больше боли, чем я хотел.

– Публично – да. Но он спас тебя, нарушил протокол и запретил допрос. Это заметили. Если ты расскажешь, что Максим назвал тебя сыном, а затем пытался скрыть приступ памяти, сомнения станут уликой.

Я смотрел на папку. Сделка была выстроена так, чтобы любое решение превратило меня в предателя. Откажусь – под угрозой мама и дети. Соглашусь – помогу Лису убрать единственного человека, способного приказом защитить её от этих палачей. Я спросил, что останется, если я соглашусь, а Лис солжёт. Он ответил, что я потеряю то же, что при отказе, но хотя бы получу шанс. Я постучал костяшкой по папке, заставляя руку двигаться ровно, и спросил, не продаёт ли он надежду оптом. Лис наконец позволил себе тонкую улыбку: только тем, кто достаточно отчаялся платить. От слова «платить» во рту стало сухо, но я не посмотрел на чашку.

Он нажал кнопку. На планшете появилась фотография: мама сидела на кровати, бледная, с разбитой губой; перед ней на полу лежали разорванные листы. Рядом стоял Максим, склонившись над столом. Даже на неподвижном снимке между ними натянулось что-то живое, болезненное, неразрывное. – Он ломает её, – сказал Лис. – А ты можешь остановить.

Я потребовал показать детей. Лис сообщил, что они в другом секторе и в сделку входят живыми. Я постучал пальцем по столу и потребовал показать другой сектор. В ответ он повторил условие: сначала моё согласие. Вода в чашке дрогнула раньше, чем я сказал, что это не ответ. Лис даже не посмотрел на воду. До моего «да» другого ответа не будет.

Я опустился на стул и откинулся на спинку, хотя мышцы живота свело от желания броситься через стол. Перед глазами возникла Тая, которая сначала закрывала Марка собой, а потом поворачивалась к охраннику с таким лицом, будто могла его расстрелять одним взглядом. Марк собирал из карандашей рельсы. Девочка под сердцем мамы толкалась на знакомый голос. Лис хотел превратить их в аргументы. Я не дал ему даже имён.

Я спросил, сказал ли он Максиму, что дети не его. Лис ответил, что показал документы. Я толкнул к нему лабораторный лист и спросил, не такой ли поддельный, как заключение о моём происхождении. Он тут же спрятался за формулировкой: речь шла только об отцовстве Максима. Бумага шуршала под моими пальцами. Лис прекрасно понял, о чём я спрашивал, и я не позволил ему увести разговор в грамматику.

Лис позволил себе едва заметную улыбку. – Отрицание – естественная реакция. Максим тоже предпочёл бы биологию, которая соответствует его желаниям.

– Его желаниям соответствует только приказ и заряженный магазин.

– И Дарина.

Вот теперь он наблюдал особенно внимательно. Я заставил себя усмехнуться. – Она не соответствует ничьим желаниям. Обычно она их отменяет и назначает свои.

– Ты называешь её матерью.

Я не отвёл глаз. – Потому что она моя мать.

– Но не родила тебя.

– Рожают телом. Матерью становятся каждый день, особенно в те дни, когда ребёнок делает всё, чтобы его невозможно было любить.

Он постучал пальцем по столу. – Красиво. А Максим – отец только потому, что дал биологический материал?

Вопрос ударил туда, где я сам боялся смотреть. До исчезновения Максим учил меня стрелять, вправлял сломанный нос, забирал из школы после драки и молча клал тяжёлую ладонь на затылок, когда я злился слишком сильно, чтобы слушать. Потом между нами легла пустота, но она не превратила прожитые годы в несколько случайных эпизодов. – Для меня ничего не изменилось, – сказал я и заставил себя выдержать светлый, неподвижный взгляд Лиса.

– Ложь, – отрезал он без улыбки, словно услышал именно ту трещину, которую искал.

Я усмехнулся. – Приятно встретить специалиста. Диплом на стене или тоже смонтирован?

– Ты хотел, чтобы он признал тебя.

– Я хотел, чтобы он не стрелял.

– Поэтому назвал его папой.

Я сжал зубы. Лис знал и это. – Люди в камере говорят странные вещи.

– Особенно правдивые.

– Ты можешь подсунуть ему любую бумагу, – сказал я. – Но то, что он делал до исчезновения, со мной уже случилось. И то, как он смотрел на меня вчера, – тоже. Я не позволю тебе сделать оружием ни одно, ни другое.

Лис коснулся пальцем края папки. – Но ты защищаешь его.

– Я защищаю маму. Между этими действиями пропасть.

– Она сама эту пропасть не видит. Для Дарины Максим всегда будет важнее здравого смысла. Возможно, важнее детей.

Ладонь ударила по столу. Чашка подпрыгнула, вода выплеснулась на папку. Мамино имя во рту стало вкусом крови. – Не смейте. – Я заставил себя не вскочить и разжать пальцы. Пусть Лис видит не ребёнка, которому больно, а мальчика, готового ему поверить.

Лис спокойно промокнул бумагу салфеткой. – Вот она, настоящая боль. Не в том, что отец отказался от тебя. В том, что мать снова выберет его.

Меня выворачивало до мурашек вдоль позвоночника, потому что в его словах жила та детская заноза, которую я никогда не вытаскивал. Мама любила нас яростно, самоотверженно, но Максим был её незаживающей раной. Иногда казалось: если он однажды позовёт из могилы, она пойдёт на голос, даже понимая, что оставляет нас на берегу. Я позволил этой боли проступить на лице. Не всю – только ту часть, которую Лис хотел увидеть. – Значит, я должен убрать его, чтобы она наконец выбрала нас?

– Ты должен убрать опасного командира, который уже приказал уничтожить вашу семью.

Я медленно поднял голову. – А заодно освободить её от мужчины, которого она не способна разлюбить.

– Иногда спасение выглядит как предательство.

– Эту фразу вы повторяете перед зеркалом?

– Только перед людьми, достаточно взрослыми, чтобы понять.

Он снова включил фотографию мамы. Она сидела среди разорванных листов, лишённая голоса, а Максим стоял рядом – живое орудие, наведённое на собственный дом. Боль перестала быть чувством и превратилась в мясо, зажатое между рёбрами. Если я ошибусь, они уничтожат друг друга. Если поверю Лису, помогу ему довести дело до конца. Если откажусь, дети останутся заложниками. В этой комнате не было правильного решения. Было только решение, которое оставляло мне возможность солгать убедительнее.

Я позволил плечам опуститься. Закрыл лицо ладонями, задержал дыхание и вызвал в памяти самый страшный образ: мама пытается позвать меня и не может. Слёзы пришли настоящие. Манипулятору труднее отличить игру, когда боль была настоящей; я лишь направил её в нужную сторону. – Что я должен сделать? – спросил я глухо.

Лис не улыбнулся. Умные хищники не показывают зубы, когда добыча сама подходит ближе. – Дать показания комиссии. Рассказать о вспышках агрессии Максима, его провалах памяти, необоснованных решениях. Подтвердить, что он называл тебя сыном, хотя официальный тест исключил отцовство. Затем убедить двух офицеров поддержать временное отстранение.

– И после этого вы отпустите их всех?

– Дарину, детей и Вороновых.

Я подвинул к нему чистый лист. – Письменно. Пусть обещание не исчезнет вместе со звуком.

– Разумеется, – произнёс Лис с той вежливостью, которой обычно прикрывал ловушку.

– С перечнем имён. – Я назвал каждого про себя, чтобы он не смог превратить семью в удобное «остальные».

– Ты быстро учишься.

Лис не ограничился показаниями. Он положил на стол карту с отмеченным офисом Радича и потребовал найти то, что Стефан успел вынести из архива: ключ, исходный файл или первый указатель. Только после этого подвинул к себе лист и написал: «семья». Я накрыл слово ладонью. – По именам.

Улыбка Лиса едва заметно стала тоньше. Он вписал Дарину, дочь под её сердцем, Таю, Марка и Глеба. Я заставил его добавить врача для мамы, совместное содержание младших и операцию для Глеба. Он писал медленно, одним и тем же пером, и каждое имя походило на маленькую оплаченную жизнь. На себя я не попросил ничего. Если он хотел купить мою ложь, пусть платит не словом «все».

– У меня талант выбирать плохих учителей.

Лис придвинул чашку воды. Теперь, по его мнению, я её заслужил. Я выпил медленно, скрывая лицо за стеклом, и снова посмотрел на остановленную запись. За плечом Максима виднелись электронные часы оперативного зала.

– Ещё раз, – попросил я.

– Хочешь запомнить, за что предаёшь?

– Хочу не перепутать ни одного слова, когда буду врать против него.

Лис оценил ответ и нажал на воспроизведение. Я не следил за тенями, папками или лицами. Смотрел на часы за плечом отца. Пока Максим произносил одну и ту же фразу, цифры на стене вдруг перескочили на пять минут вперёд. Следующая фраза отца легла слишком ровно. Между ней и предыдущей жила вырезанная пауза – пять минут, которых Лис рассчитывал лишить и запись, и нас. Я не подался к столу. Только крепче сжал стакан, скрывая, что уже увидел шов.

– Остановите, – сказал я. – Можно медленнее?

Медленное воспроизведение не дало новой улики. Оно было и не нужно. Я поднёс чашку к губам и позволил воде пролиться на рубашку. Пальцы дрожали и без игры; сотрясение и боль делали своё дело. Теперь эта дрожь работала на меня. – Хватит, – выдохнул я. – Какой ещё архив нужен, если вы и так можете сделать из него всё, что хотите?

Лис выключил запись. В его лице ничего не изменилось, но он стал чуть внимательнее. Если бы я бросился к монитору и закричал о монтаже, он понял бы всё. Поэтому я впился ногтями в ладонь и сказал то, что он ждал: я согласен. Слова ободрали горло, зато лицо осталось пустым, как серое стекло между нами.

Лис назвал меня умным мальчиком и впервые за весь разговор удовлетворённо откинулся на спинку кресла. Я велел больше так меня не называть. В ответ он спросил, как ещё назвать семнадцатилетнего, который наконец понял, что семью надо спасать не от них, а от собственного отца. Я позволил этой фразе ударить и не дал себе вздрогнуть.

Я стёр с лица последнюю реакцию. Плечи обмякли, взгляд застыл на погасшем планшете. Сейчас не было важно, поверил ли он в мою поломку. Мне были нужны две вещи: выйти из этой комнаты и получить доступ к исходным файлам Радича. Если там хранились необрезанная запись, журналы лаборатории или данные о сеансе Захарского, я смогу не только вытащить наших. Я смогу показать Максиму, где именно его жизнь разрезали и склеили заново.

Я шёл в камеру, опустив голову, как человек, которого сломали. И впервые с момента захвата точно знал, где у Лиса проходит шов.

Глава 6

На следующее утро, к девяти, я приготовил четыре запечатанных конверта вместо списка вопросов. Три вида наручников остались в шкафу. После вчерашнего разговора меня интересовали уже не слёзы Дарины и не то, как быстро она сумеет вывести меня из равновесия. Я хотел увидеть, где именно чужая версия начинала расходиться с бумагой.