Читать книгу "Сталкер. Белая роза"

Я медленно вдохнула.

– Пошёл вон.

Он усмехнулся.

– Какая невежливая хозяйка.

– Хозяйка вызывает полицию.

– Телефон на полу. Связи нет. Нож под подушкой справа. Ты до него не успеешь.

Я похолодела.

Он знал.

Он знал всё.

– Ты следил, как я сплю?

– Ты не спала. Ты два часа смотрела на дверь, как будто она тебя спасёт.

– Что тебе нужно?

Пауза.

Матрас прогнулся сильнее. Он наклонился. Я почувствовала его дыхание у волос, у виска. Не касание. Хуже. Обещание касания.

– Чтобы ты перестала врать.

– Я даже не знаю, кто ты.

– Знаешь.

– Нет.

– Тогда почему не уехала?

Вопрос ударил в самое мерзкое место.

Я резко повернулась, но он оказался быстрее. Ладонь легла мне на глаза. Не больно. Плотно. Властно. Так, будто темнота принадлежала ему, а он просто вернул её на место. Я схватила его запястье обеими руками. Кожа под пальцами была горячей, сухой. На запястье – грубая ткань рукава, выше – живая сила, напряжённая, спокойная, пугающе уверенная.

– Убери руку, – прошипела я.

– Нет.

Одно слово.

И почему-то именно оно раскололо меня сильнее всего.

Я привыкла к мужчинам, которые долго объясняют своё право на тебя. Уговаривают, давят, манипулируют, называют контроль заботой, ревность любовью, насилие ошибкой. Этот не объяснял. Не просил. Не украшал. Он просто сказал «нет» так, будто мир уже подписал документы.

– Ты в моём доме, – сказала я.

Он тихо рассмеялся. Смех прошёл мне в затылок.

– Глафира, ты спишь в моей кровати, под моей крышей, в городе, где даже мёртвые знают мою фамилию. Не говори глупостей, я могу неправильно возбудиться от твоей смелости.

Слова были грязными не потому, что он сказал что-то откровенное. А потому, что сказал спокойно. Уверенно. Как человек, который знает: я пойму подтекст кожей.

– Ты больной ублюдок.

– Уже обсуждали.

– Ты украл моё бельё.

– Ты оставила его сверху.

– В моём чемодане.

– В моём доме.

Я дёрнулась, попыталась ударить его коленом, но он перехватил движение почти лениво. Не навалился. Не скрутил. Просто положил ладонь мне на бедро поверх одеяла и удержал. Тепло его руки обожгло даже через ткань. Мой вдох сорвался. Я возненавидела этот звук. Возненавидела его ладонь. Возненавидела себя за то, что тело предало меня раньше, чем разум успел приказать ему умереть.

– Не трогай меня.

Рука исчезла сразу.

Это оказалось хуже.

Потому что он послушался не из уважения. Он послушался так, будто мог позволить себе роскошь ждать.

– Видишь, – сказал он почти ласково. – Я не чудовище.

– Ты вломился ко мне ночью.

– Я пришёл через дверь.

– Дверь была заперта.

– Плохая дверь.

– Я сменила замок.

– Я заметил. Слесарь косорукий. Семен всегда ставит личинку чуть криво.

Меня затрясло от ярости.

– Ты был здесь днём?

– Я всегда здесь.

Ладонь всё ещё закрывала мои глаза. Я видела только темноту и внутри этой темноты начала собирать его по кускам: запах холодного воздуха, табака и чего-то металлического; широкое плечо за моей спиной; дыхание, которое ни разу не сбилось; голос, в котором не было ни капли нервов. Он не был вором, испуганным, что его поймали. Он был хозяином, который пришёл посмотреть, как новая вещь привыкает к комнате.

– Я не твоя, – сказала я.

Тишина.

Потом он наклонился ближе. Так близко, что его губы почти коснулись моего уха.

– Пока нет.

Меня пронзило до пальцев ног.

Страх, злость, отвращение, горячая унизительная дрожь – всё смешалось в один удар. Я резко впилась ногтями в его запястье. Сильно. До боли. Хотела крови. Хотела, чтобы он выругался, отшатнулся, потерял эту проклятую спокойную власть хоть на секунду.

Он только выдохнул.

Низко.

Почти довольно.

– Вот так, – прошептал он. – Не притворяйся мягкой. Тебе не идёт.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

– Я знаю, что ты купила красное, потому что твой бывший называл его шлюшьим цветом. Знаю, что ты дважды возвращалась к зеркалу, прежде чем бросила его обратно в чемодан. Знаю, что ты ненавидишь, когда тебя называют Глашей. Знаю, что врёшь лучше другим, чем себе. И знаю, что сейчас ты боишься не только меня.

У меня остановилось сердце.

– Заткнись.

– Боишься, что я уйду.

Я ударила его.

Не знаю как. Просто вывернулась, рванула руку, ладонь соскользнула с моих глаз, и я влепила ему по лицу в темноте. Звук вышел звонкий, живой, невозможный. На секунду всё застыло.

Я не видела его лица.

Только силуэт. Широкий, высокий, сидящий на моей кровати так, будто ночь сама пустила его внутрь. Он медленно повернул голову обратно.

– Ещё раз, – сказал он.

Я задохнулась.

– Что?

– Ударь ещё раз, если хочешь. Только честно. Не потому, что должна бояться. А потому, что хочешь проверить, сколько тебе разрешено.

– Ты совсем ебанутый.

– Да.

И снова это спокойное согласие. Без стыда. Без маски. Я видела только тень его лица, но чувствовала, что он улыбается. Не широко. Не весело. Чуть-чуть. Так улыбаются люди, которые нашли редкую вещь и уже знают, куда её спрячут.

Я подняла руку.

Он не остановил.

Я не ударила.

Вот это было хуже любого признания.

Он медленно встал с кровати. Матрас выпрямился, и холод сразу кинулся на место, где только что было его тепло. Я потянулась к лампе, но щёлкнула пустота. Свет не включился.

– Не уходи к двери, – сказал он.

– Ты мне приказываешь?

– Предупреждаю.

– Какая забота.

– На полу стекло. Ты уронила стакан, когда уснула.

Я замерла.

Я правда ставила стакан на тумбочку. Сейчас его там не было.

– Ты убрал?

– Нет.

– Почему?

– Хотел посмотреть, послушаешься ли.

– И?

– Плохо слушаешься.

Я схватила подушку и швырнула в темноту. Она ударилась обо что-то мягкое – может, в него, может, в стену. Он тихо рассмеялся.

– Верни бельё.

– Нет.

– Зачем оно тебе?

– Потому что ты в нём была честнее, чем сейчас.

– Я в нём вообще не была.

– Была. В голове.

Эти слова были настолько наглыми, что у меня вспыхнуло лицо.

– Ты мерзость.

– А ты писательница. Запиши.

Я услышала шаги. Он двигался к стене у изголовья. Туда, где ночью был звук. Я вскочила, забыв про стекло, и сразу почувствовала острый укол в ступне. Выругалась, но не остановилась.

– Стой!

Он остановился.

– Покажи лицо.

Тишина. Тёмная, глубокая.

– Нет.

– Ты боишься?

Это было глупо. Детский вызов. Но он сработал иначе, чем я ожидала.

Он вернулся так быстро, что я отступила и ударилась спиной о шкаф. Его рука легла рядом с моей головой, в дерево, отрезая путь. Я видела только его силуэт, но чувствовала размер, жар, власть. Он не касался меня, и от этого хотелось одновременно ударить его и вцепиться, чтобы понять, настоящий ли он.

– Я много чего делал в этом доме, Глафира, – сказал он тихо. – Боялся – давно нет.

– Тогда покажи.

– Ты ещё не заслужила.

– Я не вещь, чтобы меня награждали.

– Нет. Ты хуже.

– Хуже?

– Вещи не смотрят в темноту так, будто ждут, когда их испортят.

Я замахнулась, но он перехватил моё запястье. На этот раз крепче. Больно. Не до травмы, но до ясности. Мир сузился до его пальцев на моей коже.

– Отпусти.

– Скажи нормально.

– Отпусти, сукин сын.

– Уже лучше.

Он отпустил.

Я ненавидела, что он правда отпускал, когда я требовала. Ненавидела эту извращённую точность, из-за которой он становился не просто угрозой, а вопросом, на который моё тело отвечало быстрее разума.

– Кто ты? – спросила я.

Он молчал так долго, что я решила: не ответит.

Потом сказал:

– Тот, кому ты сама открыла дверь.

– Я никому не открывала.

– Врёшь.

Я вспомнила первый день. Как вставила ключ в ворота. Как сказала дому «здравствуй». Как не уехала утром. Как вызвала слесаря вместо полиции. Как написала неизвестному номеру «верни мою вещь», хотя должна была выбросить телефон в реку и бежать.

Нет. Я не открывала.

Я просто не закрыла вовремя.

Где-то в стене тихо щёлкнул механизм. Невидимая панель отошла на палец. Я услышала сырой сквозняк, вдохнувший в комнату изнутри дома.

– Завтра поставишь камеры, – сказал он.

Я вздрогнула.

– Откуда ты знаешь?

– Ты заказала.

– Ты читаешь мой телефон?

– Среди прочего.

– Я найду тебя.

– Попробуй.

– И когда найду?

Он наклонился ближе. На этот раз я почувствовала не только дыхание, но и почти касание губ у виска. Почти. Эта проклятая недостача в миллиметр сводила с ума сильнее прикосновения.

– Тогда, Глафира, мы оба перестанем делать вид, что это только страх.

Он исчез в стене.

Панель закрылась беззвучно.

Я стояла посреди спальни босая, с порезанной ступнёй, дрожащими руками и таким бешеным пульсом, будто только что не разговаривала с невидимым психом, а выжила после падения с крыши.

Свет включился сам.

Я зажмурилась от рези, потом открыла глаза и увидела кровать.

На соседней подушке лежал ключ.

Новый. Блестящий. Свежесделанный.

Точный дубликат моего утреннего замка.

Рядом была сложена красная полоска кружева.

Не весь комплект.

Только одна деталь.

Как доказательство.

Как обещание.

Как издевательство.

Я взяла ключ. Металл был тёплым.

Будто он только что держал его в ладони.

А под ключом, на белой наволочке, чёрной тушью была выведена одна буква:

«А».

Ни записки. Ни объяснения.

Только буква.

И ниже – резкий, уверенный росчерк, похожий не на подпись, а на след ножа.

Его автограф.

Глава 3

Утром я поняла, что дом Воронцовых не скрипит.

Он дышит.

Очень медленно, очень тихо, с той мерзкой выдержкой живого существа, которое не торопится, потому что знает: добыча уже внутри. Я сидела на полу спальни, прижимая к себе колени, и смотрела на белую наволочку с чёрной буквой «А». Рядом лежал новый ключ. Тёплый ночью, холодный теперь, будто вся наглость из него ушла вместе с тем, кто держал его в руке. Кусок красного кружева был сложен поверх подушки так аккуратно, что от этой аккуратности хотелось разбить окно.

Он не просто взял мою вещь.

Он вернул часть.

Как мужчина возвращает женщине серёжку утром, чтобы она вспомнила не украшение, а пальцы, которые снимали его ночью.

Меня передёрнуло. От злости. От бессонницы. От воспоминания о его голосе у виска. «Тогда мы оба перестанем делать вид, что это только страх». Я ненавидела эту фразу так сильно, что повторяла её мысленно уже, наверное, сотый раз. Ненависть – удобная форма зависимости. Она позволяет держать объект внутри и называть это обороной.

Я встала, скомкала наволочку и швырнула её в угол.

Потом подняла.

Потому что буква «А» была доказательством. Потому что тушь могла оставить след. Потому что я была взрослая разумная женщина, которая собиралась действовать рационально.

Через пять минут я прижимала наволочку к лицу и пыталась понять, пахнет ли она им.

– Великолепно, Ланская, – сказала я вслух. – Ещё немного, и начнёшь переписываться с серийным убийцей сердечками.

Я бросила ткань на кровать и пошла в ванную. В зеркале была женщина с красными глазами, треснувшей губой и таким лицом, будто её всю ночь не пугали, а били изнутри. Ступня саднила от пореза. На запястье остались слабые следы его пальцев. Я поднесла руку ближе и увидела четыре бледных овала на коже.

Там, где он держал.

Я должна была почувствовать отвращение.

Почувствовала жар.

Он поднялся из живота к горлу, липкий, постыдный, болезненный. Мне захотелось содрать кожу вместе с этими следами, чтобы не помнить, как точно его пальцы легли на моё запястье. Не грубо. Не хаотично. Так, будто он знал, сколько силы нужно, чтобы остановить меня, но не сломать. Это было хуже грубости. Грубость проще ненавидеть. Точность проникает глубже.

Я включила холодную воду и сунула руки под струю.

– Ты больной, – сказала я зеркалу, представляя, что говорю ему. – А я не твоя игрушка.

Дом ответил тишиной.

Почти сразу позвонил курьер.

– Доставка. Камеры. Я у ворот.

Голос был молодой, недовольный, обычный. До невозможности обычный. Я едва не расплакалась от облегчения, потому что обычность в этом доме стала редкостью дороже золота.

Я надела ботинки, взяла кочергу и спустилась. Курьер стоял за воротами, в красной куртке, с коробкой под мышкой. На вид ему было лет двадцать. Прыщ на подбородке, наушник в одном ухе, телефон в руке. Он не перекрестился, не дал мудрый совет и не спросил, одна ли я тут живу. Просто протянул коробку и скривился:

– Тяжёлая, капец.

– Камеры, – сказала я.

– Я не спрашивал.

– Хороший мальчик.

Он поднял глаза и впервые внимательно посмотрел на дом.

– О, это тот самый?

– Какой?

– Ну… где Воронцовы.

Я взяла коробку.

– У вас в городе нет других тем?

– Есть. Но они скучнее. Распишитесь.

Я расписалась. Он уже собирался уйти, но вдруг задержался и посмотрел на окна второго этажа.

– У вас муж дома?

У меня похолодели пальцы.

– Что?

– Да показалось. Кто-то за шторой стоял.

Я медленно обернулась.

Окно моей спальни было пустым.

Занавеска не двигалась.

– Вы уверены?

Курьер пожал плечами с той жестокостью молодых людей, для которых чужой страх – просто лишние десять секунд в рабочем дне.

– Не. Может, тень. Тут вообще место стрёмное.

Он ушёл к машине. Я осталась с коробкой у ворот и почувствовала, как дом смотрит мне в спину. Не сверху. Не из окна. Со всех сторон сразу.

Я вернулась внутрь и заперла дверь. Потом второй замок. Потом цепочку, которую сама прикрутила ночью криво, почти в истерике. Новый ключ с буквой «А» я бросила в стеклянную банку из-под кофе и поставила на кухонный стол. Пусть лежит там, как насекомое в спирте. Как улика. Как угроза.

Камеры оказались маленькими, белыми, с глянцевыми чёрными глазками. Шесть штук. Приложение, инструкция, крепления, провода. Я разложила всё на столе и впервые за двое суток почувствовала почти удовольствие. Техника была честной. У неё были кнопки, индикаторы, настройки. Её можно было подключить, перезагрузить, отформатировать карту памяти. Она не дышала в стене и не называла меня по имени так, будто уже пробовала его на вкус.

Я установила первую камеру в холле, направив на входную дверь. Вторую – в гостиной, чтобы видеть лестницу. Третью – на кухне, напротив заднего входа. Четвёртую – в коридоре второго этажа. Пятую – в спальне, у окна. Шестую я держала в руке дольше всего.

Потом поставила её на тумбочку напротив кровати.

Пусть смотрит.

Если он снова придёт, я увижу.

Если он подойдёт к постели, я запишу.

Если он протянет руку к моему лицу, к горлу, к бедру, к чему угодно, у меня будет доказательство. Не ощущение. Не ночной голос. Не следы на коже, которые можно списать на синяк от удара о мебель. Видео. Чёткое, холодное, беспощадное.

Я открыла приложение. На экране телефона появились шесть квадратов. Шесть кусочков дома. Холл, лестница, кухня, коридор, спальня, кровать. В каждом – пустота. Моя пустота. Мой контроль.

Я улыбнулась.

– Ну что, ублюдок, – сказала я дому. – Теперь посмотрим, кто кого.

Сообщение пришло через три секунды.

«Скучно».

Телефон едва не выпал из руки.

Неизвестный номер. Тот же.

Я набрала: «Ты где?»

«Ближе, чем тебе удобно».

Я медленно подняла глаза на стены.

«Нравится смотреть?» – написала я.

Ответ пришёл почти сразу:

«На тебя – да».

«Тогда улыбайся в камеру».

«Попроси нормально».

Меня пробрало до позвоночника. Не потому что он угрожал. Потому что переписка была слишком похожа на флирт, если забыть, что один из участников, возможно, жил в стене и крал нижнее бельё. Я села на край кровати, глядя на маленькую белую камеру. Её чёрный глаз отражал меня и кусок окна.

«Ты трус», – написала я.

«Ты повторяешься».

«А ты прячешься».

«Я выбираю расстояние».

«Потому что боишься лица?»

Пауза.

Долгая.

Я уже решила, что задела.

Потом пришло:

«Потому что если подойду, ты снова забудешь, зачем злилась».

У меня пересохло во рту.

Я набрала быстро, зло, почти не глядя на экран:

«Не льсти себе».

«Я не себе льщу, Глафира. Я помню, как ты дышала».

Я швырнула телефон на кровать.

Он отскочил от одеяла и упал экраном вверх. Новое сообщение вспыхнуло почти сразу.

«Подними».

Я не двигалась.

Ещё одно.

«Не заставляй меня повторять».

– Да пошёл ты, – сказала я вслух.

Телефон зазвонил.

Я смотрела на экран, где вместо имени светился номер, и чувствовала, как злость поднимается выше, давит на грудину, превращается во что-то красное и тяжёлое. Я могла не брать. Должна была не брать.

Я взяла.

– Что?

На линии была тишина. Потом его дыхание. Всего один вдох, и меня будто толкнули спиной в ту ночь, к тёплой ладони на глазах.

– Ты быстро учишься грубить, – сказал он.

– У меня хороший преподаватель. Мерзкий, но настойчивый.

Он тихо рассмеялся.

– Камера в спальне стоит неправильно.

Я посмотрела на белый глазок на тумбочке.

– Не нравится ракурс?

– Мне все твои ракурсы нравятся.

– Какая дешёвая пошлость.

– Дешевая? Глафира, ты купила дом с мёртвой фамилией и поставила камеру напротив кровати, чтобы поймать мужчину, который уже был в этой кровати. Не притворяйся, что пошлость началась со мной.

Меня ударило жаром в лицо.

– Ты был рядом. Не в кровати.

– Матрас помнит иначе.

– Ты больной.

– Да.

– И очень однообразный.

– Тебя пока заводит.

Я стиснула телефон.

– Ещё раз скажешь что-то подобное, я разобью эту стену к чёртовой матери.

– Наконец-то здравая мысль.

– Ты хочешь, чтобы я нашла ход?

– Я хочу, чтобы ты перестала делать вид, что ищешь выход.

Я молчала.

В трубке что-то тихо скрипнуло. Не помеха. Дерево. Совсем близко. Я обернулась к стене у изголовья, но там было пусто. Камера на тумбочке смотрела на меня тупым электронным глазом.

– Зачем ты это делаешь? – спросила я тише.

– Что именно?

– Ломаешь мою жизнь.

– Я ещё не начал.

– Это должно меня напугать?

– Нет. Это должно быть честно.

Честно.

Слово прозвучало так спокойно, что у меня внутри всё стало ледяным. Он не притворялся, что случайно оказался в моей жизни. Не обещал, что исчезнет. Не строил из себя несчастного влюблённого, потерявшего контроль. Наоборот. Контроль был его языком. Он разговаривал им вместо нежности.

– Ты не имеешь права, – сказала я.

– Имею возможность.

– Это разные вещи.

– Для слабых.

– А ты сильный?

– Я терпеливый. Это хуже.

Он отключился.

Я сидела на кровати с телефоном в руке, и меня трясло так сильно, что зубы почти стучали. Я ненавидела его голос. Ненавидела, как он срезал мои фразы, не повышая тона. Ненавидела, что в каждом его ответе был нож, а не истерика. Ненавидела, что он не пытался понравиться, и именно поэтому мозг цеплялся за него, как за опасную загадку.

Я не стала разбивать стену.

Пока.

Вместо этого я открыла ноутбук и начала писать.

Не роман. Протокол.

День первый. Приезд. Риелтор. Надпись на зеркале. Пропажа белья.

День второй. Слесарь. Сообщения. Ночной визит. Ключ. Буква «А».

День третий. Камеры. Звонок. Угроза. Голос.

Пальцы летали по клавиатуре. Чем больше я писала, тем яснее становилось: текст выглядит безумно. Ни один нормальный полицейский не воспримет это как отчёт. Скорее как черновик романа, от которого редактор попросит убрать «слишком неправдоподобную эротизацию угрозы».

Я закрыла ноутбук.

После этого я сделала ещё одну глупость: села смотреть записи.

Первые двадцать минут были скучными до тошноты. Я в холле. Я на лестнице. Я в кухне, пью кофе и морщусь, потому что кофе был похож на наказание за все мои грехи. Я в спальне, двигаю камеру на два сантиметра влево, потом вправо, потом снова влево, потому что какая-то больная часть меня хотела выглядеть на записи не напуганной крысой, а женщиной, которую невозможно сломать.

Я поставила видео на паузу.

На экране я стояла у кровати с поднятыми руками, поправляя волосы. Рубашка задралась выше колена, на голой коже белели следы бессонной ночи, лицо было злое и сосредоточенное. В этом не было ничего непристойного. Обычный кадр. Женщина в своей спальне.

Но я вдруг увидела себя его взглядом.

Не камерой. Не объективом. Им.

Как он выбирал бы паузу. Где задержался бы. На шее, потому что там бился пульс. На коленях. На пальцах, которыми я поправляла волосы. На губах, когда я что-то раздражённо говорила сама себе. Это было настолько интимно, что я захлопнула ноутбук, будто он поймал меня голой.

Секунду спустя ноутбук сам вышел из спящего режима.

Экран зажёгся.

Видео продолжилось.

Я не дотронулась до клавиатуры.

На записи я вышла из спальни. Комната опустела. Камера смотрела на кровать, на белую подушку, на складку одеяла. Ничего не происходило. Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Потом в кадре медленно качнулась занавеска.

Я перевела взгляд на настоящее окно.

Занавеска была неподвижна.

На записи она качнулась снова. Сильнее. Будто кто-то прошёл за ней, очень близко к стеклу. Я перемотала назад. Ещё раз. Ещё. Кадр оставался пустым, но движение было. Не сквозняк. Не глюк. В этом доме даже пустота двигалась так, будто знала маршрут.

Я открыла запись с коридора.

Пусто.

Холл.

Пусто.

Кухня.

Пусто.

Вернулась к спальне.

На паузе, в отражении тёмного окна, за моей спиной стояла фигура.

Я перестала чувствовать пальцы.

Картинка была слабая, почти размазанная, но силуэт читался слишком ясно: высокий мужчина, плечо, наклон головы. Он стоял там, где в реальности должна была быть стена. Не дверь. Не шкаф. Стена.

Я увеличила изображение.

Пиксели расползлись, лицо осталось чёрным пятном.

Зато на секунду проявилась рука.

В перчатке.

Я не закричала. Звук просто застрял в груди и начал царапать меня изнутри. Я перемотала ещё раз, но на новом просмотре силуэта уже не было. Окно отражало только комнату. Пустую, беззащитную, мою.

На телефон пришло сообщение.

«Не все записи полезно пересматривать».

Я набрала ответ дрожащими пальцами:

«Ты подделал видео».

«Нет».

«Тогда почему оно исчезло?»

«Потому что ты ещё не готова смотреть правильно».

Я почти рассмеялась. Тихо, зло, с каким-то треском в горле.

«А как правильно?»

Ответ пришёл не сразу.

Я успела услышать, как дом снова сделал свой медленный вдох. Как где-то под полом щёлкнула труба. Как по стене спальни прошёлся тихий сухой звук, будто ногтем провели по дереву.

«Без камеры».

Я закрыла переписку.

Потом открыла.

Потом написала:

«Покажи лицо».

Он ответил:

«Зачем? Ты пока и так краснеешь».

Меня кинуло в жар от злости, и от этого стало ещё хуже, потому что он был прав. Щёки горели. Шея горела. Даже грудь под рубашкой казалась слишком живой, слишком чувствительной к холодному воздуху комнаты. Я сидела перед ноутбуком, где пустая спальня смотрела на меня моими же глазами, и понимала: камеры не защитили меня. Они дали ему ещё один способ раздеть меня без рук.

Вечером дом стал другим.

С камерами он не казался безопаснее. Он казался раздражённым. Белые глазки висели по комнатам, но пустота вокруг них стала глубже. Я ходила из холла в кухню, из кухни в гостиную, из гостиной наверх и видела себя сразу в шести квадратах на телефоне. Маленькая женская фигура. Чёрный свитер. Распущенные волосы. Нож в руке.

В какой-то момент я поняла, что смотрю на экран не чтобы найти его.

Я смотрю, как он мог бы смотреть на меня.

От этой мысли меня скрутило. Я бросила телефон на стол, но через минуту снова взяла. В гостиной мелькнула тень. Я рванула вниз, с ножом, босиком, не думая, что делаю.

Никого.

Только штора качалась от сквозняка.

Я закрыла окно, которое точно закрывала утром. Вернулась к телефону. На записи ничего. Пустая гостиная, штора, я вхожу в кадр, злая, растрёпанная, с ножом. Безумная хозяйка безумного дома.

В десять вечера я решила не спать.

В одиннадцать выпила кофе.

В двенадцать проверила все камеры.

В час написала в документе: «Если я исчезну, искать в стенах».

В два удалила эту фразу, потому что она показалась мне театральной.

В три семнадцать все камеры погасли.

Одновременно.

Экран телефона стал чёрным. Шесть квадратов. Шесть пустых глаз. Ни помех, ни предупреждения, ни значка потери связи. Просто темнота, такая плотная, будто кто-то накрыл дом ладонью.

Я сидела в спальне, на полу у кровати, и смотрела на телефон.

– Нет, – прошептала я. – Нет-нет-нет.

Я перезапустила приложение. Ничего. Проверила роутер. Индикаторы горели. Подошла к камере на тумбочке. Она была включена, маленький зелёный огонёк светился, будто всё в порядке.

На телефоне – темнота.

В стене у изголовья раздался тихий стук.

Один раз.

Я подняла нож.

– Выходи.

Тишина.

– Выходи, слышишь?

Где-то внизу щёлкнуло. Потом второй раз. Потом протяжный скрип, будто открывалась дверь шкафа.

Я посмотрела на телефон.

Камеры включились.

Сначала холл.

Пусто.

Потом кухня.

Пусто.

Гостиная.

Пусто.

Коридор второго этажа.

Пусто.

Спальня.

Я.

Я стояла посреди комнаты с ножом, бледная, как мёртвая, в одной длинной рубашке, потому что в какой-то момент сняла свитер и даже не заметила. Камера показывала меня со стороны кровати. Моё лицо. Мои голые колени. Мою руку, сжимающую нож.

И ещё одну картинку.

Шестая камера.

Та, что должна была стоять в холле.

Теперь она показывала мою подушку.

Крупно.

Слишком близко.

Белая наволочка. Вмятина от головы. Прядь моих волос. Кусок красного кружева, которого я не клала туда.

И чёрная перчатка.

Мужская рука появилась в кадре медленно, почти лениво. Пальцы коснулись подушки. Провели по ткани там, где несколько часов назад лежало моё лицо. Потом рука поднялась и развернула камеру чуть выше.

На экране возник край кровати.

Моя спальня.

Только снятая не с тумбочки.

С пола.

Из темноты рядом с моей кроватью.

Я не могла вдохнуть.

Телефон завибрировал в ладони.

Сообщение.

«Ты спишь беспокойно».

Я резко обернулась.

Камера, которая стояла на тумбочке, исчезла.

На её месте лежал мой нож.

Тот самый, который я держала в руке секунду назад.

Я посмотрела вниз.

Моя ладонь была пустой.

И только тогда из-за моей спины, совсем близко, прозвучал его голос:

– Острые вещи тебе пока рано, Глафира.