Читать книгу "Сталкер. Белая роза"

Глава 4

– Острые вещи тебе пока рано, Глафира.

Я не повернулась.

Тело не послушалось. Просто отказалось. Пальцы сжались вокруг пустоты, где секунду назад был нож, колени стали ватными, спина покрылась холодной испариной. Он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание у затылка. Не касание. Не руку. Только воздух, который уже побывал в его лёгких и теперь ложился на мою кожу, как чужое право.

Я могла закричать.

Могла броситься к двери.

Могла ударить локтем назад, в лицо, в горло, куда попаду.

Вместо этого стояла посреди спальни в одной рубашке, босая, с порезанной ступнёй, и пыталась не выдать, что от его голоса у меня внутри сорвалась не только паника. Там было что-то ещё. Горячее. Грязное. Ненавистное. Будто страх не замораживал меня, а плавил.

– Верни нож, – сказала я.

Голос получился хриплым. Чужим. Слишком тихим для женщины, которая собиралась выжить.

Он усмехнулся у меня за спиной.

– Чтобы ты опять держала его как свечку на похоронах собственной храбрости?

– Чтобы воткнуть тебе в бедро.

– Врёшь.

– Проверим?

– Ты сначала руку перестань дрожать.

Я резко развернулась.

И увидела темноту.

Не его. Не лицо. Не силуэт даже. В ту же секунду свет погас во всём доме, будто кто-то вырвал из него сердце. Лампочки щёлкнули, камеры пискнули и умерли. Комната исчезла. Осталась только чёрная пустота и он в ней – слишком близко, слишком живой, слишком настоящий.

Я сделала шаг назад и ударилась поясницей о край кровати.

– Включи свет.

– Нет.

Одно слово. Как замок.

– Ты жалкий трус.

– Не начинай с дешёвого, Глафира. Мы оба знаем, что я не прячусь от страха.

– Тогда от чего?

Он молчал несколько секунд. За окном река терлась о берег, в стенах тихо просыпался старый дом, а я стояла перед мужчиной, которого не видела, и чувствовала его лучше, чем видела бы при свете. Запах холодного дерева, табака, кожи. Тёплое дыхание. Плотное присутствие.

– От твоей привычки всё портить глазами, – сказал он.

– Что?

– Ты смотришь и сразу придумываешь объяснение. Шрамы, лицо, возраст, рост, одежда. Раскладываешь человека на детали, чтобы не признать главное.

– И что же главное?

Он шагнул ближе.

Я услышала, как доска под его весом едва заметно отозвалась.

– Тебя тянет ко мне ещё до того, как ты увидела, кто я.

Меня словно ударили по лицу.

– Мечтай.

– Я не мечтаю. Я наблюдаю.

– Ты подглядываешь.

– Да.

Ни стыда. Ни попытки смягчить. Просто «да», произнесённое так спокойно, что стало почти непристойным.

– Ты больной.

– Это уже стало нашим приветствием.

– Тогда вот тебе новое: пошёл на хер.

Он рассмеялся. Низко, тихо. Смех прокатился по темноте и задел кожу на шее.

– Лучше.

– Что лучше?

– Когда ты не пытаешься казаться приличной.

Я метнулась к тумбочке, где должен был лежать телефон, но его там не было. Только нож. Мой нож. Он положил его аккуратно, лезвием от меня, будто издеваясь даже через предметы. Я схватила рукоять, но его рука перехватила моё запястье в темноте прежде, чем я успела поднять лезвие.

Не больно.

Хуже.

Точно.

– Я сказал, рано.

– Ты мне никто, чтобы говорить, что мне рано.

– Пока ты в моём доме и делаешь глупости с моими вещами, я буду говорить.

– Твоими вещами?

– Нож уже мой.

– А я?

Вопрос вылетел сам.

Глупый, резкий, опасный.

Тишина стала такой плотной, что у меня заложило уши.

Он не ответил сразу. Большим пальцем медленно провёл по внутренней стороне моего запястья, туда, где бился пульс. Один короткий жест. Ничего откровенного. Ничего, что можно было бы назвать лаской. И всё равно меня прошило снизу вверх, до горла, до затылка, до той стыдной точки в голове, где страх превращается в ожидание.

– Ты задаёшь вопросы, к ответам на которые не готова, – сказал он.

Я дёрнула руку. Он отпустил.

Снова отпустил.

Я ненавидела это почти сильнее, чем если бы удержал. Потому что удержание было бы доказательством его чудовищности. А вот это – этот ледяной контроль, эта наглая уверенность, что он может дать мне пространство и всё равно останется внутри него, – ломало меня тоньше.

– Где телефон?

– Там, где ты его не разобьёшь от злости.

– Я вызову полицию.

– Вызывай.

– Свет включи.

– Нет.

– Почему?

– Потому что ты сейчас пойдёшь к щитку.

Я замерла.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что ты не умеешь сидеть тихо, когда боишься.

– Я не боюсь.

– Врёшь так плохо, что обидно.

Он отошёл.

Я почувствовала это сразу: воздух стал холоднее. Где-то у стены щёлкнул механизм. Потом шаги – мягкие, почти бесшумные – ушли в сторону коридора. Через несколько секунд я осталась одна в полной темноте.

И именно это оказалось невыносимым.

Когда он был рядом, страх имел форму. Голос. Дыхание. Пальцы. Его можно было ненавидеть, провоцировать, отталкивать. Без него темнота расползлась по комнате, забралась под рубашку, в рот, в лёгкие. Дом снова стал огромным, старым, полным скрытых проходов, где могло жить что угодно. Или кто угодно.

– Эй, – сказала я.

Тишина.

– Ты где?

Никакого ответа.

Я выругалась, нашарила у кровати тапки, наступила больной ступнёй на пол и зашипела. Кровь снова выступила из пореза. Прекрасно. Полураздетая, без телефона, с бесполезным ножом и порезанной ногой – героиня триллера, которой читательницы обычно кричат: «Не иди туда, идиотка».

Я пошла.

Разумеется.

Коридор второго этажа был чёрным, как закрытые глаза мертвеца. Я держалась за стену, пальцы скользили по холодным панелям. Где-то внизу глухо хлопнула дверь. Или мне показалось. В этом доме уже всё могло быть и правдой, и галлюцинацией. На лестнице я едва не упала: ступени под ногами исчезали, каждая следующая находилась на ощупь, и я злилась на себя за каждую секунду слабости.

– Ты ведь смотришь, – сказала я в темноту. – Наслаждаешься?

Голос отозвался снизу:

– Да.

Я остановилась.

Слишком близко.

Он был не внизу. Он был где-то рядом с лестницей, в стене, в самой темноте. Я крепче сжала перила.

– Мог бы хотя бы соврать.

– Зачем?

– Люди иногда врут, чтобы казаться менее мерзкими.

– Я не стараюсь тебе понравиться.

– Правда? А выглядишь как мужчина, который очень старается залезть женщине под кожу.

– Я уже там.

Я стиснула зубы и пошла вниз. Лучше двигаться. Лучше злиться. Лучше думать о щитке, о выключателях, о проводах, о чём угодно, только не о том, как спокойно он произнёс «я уже там». И как правдиво это прозвучало.

Электрощиток был внизу, в узком коридоре рядом с кухней. Я запомнила его утром, когда Семен проверял проводку у входа. Дойти туда в темноте оказалось отдельным унижением. Я ударилась плечом о косяк, наступила на что-то острое, выругалась, зацепилась рубашкой за ручку двери. Дом цеплял меня, как живой. Не отпускал. Тянул назад. Или вперёд.

На кухне пахло холодным кофе и старой пылью. Я добралась до коридора, вытянула руку и нащупала металлическую дверцу щитка.

– Нашла, – прошептала я.

– Умница.

Голос прозвучал прямо за спиной.

Я дёрнулась, но он оказался быстрее. Его ладонь легла мне на глаза.

Так же, как ночью.

Плотно. Тепло. Невыносимо знакомо.

– Не оборачивайся.

У меня перехватило дыхание.

– Убери руку.

– Нет.

– Я сказала, убери.

– А я сказал, не оборачивайся.

В его голосе впервые появилась жёсткость. Не громкость. Не злость. Просто сталь под кожей. У меня внутри всё сжалось от животного понимания: если сейчас дёрнусь слишком резко, он остановит. Не потому что потеряет контроль. Потому что контроль у него был изначально.

– Ты боишься, что я увижу лицо?

– Я не боюсь.

– Тогда что?

Он наклонился ближе. Его грудь почти коснулась моей спины, но всё ещё оставался тонкий слой воздуха, издевательски маленькое расстояние. От него пахло холодом, улицей и чем-то тёмным, мужским, таким реальным, что у меня ослабли колени.

– Я не разрешал смотреть.

Эта фраза должна была разозлить.

Она разозлила.

Но ещё она ударила ниже. В ту часть меня, которую я не хотела признавать. Которая устала от мужчин, выпрашивающих власть под видом заботы, и вдруг столкнулась с тем, кто даже не притворялся. Он не просил подчинения. Не объяснял. Не украшал цепь цветами. Он просто держал ладонь на моих глазах, а другой рукой, кажется, мог в любой момент коснуться талии, горла, бедра – и не делал этого.

Ждал.

Чёртов псих ждал, пока я сама начну сходить с ума от недостачи.

– Ты не имеешь права мне разрешать или запрещать.

– И всё же ты стоишь.

– Потому что ты держишь.

– Нет.

Он убрал руку от моих глаз.

Я всё равно не повернулась.

Пару секунд я просто стояла перед щитком, с открытыми глазами в темноту, и понимала, что он только что выиграл. Не потому что удержал. Потому что отпустил, а я осталась.

– Ненавижу тебя, – сказала я.

– Уже ближе к правде.

– К какой?

– К той, где ты хотя бы чувствуешь честно.

Я резко повернулась.

Он снова закрыл мне глаза. На этот раз быстрее, жёстче. Его ладонь легла на лицо, затылок упёрся в его плечо, и весь мир сжался до запаха его кожи, тепла его тела и моего бешеного пульса. Я вцепилась в его запястье. Ногти нашли ткань, кожу. Он не шевельнулся.

– Я предупреждал.

– И что теперь? Накажешь?

Слова вылетели грязнее, чем я хотела.

Я почувствовала его паузу.

Короткую.

Опасную.

Потом он выдохнул почти у моего уха:

– Не провоцируй меня на то, к чему сама ещё не готова.

– С чего ты взял, что я не готова?

Он тихо выругался. Грубо, низко, почти беззвучно:

– Блядь, Глафира.

От этого мата, сказанного моим именем, меня пронзило так сильно, что пальцы на его руке сжались сами. Он впервые звучал не полностью спокойным. Впервые я услышала трещину в его контроле. Маленькую. Почти незаметную. Но она была.

И я, идиотка, захотела ударить именно туда.

– Что? – прошептала я. – Не нравится, когда добыча разговаривает?

– Ты не добыча.

– А кто?

– Проблема.

– Как романтично.

– Я не романтик.

– Заметно. Цветы не крадёшь, только бельё.

Он рассмеялся мне в волосы.

– Цветы быстро дохнут.

– А женщины?

Смех исчез.

Моментально.

Темнота вокруг нас стала другой. Глубже. Холоднее.

– Смотря кто их трогает, – сказал он.

В этой фразе было что-то такое, от чего у меня мурашки поднялись вдоль позвоночника. Не ревность. Пока нет. Что-то древнее, собственническое, грязное. Будто слово «трогает» в его языке означало не касание, а приговор.

– Ты уже трогаешь, – сказала я.

– Я удерживаю.

– Удобная разница.

– Очень.

Его пальцы чуть сдвинулись на моём лице. Большой палец оказался у скулы. Я могла бы отстраниться. Наверное. Но стояла, прижатая спиной к его груди, и чувствовала, как под тонкой рубашкой моё тело реагирует на тепло, которое я не просила. На силу, которую ненавидела. На близость, которая была неправильной от первой до последней секунды.

Меня выворачивало от себя.

Не от него даже.

От себя.

Потому что ужас должен был быть чистым. Светлым, правильным, спасительным. Он должен был кричать: беги. А мой ужас был с примесью жара. С электричеством под кожей. С диким желанием повернуться и наконец увидеть, кто так методично разрушает мою жизнь, кто говорит моё имя так, будто пробует на зуб, кто держит меня у щитка в темноте и не делает ничего лишнего, потому что знает: лишнее уже происходит внутри меня.

– Кто ты? – спросила я.

– Ты знаешь.

– Нет.

– Врёшь.

– Я знаю только букву.

– Достаточно.

– Арсений?

Имя вырвалось почти случайно. Из разговора с Павлом Ильичом. Из истории о погибшем наследнике. Из холода дома. Из той чёрной буквы на наволочке.

Он не ответил.

Но его ладонь на моих глазах стала неподвижной.

Я попала.

– Арсений Воронцов, – прошептала я. – Мёртвый мальчик из сгоревшего дома.

– Осторожнее.

– Или что?

– Я не люблю, когда меня хоронят раньше времени.

У меня сердце ударило так сильно, что стало больно.

– Значит, правда.

– Правда – это то, что ты сейчас стоишь в темноте с мужчиной, который может сделать с тобой всё, что угодно, и споришь о формулировках.

– Потому что если бы ты хотел сделать, уже сделал бы.

Он молчал.

Слишком долго.

– Умная девочка, – сказал наконец.

– Не называй меня девочкой.

– Тогда не проверяй границы как ребёнок.

Я снова попыталась повернуться. Он удержал. На этот раз его другая рука легла мне на талию. Поверх рубашки. Всего лишь на талию. Но я почувствовала это так, будто между нами не было ткани. Пальцы широкие, горячие, властные. Не сжали. Просто обозначили место, где он мог бы сжать.

Я резко вдохнула.

Он услышал.

Разумеется, услышал.

– Вот, – сказал он. – А теперь честнее.

– Убери руку.

Он убрал.

Сразу.

И я снова возненавидела пустоту сильнее прикосновения.

– Ты специально.

– Да.

– Садист.

– Нет. Садисту было бы достаточно твоей боли.

– А тебе?

Он наклонился так близко, что губы почти коснулись моего уха.

– Мне нужна твоя правда.

Я рассмеялась. Нервно, зло, почти сорвалась.

– Какая возвышенная мерзость.

– Мерзость редко бывает честнее возвышенного.

– Ты философствуешь, пока вломился в чужой дом и держишь женщину в темноте.

– Я не вломился.

– А как это называется?

– Вернулся.

Меня передёрнуло.

В этом слове не было мистики. Именно поэтому стало страшнее. Он не говорил как призрак, не играл в легенду, не шептал театрально про кровь Воронцовых и проклятие старого рода. Он произнёс «вернулся» так, как мужчина говорит о квартире, где оставил сигареты на столе и рубашку на спинке стула. Буднично. Собственнически. Нагло до тошноты.

– Тебя здесь похоронили, – сказала я.

– Плохо похоронили.

– Жаль.

– Нет.

– Почему?

Его ладонь снова коснулась моих волос. Не погладила. Просто взяла одну прядь и пропустила между пальцами. Я застыла. Внутри всё ударилось о рёбра, как птица о стекло.

– Потому что тогда ты бы скучала одна.

– Я не скучаю.

– Уже скучаешь.

– По человеку, который лезет в мои стены?

– По человеку, который видит тебя, когда остальные читают твои дешёвые маски.

Это попало так точно, что у меня перехватило горло.

– Не смей делать вид, что знаешь меня.

– Я не делаю вид.

– Ты маньяк.

– Да.

– Преступник.

– Возможно.

– Чудовище.

Он наклонился ближе, и его голос стал совсем низким:

– Вот это слово оставь. Оно тебе понадобится, когда попросишь меня войти через дверь.

– Никогда.

– Любимое слово людей, которые плохо знают себя.

Свет вспыхнул.

Резко, больно, бело-жёлтым ударом по глазам. Я зажмурилась под его ладонью. На секунду вокруг стало слишком много мира: щиток передо мной, облупившаяся стена, узкий коридор, моя рука на металлической дверце.

А его руки уже не было.

Я резко обернулась.

Пусто.

Коридор был пуст.

Кухня за моей спиной – пустая.

Лестница – пустая.

Только на полу, у моих ног, лежал телефон. Мой телефон. Экран светился открытым приложением камер. Все шесть квадратов снова работали. Холл. Гостиная. Кухня. Коридор. Спальня. Кровать.

На изображении спальни кто-то стоял у моего окна.

Высокая тёмная фигура.

Я вскинула голову к лестнице, потом снова посмотрела на экран.

Фигура в камере подняла руку в чёрной перчатке и медленно провела пальцем по стеклу окна изнутри.

Я бросилась наверх.

Не думая. Не чувствуя порезанной ступни. Только с одним желанием – успеть. Увидеть. Поймать. Разбить эту проклятую игру хотя бы на один честный кусок.

Спальня была пуста.

Окно закрыто.

Камера на тумбочке смотрела на кровать.

На стекле окна, в запотевшем пятне от его пальца, была выведена буква.

Та же.

«А».

Ниже – росчерк.

А на кровати лежала моя рубашка.

Та, что была на мне минуту назад.

Я посмотрела вниз.

И только тогда поняла, что стою посреди спальни в его чёрной мужской рубашке, застёгнутой на две пуговицы.

Чужой запах ударил в горло.

Табак. Холод. Кожа. Он.

Телефон завибрировал в руке.

Сообщение было коротким:

«Не мёрзни, Глафира».

Глава 5

Утром я проснулась в его рубашке.

Это было хуже, чем проснуться голой.

Голую себя можно было бы объяснить сном, приступом, бессознательной глупостью. Но рубашка была реальной. Чёрная, тяжёлая, из дорогой плотной ткани, с запахом холодной кожи, табака и мужчины, который приходил ко мне через стены и уходил так, будто дом сам раздвигался перед ним. Она лежала на моём теле слишком свободно, слишком интимно, касалась бёдер, скользила по коже при каждом движении. Две верхние пуговицы были расстёгнуты. Не мной. Или мной. Я не помнила.

Вот это и добивало.

Не сам факт, что он снова сделал со мной что-то невозможное. А то, что я не могла найти чёткую границу, где заканчивалась его наглость и начиналось моё собственное молчаливое согласие. Я помнила щиток, его ладонь на глазах, голос у уха, слово «вернулся». Помнила, как стояла в темноте и не поворачивалась, хотя он убрал руку. Помнила свою ненависть. Помнила жар под кожей. А дальше – вспышка света, лестница, окно, буква «А», чужая рубашка на мне.

Пропуск.

Чёрная дыра.

Дом проглотил кусок ночи и оставил мне одежду, пахнущую им.

Я сидела на кровати, сжимая ворот рубашки в кулаке, и ненавидела всё: его, себя, этот дом, утро за окном, которое делало вид, что после такой ночи мир имеет право продолжаться. На телефоне не было новых сообщений. Камеры работали. На записи после моего подъёма в спальню ничего странного не происходило: я стояла у кровати, смотрела на рубашку, потом картинка на три минуты зависла серой пеленой, а когда вернулась, я уже сидела на полу у окна. В его рубашке.

Три минуты.

Всего три.

За три минуты человек может снять с женщины одежду, надеть свою, застегнуть две пуговицы и исчезнуть так, что камеры не увидят ничего. За три минуты можно украсть больше, чем вещь. Можно украсть уверенность в собственном теле.

Я открыла переписку и написала:

«Что ты сделал?»

Ответ пришёл через несколько секунд:

«Согрел».

Я стиснула зубы.

«Ты трогал меня?»

Пауза.

Длинная. Намеренная. Такая, чтобы я успела представить всё сама.

«Меньше, чем хотел».

У меня вспыхнуло лицо. От злости, от стыда, от того мерзкого удара под рёбрами, который не имел права быть сладким.

«Больше не подходи».

«Не обещай того, что сама не выдержишь».

Я бросила телефон в подушку и встала. Сорвала рубашку, будто она обжигала, и швырнула на пол. Через секунду подняла. Не потому что хотела сохранить. Потому что это была улика. Да, конечно. Улика, которую я почему-то сложила аккуратно и убрала в шкаф, на верхнюю полку, подальше от глаз, но не в мусор. Очень рационально. Почти не безумно.

В дверь постучали около полудня.

Я едва не подпрыгнула.

На этот раз это был не мистический стук из стены, а нормальный, человеческий, грубый удар костяшками по дереву. Я посмотрела на камеры. У входа стоял мужчина в рабочей куртке, с сумкой инструментов и потёртой кепкой. Лицо широкое, губы влажные, взгляд ленивый и сразу неприятный. Он стоял слишком близко к двери, будто уже был внутри и просто ждал, когда я признаю очевидное.

Телефон завибрировал.

«Не открывай».

Я застыла.

Сообщение от него.

От Арсения. Или от буквы «А». Или от человека, которого город считал мёртвым, а я уже почти перестала считать невозможным.

Стук повторился.

– Хозяйка! – крикнул мужчина за дверью. – Печь смотреть вызывали?

Я не вызывала.

Потом вспомнила: Павел Ильич говорил, что печь лучше не топить, пока мастер не посмотрит. Возможно, сам отправил. Возможно, рабочий пришёл от него. Возможно, всё было нормально.

На экране появилось новое сообщение:

«Глафира».

Одно имя.

Без угрозы.

Без объяснений.

И именно поэтому меня взбесило.

Он уже запрещал мне смотреть, запрещал держать нож, запрещал оборачиваться. Теперь собирался запрещать открывать дверь в моём собственном доме? После того как сам входил без спроса, снимал с меня одежду, оставлял свои метки и управлял светом, как чёртов режиссёр дешёвого ада?

Нет.

Я открыла дверь.

Мужчина ухмыльнулся.

– Добрый день. Я Михалыч. По печам.

– Кто вас прислал?

– Павел Ильич. Сказал, писательница столичная купила дом и хочет зимой не сдохнуть. Ну, я утрирую, конечно.

– Конечно.

Он посмотрел на меня с ног до головы. Я была в джинсах и плотном свитере, но его взгляд всё равно умудрился раздеть меня грязнее, чем Арсений в темноте. Разница была в том, что от Арсения меня швыряло в опасный жар, а от Михалыча хотелось вымыть кожу щёткой.

– Одна живёте?

– С юридической точки зрения.

– Это как?

– Это значит: к печи проходите, к личной жизни нет.

Он хмыкнул.

– Острая.

– Режусь.

Я отступила, пропуская его внутрь. Телефон в руке снова завибрировал, но я не посмотрела. Принципиально. Это был, вероятно, самый идиотский бунт в моей жизни: не читать предупреждение от человека, который лучше меня знал устройство дома и, возможно, уже выбрал, где спрятать мой труп, если я его разозлю.

Михалыч прошёл в гостиную, поставил сумку на пол и присвистнул.

– Богато жили Воронцовы.

– Зато недолго.

– Ну, кто как.

Я посмотрела на него.

– Что это значит?

Он пожал плечами.

– Да так. Тут всякое болтают. Про пожар. Про пацана ихнего. Про подвалы.

– Про пацана?

– Арсения. Последний был. Красивый, говорят, как бес. И такой же ласковый.

Ласковый.

Я едва не рассмеялась. Если это ласка, то нож – столовый прибор для десерта.

– Вы его знали?

– Я тогда молодой был. Видел пару раз. Он на людей смотрел так, будто уже прикинул, сколько они будут гореть.

У меня по спине прошёл холод.

Михалыч тем временем открыл каминную заслонку, засунул туда фонарь, поковырял железной щёткой и выругался.

– Дымоход забит. И ходы тут странные. Старые дома, мать их.

– Какие ходы?

– Печные. Воздуховоды. Смотри.

Он постучал по стене рядом с камином. Звук был глухой. Потом чуть левее – пустой, глубокий.

– Там полость.

Я подошла ближе, забыв на секунду про его неприятный взгляд.

– Большая?

– А хер его знает. Может, канал. Может, ход. В таких домах за стеной человека спрячешь – и не найдут.

Он сказал это и посмотрел на меня.

Слишком долго.

Слишком явно.

– Удобно, наверное, – добавил он, ухмыляясь. – Сидишь там, хозяйку наблюдаешь. Где спит, где моется, что носит. Дом-то большой. Женщина одна. Красота.

Внутри меня что-то щёлкнуло.

Не страх.

Омерзение.

– Повторите, – сказала я тихо.

– Да я шучу.

– Нет. Повторите. Я хочу понять, за какую именно часть вашего чувства юмора вас потом уволят.

Он поднял руки.

– Обижаться-то чего? Я ж не про себя. Просто говорю: место такое. Тут кто угодно может ходить, а вы и не узнаете.

Телефон завибрировал снова.

Я посмотрела.

«Я предупреждал».

Сердце провалилось вниз.

Не из-за сообщения. Из-за того, что Михалыч стоял у стены, за которой ночью кто-то дышал. И не понимал, что шутит не в пустоту.

– Работайте молча, – сказала я.

– Как скажете, хозяйка.

Он сказал «хозяйка» так, что слово стало липким.

Я ушла на кухню и включила камеру гостиной на телефоне. Смотрела, как он ковыряется у камина, стучит по стенам, наклоняется к полости, суёт туда руку. Пару раз он оборачивался, будто слышал что-то. Потом вернулся к работе. Я пыталась убедить себя, что всё нормально. Обычный рабочий. Грубый мужик. Неприятный, но не смертный приговор.

Арсений молчал.

И это было хуже сообщений.

К вечеру Михалыч сказал, что завтра придёт с помощником и инструментом: надо вскрывать часть кладки у печи, смотреть канал.

– Ничего не вскрывать без моего разрешения, – сказала я.

– Конечно-конечно. Дом ваш.

Он ухмыльнулся, глядя мне за плечо, будто обращался не ко мне.

– Хотя тут, говорят, не всё так просто с хозяевами.

Я открыла дверь.

– До свидания.

– Нервная вы. Мужика бы вам.

– Чтобы что?

– Чтобы не шарахаться от каждого звука.

Я улыбнулась.

Получилось плохо. Судя по его лицу, очень плохо.

– Поверьте, Михалыч, от некоторых мужиков женщины шарахаются сильнее, чем от звуков.

Он фыркнул и вышел.

Я закрыла дверь, повернула замок, прижалась лбом к дереву и наконец посмотрела на телефон.

Одно новое сообщение.

«Сними его запах».

Я перечитала дважды.

«Что?»

«Свитер».

Меня обдало жаром.

Я набрала: «Ты ненормальный».

«Да».

«Он просто рабочий».

«Он смотрел».

«Все смотрят».

Ответ пришёл не сразу.

«Не на моё».

Я замерла.

Пальцы стали холодными.

«Я не твоё».

«Тогда почему ты всё ещё в доме?»

Я не ответила.

Потому что не знала.

Потому что знала.

Потому что оба варианта были одинаково отвратительны.

Ночью я заперлась в спальне. Камеры работали, телефон лежал на подушке, нож снова был у меня под рукой, хотя теперь я понимала, насколько смешным выглядит этот жест. За окном шёл дождь. Вода стучала по стеклу мелко и зло. Дом пах сыростью, старой сажей и чем-то ещё – тревогой, если у тревоги вообще бывает запах.

Я не сняла свитер.

Да, это было по-детски.

Да, глупо.

Но он сказал снять, и именно поэтому я оставила.

Легла в кровать, натянула одеяло до подбородка и прошептала в темноту:

– Не твоё.

Ответа не было.

Я закрыла глаза.

Первый удар раздался в стене около двух ночи.

Глухой.

Тяжёлый.

Будто кто-то врезал кулаком в дерево изнутри.

Я села.

Второй удар был ниже. Потом звук скребущей подошвы. Потом короткий стон.

Не мой.

Мужской.

Сон исчез мгновенно. Я схватила телефон, открыла камеры. Холл пуст. Кухня пустая. Гостиная – чёрный камин, кресла, тени. Коридор пуст.

Стон повторился.

Из стены у камина.

Не из спальни. Снизу.

Я выскочила в коридор, едва не упала на лестнице, сбежала вниз с ножом в руке. В гостиной было темно, только камера мигала зелёной точкой на шкафу. У камина пахло сажей и мокрой землёй.

– Кто здесь? – крикнула я.

Ответом был удар.

Изнутри стены.

Сильный. Отчаянный.

Потом звук, от которого меня согнуло пополам.

Тело волокли.

Не в киношном красивом кошмаре. Не метафорически. Реально. Тяжесть скребла где-то за кладкой, задевала дерево, цеплялась тканью, срывалась, снова ползла. Я слышала приглушённое дыхание. Хрип. Что-то влажное.

– Арсений! – вырвалось у меня.

Тишина.

Я сама не поняла, почему позвала его.

Не полицию. Не Михалыча. Не помощь.

Его.

И от этого меня затошнило.

– Арсений!

За стеной кто-то тихо засмеялся.

Не Михалыч.

Я узнала этот смех кожей.

Затем его голос, спокойный, почти ленивый:

– Я же сказал снять свитер.

Меня пробило ледяным потом.

– Что ты сделал?

– Исправил чужую ошибку.

– Какую?

– Он решил, что может смотреть.

– Ты… ты его там держишь?

В стене снова раздался стон. Глухой, сломанный. Живой.

Господи.

Живой.

Я бросилась к камину, стала ощупывать кладку, панели, полку, всё подряд. Дерево было холодным, камень влажным. Никакой ручки. Никакого замка. Только дом, который молчал и прятал внутри чужую боль, как старую семейную тайну.

– Открой.

– Нет.

– Открой, чёрт тебя дери!

– Ты слишком мягкая к людям, которые пачкают воздух рядом с тобой.

– Он пошло пошутил! За это не убивают!

Пауза.

Потом Арсений сказал:

– Ты правда думаешь, я убиваю только за шутки?

Я отшатнулась.

Слова вошли медленно. Не сразу. Сначала в уши, потом в кровь, потом в кости.

– Ты больной, – прошептала я.

– Да.

– Выпусти его.

– Зачем?

– Потому что он человек.

– Он шум.

– Он живой!

– Пока.

Меня вывернуло до чёрных точек перед глазами. Я вцепилась в каминную полку, чтобы не упасть. За стеной что-то ударилось в дерево, потом заскребло слабее. Михалыч пытался двигаться. Пытался выбраться. А я стояла по другую сторону и слышала, как мужчина, который вчера держал меня в темноте и почти нежно велел не мёрзнуть, сейчас спокойно решает, сколько жить другому человеку.

– Если ты его убьёшь, я сдам тебя полиции, – сказала я.

– Нет.

– Да.

– Нет, Глафира.

Так спокойно. Так уверенно. Будто спорили о погоде.

– Почему ты так уверен?

– Потому что ты сначала попробуешь узнать, что он видел в стене.

Я замолчала.

Вот так он и делал. Не давил в лоб. Не орал. Не угрожал сразу. Он показывал мне мою же трещину и ждал, когда я загляну внутрь.

Что Михалыч видел?

Как попал в стену?

Почему пришёл сегодня?

Кто отправил его на самом деле?

– Ты чудовище, – сказала я.

– Оставь это слово на утро.

– Почему?

– Ночью ты произносишь его слишком возбуждённо.

Я ударила кулаком по стене.

– Ненавижу тебя!

– Знаю.

– Нет, не знаешь!

– Знаю, Глафира. У тебя голос ломается на последнем слоге.

Это было настолько грязно, настолько точно, что я захлебнулась воздухом. Хотела сказать ещё что-то, но в стене внезапно началось движение. Сильное. Быстрое. Тело волокли дальше, к печному каналу, к пустоте, о которой днём говорил Михалыч. Раздался хриплый вскрик, потом удар, потом мокрый кашель.

– Остановись! – закричала я.

Тишина.

Полная.

Такая, после которой мир уже не возвращается прежним.

Я стояла у камина до рассвета.

Иногда мне казалось, что за стеной кто-то дышит. Иногда – что это дом. Иногда – что я сама. Камеры записывали пустую гостиную, меня на полу, мои руки в сажe, мой рот, который беззвучно повторял одно и то же имя. Арсений не писал. Не говорил. Не возвращался.

Утром я позвонила Михалычу.

Гудки шли долго.

Никто не ответил.

Потом я нашла его номер в чате и написала: «Вы придёте сегодня?»

Сообщение осталось непрочитанным.

К полудню я уже знала, что он не придёт.

К трём – что полиция ничего не сделает без заявления родственников.

К четырём – что Павел Ильич не отправлял ко мне никакого рабочего.

– Как не отправляли? – спросила я, стоя посреди гостиной.

– Я хотел, но не успел, – нервно сказал он в трубке. – Глафира Андреевна, кто к вам приходил?

Я посмотрела на камин.

На тёмную щель возле печной заслонки.

– Ошиблись адресом, – сказала я и отключилась.

Руки тряслись.

Вот он, настоящий момент падения.

Не ночью, когда я позвала Арсения по имени вместо того, чтобы звонить в полицию. Не тогда, когда стояла в его рубашке и вдыхала чужой запах, пока ненавидела себя до тошноты. А сейчас. В четыре часа дня, при сером свете из окна, с телефоном в руке и ложью, произнесённой спокойным голосом.

Ошиблись адресом.

Как удобно.

Как чисто.

Как мерзко.

Я могла перезвонить. Сказать Павлу Ильичу: «Ко мне приходил человек, представился печником, ночью его волокли внутри стены, приезжайте, вызывайте полицию, ломайте дом, делайте что угодно». Могла отправить записи с камер. Могла выбежать на улицу, стучаться к соседям, орать так, чтобы весь Черноводск наконец услышал, что в доме Воронцовых живёт не легенда, а мужчина с руками, голосом и привычкой решать чужие жизни.

Я не сделала ничего.

Потому что если бы приехала полиция, они нашли бы не только кровь. Они нашли бы ходы. Его следы. Его рубашку в моём шкафу. Его букву на стекле. Мои сообщения. Мои ответы. Мои паузы. Мою дрожь там, где должна была быть только ненависть.

И хуже всего: они могли бы найти его.

Эта мысль ударила под дых.

Я хотела найти его сама.

Не спасти. Не сдать. Не понять.

Сама.

Меня затошнило от этого слова.

Я опустилась на колени у камина и стала светить фонариком в щель возле печи. Там, куда Михалыч вчера совал руку. Сначала увидела только сажу. Потом – царапины на дереве внутри. Свежие. Глубокие. Будто кто-то пытался удержаться ногтями.

Потом маленький тёмный предмет.

Я достала его пинцетом.

Пуговица.

Крупная, пластиковая, серая. От рабочей куртки Михалыча.

На краю засохла кровь.

Я сидела на полу с этой пуговицей на ладони, и в доме было так тихо, будто он тоже смотрел.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Арсения: