Читать книгу "Сталкер. Белая роза"

«Теперь сними свитер».

Глава 6

Я не сняла свитер.

Сначала.

Сидела на полу у камина с окровавленной пуговицей на ладони, смотрела на сообщение Арсения и чувствовала, как внутри меня что-то медленно, со скрежетом, сдвигается с места. Не совесть. Совесть уже лежала где-то рядом с пеплом и сажей, притворяясь мёртвой, чтобы я её не трогала. Сдвигалась граница. Та самая, которую нормальные люди носят внутри как забор с колючей проволокой: вот добро, вот зло, вот страх, вот желание, вот убийца, вот мужчина.

У меня всё перемешалось.

Арсений мог убить человека. Возможно, уже убил. Михалыч исчез, в стене остались царапины, на пуговице засохла кровь, а в моей переписке лежало его холодное, собственническое: «Теперь сними свитер».

Не «ты в порядке?»

Не «не бойся».

Не «я объясню».

Приказ.

Потому что Михалыч смотрел. Потому что чужой запах. Потому что я посмела оставить на себе ткань, которую другой мужчина видел, обсуждал, пачкал взглядом. И я должна была выкинуть телефон в камин, выбежать из дома, кричать, что под полом и в стенах живёт чудовище. Должна была.

Вместо этого я смотрела на свитер.

Серый, плотный, обычный. Мой. Купленный в Москве. Надёжный, тёплый, скучный. Никакого запаха Михалыча на нём не было. Конечно не было. Он не касался меня. Не подходил близко. Просто смотрел. Просто сказал пару мерзких фраз.

Просто.

Слово стало гнилым.

Я поднялась, дошла до спальни, закрыла дверь, встала перед зеркалом и медленно стянула свитер через голову.

Не для него.

Я сказала это вслух.

– Не для тебя.

Дом промолчал.

Под свитером была тонкая чёрная майка. Кожа на руках покрылась мурашками от холода. Я бросила свитер на пол, потом подняла и швырнула в корзину для белья так, будто это имело значение. Телефон лежал на кровати экраном вниз. Я ждала вибрации. Сообщения. Голоса. Любого признака, что он видел.

Ничего.

Пять минут.

Десять.

Час.

Ничего.

Вот так началось его исчезновение.

В первую ночь я не спала. Сидела в кресле напротив кровати, завернувшись в плед, с телефоном в руке и ножом на подлокотнике. Камеры работали. Дом молчал. В стенах не было шагов. В коридоре не скрипели доски. Ни сообщений, ни звонков, ни дыхания за спиной. Я сказала себе, что рада. Повторила несколько раз, чтобы поверить.

Я рада.

Я свободна.

Я наконец могу думать.

К утру у меня дёргался глаз, во рту стоял вкус металла, а от тишины болела кожа.

На второй день я вызвала полицию.

Почти.

Набрала номер, посмотрела на кнопку вызова и представила, как объясняю дежурному: «Здравствуйте, у меня в доме, возможно, живёт мёртвый наследник, который украл моё бельё, оставляет букву А на стекле, убил печника, а теперь обиделся и не пишет». Даже в моей голове это звучало как заявка на принудительную госпитализацию.

Я сбросила.

Потом открыла переписку с Михалычом. Сообщение всё ещё было непрочитанным. Открыла городской чат. Никто не искал печника. Никто не писал про пропавшего мужчину. Мир вёл себя так, будто Михалыч никогда не входил в мой дом, не стучал по стене, не ухмылялся, не говорил, как удобно наблюдать за женщиной из пустоты.

Арсений тоже молчал.

На третий день я перестала включать свет в кухне.

Это произошло не сразу. Сначала я просто забыла. Потом поняла, что сижу за столом в полумраке, глядя на чёрное окно, и прислушиваюсь. Не к опасности. К нему. К любому признаку его присутствия. Щелчку в стене. Дыханию. Сообщению. Тому низкому, ленивому голосу, который умел сделать из моего имени не обращение, а прикосновение.

– Это абстиненция, – сказала я пустой кухне. – Поздравляю, Ланская. Ты подсела на угрозу.

Звучало умно.

Не помогло.

На четвёртый день я начала разговаривать вслух.

Сначала из злости.

– Ты там сдох? Было бы вежливо сообщить.

Потом из издёвки.

– Молчание тебе не идёт. Слишком мало самодовольства.

Потом тише.

– Если ты решил, что я буду извиняться, можешь сгнить в своей стене.

Потом совсем тихо, уже не в кухне, а в спальне, сидя на полу у изголовья:

– Я не просила тебя убивать его.

Дом молчал.

И от этого молчания меня ломало сильнее, чем от его наглости.

На пятый день пришёл Павел Ильич.

Неожиданно, днём, с папкой документов и лицом человека, которому очень не хочется переступать порог, но деньги и страх иногда толкают в одну и ту же сторону. Я смотрела на него через камеру у двери и почти не узнавала себя: волосы собраны кое-как, глаза темнее обычного, губы сухие. Женщина, которая пять ночей не спала нормально и всё ещё делала вид, что это творческий процесс.

– Глафира Андреевна, – сказал он, когда я открыла. – Я хотел уточнить насчёт рабочего.

– Ошиблись адресом, я же сказала.

– Да, но… у нас один мастер действительно не выходит на связь.

Кровь отлила от лица.

– Как его зовут?

– Михаил Степанович. Михалыч. Вы его видели?

Ложь стояла у меня на языке, тяжёлая, как камень.

– Нет.

Павел Ильич посмотрел на меня слишком внимательно.

– Вы уверены?

– Если бы ко мне приходил человек, который теперь пропал, я бы, наверное, запомнила.

Сарказм вышел ровным. Почти безупречным.

Он опустил взгляд на мой рукав.

Я проследила за ним и увидела чёрную манжету.

Его рубашка.

Я снова была в рубашке Арсения.

Не знаю, когда надела. Не помнила. После душа? Утром? Ночью? Она стала появляться на мне, как болезнь. Сначала случайность, потом привычка, потом вещь, которую уже не замечаешь, пока кто-нибудь не посмотрит.

– Мужская? – осторожно спросил Павел Ильич.

– Моя.

– Простите.

Он отступил на шаг.

За его спиной в глубине холла что-то тихо щёлкнуло.

Павел Ильич побледнел.

– Что это?

Я не обернулась.

– Старый дом.

– Глафира Андреевна, вам лучше уехать.

– Вы это уже говорили.

– Теперь я говорю серьёзно.

– А раньше репетировали?

Он сжал папку.

– Воронцов был не просто странным мальчиком.

Я почувствовала, как сердце стало медленнее.

– Был?

– Арсений. Он… я не должен это обсуждать.

– Тогда зачем начали?

Павел Ильич сглотнул.

– После пожара ходили слухи. Что он не погиб. Что его видели. Что люди, которые пытались попасть в дом, потом исчезали или уезжали из города без объяснений.

– Слухи удобны. Им не нужны доказательства.

– Иногда доказательства исчезают первыми.

Мы смотрели друг на друга, и я поняла: он боится не за меня. Он боится говорить в доме.

– Уходите, Павел Ильич.

– Если вы что-то знаете…

– Я знаю, что вы продали мне дом с сюрпризами.

– Я не продавал. Я оформлял.

– Разница, которая спасает совесть?

Он не ответил.

После его ухода я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и прошептала:

– Ты слышал?

Тишина.

– Конечно слышал. Ты же всегда слышишь, когда не надо.

Тишина.

– Тебя боятся, Арсений.

Молчание.

– А я начинаю понимать почему.

Ничего.

Я ударила ладонью по двери так сильно, что заболело запястье.

– Хватит!

Дом проглотил мой крик.

На шестую ночь я оставила дверь спальни открытой.

Сначала это было вызовом. Я сказала себе, что просто хочу проверить, придёт он или нет. Что это ловушка. Что я поставила камеры, включила запись, положила телефон под подушку, а нож – под матрас. Что если он появится, я не растеряюсь. Я была полна планов, как человек, который уже пять раз проиграл и всё ещё объясняет поражение плохой погодой.

До этого я полчаса стояла перед камерой в спальне и смотрела прямо в её чёрный глаз.

Не двигалась.

Просто стояла и молчала.

Сначала мне казалось, что я проверяю запись. Потом – что смотрю на него. И чем дольше тянулась эта немая, идиотская дуэль с пластиковой линзой, тем яснее становилось: я больше не знаю, где заканчивается техника и начинается его взгляд. Камеры должны были быть моими свидетелями. Моей защитой. Моими холодными, честными глазами. А стали его продолжением. Ещё одним способом держать меня на расстоянии вытянутой руки.

– Видишь? – спросила я у камеры.

На экране телефона отражалась я же: бледная, худая от бессонницы, в его рубашке, с волосами, падающими на лицо.

– Смотри. Я всё равно здесь.

Слова прозвучали жалко.

Я разозлилась и расстегнула одну пуговицу на рубашке.

Не до наготы. Не для соблазна. Для удара. Для того, чтобы вернуть себе хоть какую-то власть над собственным телом. Если он смотрит, пусть знает: я не только добыча в его коридорах. Я могу сама выбирать, что показать, что спрятать, что превратить в оружие.

Телефон молчал.

Я расстегнула вторую пуговицу.

Ничего.

Третью.

Тишина.

И вот тогда мне стало по-настоящему страшно. Не потому что он мог смотреть. Потому что мог не смотреть. Потому что его отсутствие стало сильнее любой угрозы. Меня ударило понимание, такое мерзкое, что я прислонилась ладонью к стене: я провоцировала не чудовище.

Я звала.

– Сука, – прошептала я самой себе и застегнула рубашку обратно дрожащими пальцами.

Потом пошла к двери.

Открыла.

Я лежала поверх одеяла в его рубашке.

Да.

В его.

И это было самым отвратительным признанием из всех.

Я не заперла дверь. Не выключила лампу в коридоре. Не закрыла занавески. Оставила дом чуть приоткрытым для него, как оставляют недосказанную фразу человеку, который должен вернуться и добить смысл.

– Не придёшь – значит, сдох, – сказала я в потолок.

Внутри стены тихо щёлкнуло.

Я замерла.

Ещё щелчок.

Потом шаг.

Не в коридоре.

Внутри.

По узкому тёмному проходу за изголовьем.

Моё сердце ударило так сильно, что стало больно дышать. Я не села. Не схватила нож. Не закричала. Лежала, вцепившись пальцами в простыню, и чувствовала, как по телу разливается не облегчение – нет, это было бы слишком честно, – а что-то темнее. Злее. Нужнее.

Тайная панель у стены открылась почти беззвучно.

Я повернула голову.

Он вошёл из темноты, но свет из коридора не доставал до лица. Только фигура: высокий, широкий в плечах, в чёрном. Руки в перчатках. Одну он держал у стены, будто дом был живым существом, которое нужно успокоить прикосновением. Он стоял и смотрел на меня.

Я ненавидела, что не видела его глаз.

– Ты скучала, – сказал он.

Не вопрос.

Утверждение.

Я медленно села на кровати.

– Надеюсь, ты сдохнешь.

Он тихо рассмеялся.

И этот смех ударил мне под кожу так сильно, что я едва не закрыла глаза.

– Тогда почему дверь открыта?

– Проветривала.

– В ноябре?

– Я люблю холод.

– Нет. Ты любишь спорить с тем, что уже сделала.

Я схватила подушку и швырнула в него. Он поймал её одной рукой. Легко. Лениво. Потом положил на кресло, будто принимал у меня не снаряд, а подарок.

– Где Михалыч?

– Тебе правда интересно?

– Да.

– Врёшь.

– Не смей.

Он шагнул ближе. Я заставила себя не отодвинуться.

– Тебе интересно, жив ли он. Но ещё больше – почему я перестал приходить.

– Ты самодовольный ублюдок.

– Уже лучше.

– Что с ним?

Арсений остановился у края кровати.

– Жив.

Воздух вышибло из лёгких.

– Где?

– Далеко от тебя.

– Ты отпустил?

– Я убрал.

– Это не ответ.

– Это единственный, который ты получишь сегодня.

Я встала на колени на кровати, чтобы быть выше, ближе, злее. Он не двинулся. Между нами оставалось меньше шага. Я чувствовала холод, который он принёс из стены, и под ним – его тепло. Опасное, плотное, настоящее.

– Ты не имеешь права решать, кто может быть рядом со мной.

– И всё же решаю.

– Потому что можешь?

– Потому что хочу.

– Хотеть мало.

– Тебе ли не знать, Глафира?

Он сказал это так тихо, что у меня по позвоночнику прошла дрожь.

Я подняла руку, чтобы ударить.

Он не остановил.

Моя ладонь зависла у его лица, в темноте, где я всё ещё не могла разглядеть черты. Я могла бы. Один рывок – и коснуться кожи, найти скулу, губы, шрамы, правду. Вместо этого пальцы дрогнули в воздухе.

Арсений перехватил не руку.

Запястье.

Не сжал. Просто удержал у своей груди.

– Ударь, если хочешь, – сказал он. – Только не делай вид, что это всё, чего ты хочешь.

– А чего я хочу?

– Чтобы я лёг рядом и доказал, что ты не придумала меня от одиночества.

Меня словно разрезали.

– Пошёл вон.

– Скажи ещё раз.

– Пошёл. Вон.

– Теперь без дрожи.

Я рванулась, но он отпустил раньше, чем движение стало борьбой. Снова эта проклятая точность. Он снял перчатки. Медленно. Одну. Вторую. Положил их на тумбочку рядом с моей лампой. Я смотрела на его руки, как идиотка: длинные пальцы, светлая кожа, на правой кисти старый рубец. Никакой мистики. Просто руки. Живые. Те самые, которые могли держать моё лицо в темноте и волочь чужого мужчину внутри стены.

– Не трогай меня, – сказала я.

– Не буду.

Он обошёл кровать и лёг рядом.

Поверх одеяла.

Не касаясь.

Слишком близко.

Моя кожа взбесилась от отсутствия прикосновения. Он лежал на спине, одна рука под головой, лицо всё ещё в тени. Пространство между нашими телами было узким, горячим и издевательски пустым. Я сидела рядом, вся натянутая, как струна, и понимала: он пришёл не брать. Он пришёл показать, что я сама уже ждала, когда он займёт это место.

– Уходи, – сказала я.

– Нет.

– Я ненавижу тебя.

– Знаю.

– Ты убийца.

– Возможно.

– Чудовище.

– Ты повторяешь любимое слово.

– Потому что оно подходит.

Он повернул голову ко мне.

В полумраке я увидела только линию рта.

– Тогда почему ты оставила дверь открытой?

Я не ответила.

Он поднял руку. Медленно. Так, чтобы я успела отстраниться. Его пальцы остановились в сантиметре от моего бедра, поверх одеяла. Не коснулись. Я смотрела на эту руку и ненавидела каждую клетку своего тела за то, что оно ждало.

– Скажи нет, – произнёс он.

– Нет.

Рука опустилась на одеяло рядом. Не на меня.

– Видишь? Умеешь.

Мне захотелось заплакать от злости.

– Ты играешь.

– Да.

– Со мной.

– С нами.

– Никаких «нас» нет.

– Уже есть. Просто ты пока называешь это угрозой.

Я резко легла спиной к нему, натянула одеяло до плеч и закрыла глаза.

– Если ты коснёшься меня, я закричу.

– Если я коснусь тебя, ты сначала забудешь, как дышать.

– Самовлюблённый псих.

– Неправда.

– Что именно?

– Я не самовлюблённый.

Я почти рассмеялась. Почти – потому что в этот момент матрас едва заметно прогнулся. Он повернулся на бок. За моей спиной стало теплее. Его дыхание коснулось волос.

– Ты пять ночей разговаривала со стенами, – сказал он. – А теперь врёшь, что рада моему отсутствию.

– Я разговаривала, потому что сходила с ума.

– Нет. Потому что я молчал.

Я зажмурилась сильнее.

– Заткнись.

– Ты скучала.

– Надеюсь, ты сдохнешь, – повторила я, но уже тише.

Он молчал.

Потом его пальцы коснулись не меня, а края одеяла у моей талии. Едва. Почти случайно. Я почувствовала это через ткань как удар током.

– Может быть, – сказал он. – Но ты всё равно оставила дверь открытой.

Утром его не было.

Я проснулась одна, с затёкшей шеей, сухими губами и ощущением, что всю ночь пролежала рядом с огнём, который почему-то не сжёг. Одеяло было на месте. Тело – моё, нетронутое. Дверь спальни закрыта. Камеры работали.

На записи было видно, как он лежит рядом со мной поверх одеяла.

Шесть часов.

Почти не двигаясь.

Иногда поворачивает голову и смотрит на меня.

Иногда убирает прядь волос с моего лица, не касаясь кожи.

А в 5:17 наклоняется к моему уху.

Звук камера не записала.

Но я знала, что он сказал.

На подушке рядом со мной лежала чёрная перчатка.

Внутри неё – свёрнутый листок.

Одно предложение, написанное его резким, уверенным почерком:

«В следующий раз дверь закрою я».

Глава 7

Я сожгла записку.

Это было первое разумное действие за неделю, если не считать того, что разумным оно только казалось. Бумага вспыхнула в кухонной раковине быстро, почти жадно. Его почерк скрутился в чёрные лапки, фраза «В следующий раз дверь закрою я» сначала потемнела, потом распалась, превратилась в пепел и прилипла к мокрой стали. Я стояла над раковиной в его рубашке и смотрела, как исчезает доказательство.

Опять.

Я уничтожала не угрозу. Я уничтожала улику.

Эта мысль должна была меня остановить. Должна была заставить достать телефон, сфотографировать остатки, собрать пепел в пакет, наконец повести себя как женщина, рядом с которой исчез человек и по ночам приходит неизвестный мужчина. Но я только включила воду и смыла чёрные хлопья в слив.

– Вот, – сказала я пустой кухне. – Теперь дверь открывать будет некому.

Дом молчал.

Я подняла с подоконника его перчатку. Чёрная кожа была мягкой, потёртой на сгибах пальцев. Внутри сохранилось тепло моей ладони, потому что я уже полчаса таскала её с собой, как идиотский трофей. Хотела выбросить. Не выбросила. Хотела спрятать. Не спрятала. Хотела понюхать и возненавидела себя за то, что мысль вообще появилась.

В итоге я положила перчатку в ящик со столовыми приборами.

Среди ножей.

Пусть лежит там, где ей место.

К полудню я заставила себя открыть ноутбук. Роман, ради которого я якобы приехала в Черноводск, смотрел на меня пустым документом и мигал курсором, как маленьким нервным глазом. Психологический триллер о женщине, которая подозревает мужа в убийстве. Господи, какая скучная, приличная, безопасная женщина. Её муж хотя бы жил в зарегистрированном браке, а не в печных каналах.

Я написала одну фразу: «Она поняла, что боится не его возвращения, а паузы между его шагами».

Потом стёрла.

Слишком честно.

В два часа дня в дверь позвонили.

Не постучали. Именно позвонили. Мелодия старого звонка, которую я до этого ни разу не слышала, прокатилась по дому тонко, почти торжественно. Я вздрогнула так, что едва не пролила кофе на клавиатуру. Камера у входа показала курьера: девушка в синей куртке, большая плоская коробка в руках, скучающее лицо человека, которому вообще всё равно, где он стоит – у дома Воронцовых или у стоматологии.

– Доставка, – сказала она, когда я открыла. – Ланская Глафира?

– Да.

– Распишитесь.

– От кого?

Она посмотрела в накладную.

– Не указано. Оплачено.

Конечно.

Я расписалась и забрала коробку. Та была длинная, матово-чёрная, перевязанная тёмной лентой. Без логотипа, без магазина, без отправителя. Настолько дорогая на вид, что ей не нужно было ничего доказывать. Такие коробки не покупают. Такие коробки оставляют на кровати любовницам, вдовам или женщинам, которых уже начали считать своей собственностью.

– Хорошего дня, – сказала курьерша.

– Сомнительно.

Она не услышала.

Я закрыла дверь и несколько секунд просто смотрела на коробку на руках. От неё пахло новой тканью, бумагой и чужим решением. Я уже знала, что внутри. Не логикой. Кожей.

Телефон завибрировал.

«Открой».

– Нет, – сказала я вслух.

Сообщение пришло сразу.

«Не заставляй меня ждать из-за твоей дешёвой гордости».

Я усмехнулась.

«Моя гордость дорогая. Тебе не по карману».

«Глафира».

Одно имя.

Опять этот удар без кулака.

Я поставила коробку на кухонный стол и разрезала ленту ножом. Крышка снялась легко. Внутри лежала чёрная ткань. Тяжёлая, текучая, глубокая, как ночь без окон. Платье. Я подняла его двумя пальцами и ткань развернулась вниз с таким мягким шорохом, будто выдохнула.

Чёрное.

Длинное.

С открытой спиной и тонкими бретелями.

Не вульгарное. Хуже. Безупречно точное. Оно не кричало «раздень меня». Оно говорило: «Я уже знаю, что скрывать, а что оставить на грани». Талия – узкая. Разрез – высокий, но не дешёвый. Ткань – матовая, плотная, живая. Размер мой. Не приблизительно. Мой. До сантиметра.

К платью была прикреплена маленькая карточка.

«Надень вечером».

Ни пожалуйста.

Ни подписи.

Только приказ.

Я почувствовала, как внутри поднимается злость. Чистая, горячая, почти спасительная. Наконец-то что-то простое. Не кровь в стене. Не его молчание. Не шесть часов рядом без прикосновения. Просто вещь и приказ, который можно нарушить.

Я сфотографировала платье, карточку, коробку. Потом открыла переписку.

«Не надену».

«Наденешь».

«Нет».

«Ты уже представляешь».

Я стиснула телефон.

Он был прав.

Вот в чём было его главное уродство: он слишком часто был прав. В голове уже мелькнуло зеркало. Чёрная ткань на бледной коже. Открытая спина. Его взгляд из стены. Его молчание, пока я застёгиваю то, что он выбрал. Эта фантазия не была моей. Он подбросил её как отравленное яблоко, а я уже почувствовала вкус.

«Ты больной».

«Да».

«И скучный. Всё время командуешь».

«А ты всё время отвечаешь».

Я бросила телефон на стол, схватила платье, прошла в холл, открыла входную дверь и вышла во двор. Холод ударил по голым запястьям. На улице моросил дождь, мелкий, грязный, почти невидимый. Я дошла до мусорного бака у ворот, подняла крышку и демонстративно бросила платье внутрь.

Коробку следом.

Карточку порвала на четыре части.

– Смотри, – сказала я камере у крыльца. – Это называется «нет».

Дом за моей спиной молчал.

На телефоне вспыхнуло сообщение.

«Нет, Глафира. Это называется спектакль».

Я вернулась внутрь, заперла дверь и впервые за день улыбнулась.

Плохо улыбнулась. Зло. Почти счастливо.

Потом сделала то, что сама бы высмеяла в любой своей героине.

Села за ноутбук и открыла сайт с одеждой.

Не потому, что мне срочно понадобилось новое платье. А потому, что он сказал «надень», и я вдруг захотела выбрать сама. Не его чёрное идеальное проклятие, сшитое будто по меркам моих слабостей, а что-то другое. Красное. Грубое. Слишком яркое. Слишком моё. Такое, чтобы он увидел и понял: я не манекен в его личном аду.

Я листала страницы почти с яростью. Платья мелькали одно за другим: шёлк, бархат, кожа, блёстки, дешёвые разрезы, дорогая строгость. Всё казалось не тем. Слишком прилично. Слишком кричаще. Слишком похоже на попытку доказать, что я не пытаюсь ничего доказать.

Наконец выбрала винно-красное. Закрытое спереди, с длинными рукавами, но с разрезом сбоку и такой линией талии, что даже на фотографии было ясно: вещь не просит внимания, она его забирает. Добавила в корзину. Потом, сама не понимая зачем, открыла раздел белья.

И замерла.

Красный комплект, похожий на тот, который он украл, смотрел на меня с экрана как издевательство. Я почти услышала его голос: «Ты купила его не для чемодана».

– Заткнись, – сказала я пустой комнате.

Добавила комплект в корзину.

Потом ещё один. Чёрный.

Потом удалила чёрный.

Потом вернула.

Это было уже не покупкой, а дракой, которую я вела с невидимым мужчиной через кнопки на сайте. Нелепо, жалко, унизительно. Но пальцы дрожали, когда я вводила данные карты. В примечании к заказу я написала: «Доставить лично в руки».

Телефон завибрировал.

«Нет».

Я уставилась на экран.

– Да пошёл ты.

Нажала «оплатить».

Платёж отклонён.

Я попробовала снова.

Отклонён.

Проверила приложение банка. Карта работала. Баланс был. Никаких ограничений.

Сообщение:

«Я сказал нет».

Меня затрясло.

«Ты заблокировал мою карту?»

«На глупости».

«Это моя карта».

«И мой вечер».

«У нас нет вечера».

«Завтра в восемь».

Я закрыла ноутбук так резко, что экран едва не хрустнул. Потом открыла снова, назло. Выбрала оплату при получении. Заказ ушёл.

На секунду я почувствовала маленькую, мерзкую победу.

Через минуту пришло письмо: «Ваш заказ отменён по техническим причинам».

Я рассмеялась.

Сначала тихо. Потом громче. Потом так, что пришлось зажать рот ладонью, потому что смех уже походил на истерику.

Он не был рядом.

Он не касался.

Он даже не повышал голос.

Но каким-то образом сидел во всех дверях моей жизни: в замках, телефоне, камерах, карте, доставке, шкафу, даже в моих попытках купить вещь, которую он не выбирал. Это было не просто преследование. Это была архитектура. Он строил вокруг меня невидимую комнату, и каждая моя попытка выйти становилась новой стеной.

Я написала:

«Ты не мужчина. Ты болезнь».

Ответ:

«А ты всё ещё не лечишься».

Я швырнула телефон на диван.

Через десять минут взяла обратно.

Ненавидела себя за это почти физически.

Вечером я надела старые спортивные штаны и растянутую футболку с пятном от кофе. Самую нелепую домашнюю одежду, какая у меня была. Сверху – серый кардиган. Волосы собрала в кривой хвост. Перед зеркалом в спальне я выглядела как женщина, которая сознательно объявила войну эстетике, сексуальности и всем мужчинам, покупающим платья без спроса.

– Вот так, – сказала я отражению. – Пусть подавится.

В девять вечера я приготовила себе чай.

В десять проверила камеры.

В одиннадцать перечитала городские новости: про Михалыча ни слова. Только авария на трассе, отключение воды в Заречье и какая-то безумная дискуссия о том, кто украл лавочку у администрации.

В половине двенадцатого я поднялась в спальню.

Платье висело в шкафу.

На моей стороне.

На тонких чёрных плечиках.

Идеально расправленное.

Я застыла на пороге.

Не закричала.

Уже нет.

Крики в этом доме казались бесполезной роскошью, как кружевное бельё в ледяной спальне.

Я подошла к шкафу и провела пальцами по ткани. Она была сухой. Тёплой. Не пахла мусором, дождём или улицей. Будто никогда не покидала комнату.

На зеркале шкафа была новая буква.

«А».

Ниже – росчерк.

В этот раз не тушью.

Помадой.

Моей.

Той самой, винно-красной, которую я искала два дня и решила, что потеряла в дороге.

Я медленно открыла ящик туалетного столика.

Помада лежала на месте.

Целая.

Значит, у него была вторая.

Или первая никогда не была моей.

Я рассмеялась.

Смех вышел тонкий, сломанный, неприятный. Я смеялась и понимала, что ещё немного – и начну кидаться вещами. Может, это было бы даже полезно. Разбить зеркало. Порвать платье. Разнести шкаф. Вскрыть стену ногтями. Найти его. Вцепиться в лицо. Увидеть, наконец, что за мужчина так спокойно превращает мою ярость в часть своего удовольствия.

Телефон завибрировал.

«Неправильная одежда».

Я посмотрела на себя в зеркало: старые штаны, футболка, кардиган. Потом на платье. Потом на сообщение.

«Тебе не понравилось?»

Ответ:

«Мне понравилось, что ты старалась меня разозлить».

«Получилось?»

«Нет».

«Жаль».

«Ты разозлишь меня, когда наденешь его для другого».

Я перестала улыбаться.

В комнате стало холоднее.

«Для другого?»

«Не пробуй».

«Угрожаешь?»

Пауза.

«Предупреждаю. Это гуманнее».

Я набрала: «А если я никогда его не надену?»

Ответ пришёл не сразу.

Я успела услышать, как за стеной у изголовья тихо сдвинулось дерево.

«Ничего».

Сердце пропустило удар.

«Ничего?»

«Я терпеливый. Ты нет».

Я медленно повернулась к стене.

– Выходи.

Тишина.

– Раз ты такой терпеливый, выходи и посмотри на неправильную одежду вживую.

Где-то рядом – не в комнате, а под кожей дома – раздался его тихий смех.

– Я смотрю.

Голос шёл из стены. Низкий. Близкий. Такой, от которого все пуговицы на кардигане вдруг стали лишними.

Я подошла к панели у изголовья, той самой, откуда он появлялся. Поставила ладонь на дерево. Оно было холодным.

– Трус.

– Повторяешься.

– Мёртвый мальчик боится женщины в спортивных штанах.

– Глафира.

Имя прозвучало мягко.

Опасно мягко.

Я сглотнула.

– Что?

– Сними кардиган.

– Нет.

– Сними.

– Ты оглох? Я сказала нет.

Тишина.

Потом щелчок.

Свет погас.

Я не сдвинулась с места. Только спина выпрямилась, и пальцы сильнее вдавились в деревянную панель. Темнота больше не была просто отсутствием света. В этом доме темнота была его рукой, его территорией, его способом подойти так близко, чтобы я не поняла, где воздух, а где он.

– Дешёвый приём, – сказала я.

– Работает.

Голос уже был не в стене.

За спиной.

Я резко вдохнула.

– Не оборачивайся, – сказал он.

– А если обернусь?

– Опять расстроишься, что я быстрее.

Я всё равно попыталась.

Его рука легла мне на глаза, как всегда. Тёплая ладонь. Точная. Властная до дрожи. Другой рукой он не схватил, не прижал, не сделал ничего грубого. Только коснулся края кардигана у моего плеча.

– Неправильная одежда, – повторил он.

– Моя одежда.

– Твоя. Поэтому мне особенно интересно, зачем ты спряталась в ней от меня.

– Я не прячусь.

– Тогда зачем столько ткани?

– Чтобы тебя бесить.

– Блядь, Глафира, – выдохнул он почти с усталостью. – Ты правда думаешь, что меня бесит ткань?

Его пальцы медленно прошли по вороту кардигана. Не по коже. По ткани. И именно это было невыносимо. Я чувствовала траекторию через шерсть, как ожог. От плеча к ключице, ниже, к верхней пуговице. Он не расстегнул. Только задержался.

– Тебя бесит, что я не слушаюсь.

– Нет.

– Тогда что?

– Что ты слушаешься и называешь это бунтом.

Меня будто ударили.

– Я выбросила платье.

– Чтобы я вернул.

– Я не надела его.

– Чтобы я пришёл.

– Ненавижу тебя.

– Чтобы я остался.

Я схватила его запястье обеими руками. На этот раз без перчатки. Живая кожа. Горячая. Сила под пальцами.

– Заткнись.

– Скажи честно.

– Пошёл к чёрту.

– Это не честно. Это красиво.

Я резко дёрнулась, но он не удерживал меня силой. Только ладонь на глазах и пальцы у воротника. Остальное – мой собственный ступор. Моё проклятое ожидание.

– Что тебе нужно? – прошептала я.

– Сегодня?

– Вообще.

Он молчал так долго, что я услышала, как дождь стучит по стеклу.

– Чтобы ты перестала отдавать мне только страх.

Горло сжалось.

– А что ещё я должна отдавать маньяку, который живёт в моих стенах?

– Правду.

– Опять правда. Ты одержим этим словом.

– Потому что ты одержима ложью.

– Я не лгу.

– Тогда скажи: я выбросила платье, потому что не хотела его надевать.

Я открыла рот.

Слова не вышли.

Он тихо усмехнулся.

– Вот видишь.

От ярости меня затрясло. Я потянулась назад, нащупала его лицо, но он поймал мою руку и прижал к стене рядом с моей головой. Не больно. Плотно. Так, что я почувствовала дерево костяшками.

– Не раньше, чем я разрешу смотреть.

– Ты не имеешь права.

– Утомительно повторяешь.

– А ты утомительно властный.

– Нет. Если бы я был властный так, как ты боишься, платье уже было бы на тебе.

Я замерла.

Он наклонился ближе.

– А я жду, пока ты сама подойдёшь к шкафу.

– Не дождёшься.

– Дождусь.

– Почему ты так уверен?

– Потому что ты уже не спрашиваешь, куда я тебя зову.

Я замолчала.

Он попал снова. Точно в мягкое, в гнилое, в то место, где любопытство притворялось яростью. Я правда не спросила. Ни куда. Ни зачем. Ни что будет в восемь. Словно часть меня уже приняла, что завтра у нас есть время, место, продолжение. У нас. От этого слова хотелось вымыть рот.

– Мне всё равно, – сказала я.

– Нет.

– Я не приду.

– Ты подойдёшь к шкафу за час до восьми.

– Мечтай.

– Потом снимешь платье с плечиков. Подержишь у груди. Выругаешься. Скажешь, что я больной ублюдок.

– Ты и есть больной ублюдок.

– А потом всё равно проверишь, как оно сидит.

Его губы почти коснулись моего уха. Почти. Эта проклятая недостача опять разорвала воздух между нами.

– Потому что ты уже думаешь, как я буду смотреть.

Меня прошило стыдом так сильно, что я зажмурилась под его ладонью.

– Ублюдок.

– Да.

– Ты не получишь всё, что хочешь.

– Конечно.

– Правда?

– Всё – скучно. Мне нравится, когда ты сопротивляешься.

Он отпустил меня.

Сразу.

Свет включился.

Я резко обернулась.

Пусто.

Разумеется.

Комната была залита жёлтым светом. Платье висело в шкафу, моё отражение стояло напротив – бледное, злое, в старом кардигане, с растрёпанными волосами и красным следом от его пальцев на вороте ткани.

На тумбочке лежала карточка.

Новая.

Я взяла её, уже зная, что почерк будет его.

«Завтра в восемь».

На обороте:

«И не надевай бельё, которое я не выбирал».

Я сжала карточку так, что она согнулась.

Из шкафа медленно соскользнуло платье.