Читать книгу "Левая рука тьмы (сборник)"

Гист, как и все остальные, посмотрел на него чуть насмешливо:

– Вы что же, полагаете, что больше не сможете приносить пользу, господин Харге?

Господин Харге, обычно отличавшийся поразительной сдержанностью, ответил неожиданно страстно:

– Да, я так считаю!

– Что ж, король без королевства, добровольно отправившийся в изгнание, человек, которого на родной земле давным-давно похоронили… – Гист говорил каким-то бесцветным голосом. – Да, вы, вероятно, должны ощущать некую неприкаянность, ненужность… Но скажите на милость, зачем же мы тогда столько с вами возились?

– Вы просто добры…

– Ах, добры!.. Как бы мы ни были добры, мы не можем дать вам настоящего счастья! Разве что… Впрочем, довольно. Глупо допускать новые бессмысленные траты. Вы были, бесспорно, наилучшим королем для планеты Зима, для государства Кархайд, для тех целей, которые преследует Экумена. У вас врожденное чувство равновесия. Вы, вполне возможно, даже смогли бы объединить государства планеты. И безусловно, не стали бы насаждать террор, как, насколько мне известно, поступает ваш нынешний король. Ах, какая это потеря для Гетен! Хотя бы из-за крушения тех надежд, которые питала вся Экумена, господин Харге. Не говоря уж о том, что ваши собственные задатки так и не были до конца реализованы… Немудрено, что вы впали в отчаяние… Впрочем, вам еще предстоит лет сорок или пятьдесят весьма полезной жизни…

И наконец, последний кадр: под залитыми чужим жарким солнцем небесами, в хайнского покроя сером плаще, красивый, стройный человек неопределенного пола стоит, утирая пот, посреди зеленой лужайки рядом с главным Стабилем Западных Миров, господином Хоалансом с планеты Альба, в руках которого, по сути дела, судьбы сорока миров.

– Я не могу приказать вам лететь туда, Аргавен, – говорит Стабиль Хоаланс. – Ваша собственная совесть…

– У меня хватило совести предать свою страну, так что двенадцать лет назад совесть моя свое уже получила. Хватит, – отвечает Аргавен Харге. Потом неожиданно смеется, да так весело, что и Стабиль тоже начинает смеяться; они прощаются так тепло и ощущая такую душевную близость, о какой прежде правители Экумены могли только мечтать.

Остров Хорден, что близ южного побережья Кархайда, был передан в собственность Экумене еще во времена правления Аргавена XV. Остров необитаем. Но каждый год там на голых скалах устраивают колонии морские яйцекладущие – высиживают яйца, воспитывают молодняк и уходят длинными вереницами обратно в море. Но раз в десять – двадцать лет по скалам острова вдруг проходит страшный пожар, море вскипает близ его берегов, и все животные, которых в этот миг угораздило оказаться там, гибнут.

В один из таких дней, когда море перестало кипеть, к приземлившемуся космическому кораблю подплыл катер. С ракеты тут же был спущен трап, и два человека двинулись по нему навстречу друг другу; они встретились где-то на середине – как бы между морем и сушей, – что предавало этой встрече некий тайный смысл.

– Посол Хоррсед? Я – Харге, – представился тот, что только что покинул звездолет.

Встречавший его человек почтительно преклонил колени и громко сказал по-кархайдски:

– Добро пожаловать, Аргавен, подлинный король Кархайда!

Поднимаясь с колен, Хоррсед поспешно прошептал:

– Ваше величество, вы действительно прибыли как подлинный король… Объясню все позже, при первой же возможности…

За спиной Посла, на палубе катера, виднелись люди; все они очень внимательно разглядывали Аргавена. То были, безусловно, кархайдцы, и некоторые из них были очень стары.

Аргавен Харге несколько минут стоял прямо и совершенно неподвижно, серый его плащ развевался на холодном морском ветру. Потом он глянул на бледное закатное солнце, на мрачный скалистый берег, на терпеливо молчавших людей внизу и вдруг бросился к ним так поспешно, что Посол Хоррсед отшатнулся и прижался к перилам. Король подошел к одному из стариков на палубе катера.

– Ты Кер рем ир Керхедер?

– Да.

– Я узнал тебя по высохшей руке, Кер! – Король говорил громко и спокойно; лицо его оставалось невозмутимым. – Однако по лицу я бы сейчас тебя не узнал – прошло все-таки шестьдесят лет… А есть ли здесь кто-то еще, кого я, Аргавен, знал раньше?

Люди молчали. Они по-прежнему не сводили с короля глаз.

Вдруг один старичок, весь скрюченный и почерневший от времени, как головешка, вышел вперед.

– Мой государь, я Баннитх, дворцовый стражник. Я прислуживал вам за столом, когда вы были ребенком, совсем малышом. – И седая голова старика горестно склонилась, – похоже, он пытался скрыть слезы. Потом вперед вышел еще один и еще… Головы, что склонялись перед королем, были убелены сединами либо совсем лишены волос; старческие голоса, приветствовавшие его, дрожали. Один из них, Кер с отсохшей рукой, которого Аргавен знавал еще совсем юным застенчивым пажом, вдруг яростно обернулся к тем, кто стоял позади.

– Это наш король! – выкрикнул он. – Глаза мои помнят его точно таким же, как сейчас. Это наш король!

Аргавен посмотрел на молчавших людей, переводя взгляд с одного лица на другое, со склоненной головы на гордо поднятую.

– Да, я Аргавен, – сказал он. – Я был королем Кархайда. А кто правит страной теперь?

– Эмран, – ответил кто-то.

– Мой сын Эмран?

– Да, ваше величество, – подтвердил старый Баннитх.

Лица большей части присутствующих остались бесстрастными, но Кер яростно, дрожащим голосом сказал:

– Аргавен! Только Аргавен – настоящий правитель Кархайда! Я все-таки дожил до светлых дней его возвращения! Да здравствует наш король!

И один из молодых кархайдцев, посмотрев на остальных, решительно произнес:

– Да будет так. Да здравствует король Аргавен! – И все головы склонились перед прибывшим.

Аргавен со спокойным достоинством ответил на их приветствия, но при первой же возможности обратился к Послу Хоррседу с расспросами:

– Что все это значит? Что произошло? И почему меня ввели в заблуждение? Мне сказали, что здесь я буду вашим помощником от Экумены…

– Вам сказали это двадцать четыре года назад, – ответил Посол извиняющимся тоном. – А я здесь только пять лет, ваше величество. Дела в Кархайде идут отвратительно. В прошлом году король Эмран разорвал отношения с Экуменой. И мне действительно не совсем ясно, с какой, собственно, целью Стабиль послал вас сюда, каковы тогда были его намерения. В настоящее же время мы планету Зима явно теряем. Так что хайнцы посоветовали мне выдвинуть нового претендента на королевский трон – вас.

– Но ведь я же мертв, – с ужасом сказал Аргавен. – Для Кархайда я умер шестьдесят лет назад!

– Король умер, – сказал Хоррсед. – Да здравствует король!

Тут их снова окружили кархайдцы, Аргавен отвернулся от Посла и прошелся по палубе. Серые волны вскипали за бортом. Сейчас берег континента – серые скалы, покрытые пятнами снега, – находился по левому борту. Было холодно: начиналась настоящая гетенианская зима. Мотор катера мягко урчал. Уже давно не слышал Аргавен знакомого урчания электрического двигателя – единственного из двигателей, который предпочла медлительная и спокойная техническая революция в Кархайде. Звук этот был ему необычайно приятен.

Вдруг, не оборачиваясь, как это свойственно тем, кто с детства привык непременно получать ответ на свои вопросы, Аргавен спросил:

– Почему мы плывем на восток?

– Мы направляемся в Керм, ваше величество.

– Почему в Керм?

То был один из самых молодых кархайдцев; он сделал шаг вперед и отвечал ему с почтительным поклоном:

– Потому что земля Керм восстала… восстала против ва… против короля Эмрана. Я сам родом из Керма; мое имя Перретх нер Соде.

– А Эмран сейчас в Эренранге?

– Эренранг захвачен Оргорейном шесть лет назад. Король Эмран сейчас в новой столице, восточнее Каргава… точнее, в старой столице: в Рире.

– Так Эмран потерял Западный Перевал? – спросил Аргавен, глядя в лицо молодому кархайдцу. – Потерял Западный Перевал? Отдал Эренранг?

Перретх даже чуть отступил назад, однако отвечал решительно и спокойно:

– Да. Мы вот уже шесть лет скрываемся за горами.

– Значит, теперь в Эренранге правит Оргота?

– Король Эмран пять лет назад подписал с Оргорейном договор, уступая ему Западные Земли.

– Позорный договор, ваше величество! – вмешался в разговор старый Кер, голос его дрожал от ярости. – Договор, подписанный глупцом! Эмран пляшет под музыку барабанов Орготы. Все мы здесь – восставшие, изгнанники. Господин Посол – тоже. Он тоже скрывается!

– Западный Перевал! – повторил Аргавен. – Аргавен I присоединил Западный Перевал к Кархайду семьсот лет назад… – Взгляд короля странно блуждал. – Эмран… – начал было он, но запнулся. – Сколь велики силы тех, кто собрался в Керме? Являются ли жители побережья вашими союзниками?

– Да, бо́льшая часть Очагов юга и востока страны солидарна с нами.

Аргавен немного помолчал.

– Был ли у Эмрана наследник?

– Нет, сам он никогда не производил на свет дитя, однако был отцом шестерых, государь мой, – ответил Баннитс.

– Своим наследником он назначил Гирври Харге рем ир Орека, – сказал Перретх.

– Гирври? Что это за имя такое? Короли Кархайда носят только два имени: Эмран и Аргавен, – сказал Аргавен.

И вот наконец довольно темный кадр; изображение на нем как бы выхвачено из тьмы светом камина. Электростанции Рира разрушены, провода обрезаны, полгорода охвачено пожарами. Тяжелые снежные хлопья медленно кружатся в воздухе и падают на горящие руины зданий, лишь мгновение отсвечивая красным – пока не растают с легким шипением, так и не долетев до земли.

Снега, льды и армия повстанцев остановили Орготу у залива, близ восточных отрогов массива Каргав. Никакой помощи король Эмран так и не получил, когда его собственное королевство восстало против него. Стража его бежала, столица объята пламенем, ему пришлось лицом к лицу столкнуться с противником. И на пороге смерти в короле проснулось нечто вроде беспечной гордости, свойственной его роду. Так что он не обращает на повстанцев ни малейшего внимания. Невидящими глазами смотрит он на них, лежа в тронном зале, освещаемом лишь сполохами далеких пожаров, отражающихся в зеркалах. Винтовка, из которой король выстрелил в себя, лежит рядом с его холодной безвольной рукой.

Перешагнув через распростертое тело, Аргавен берет эту руку в свои и начинает снимать с пальца массивное резное золотое кольцо; распухшие от старости суставы Эмрана мешают ему сделать это, и он оставляет кольцо на пальце мертвеца.

– Сохрани его, – шепчет он, – сохрани.

На мгновение склоняется он совсем низко и то ли шепчет что-то в мертвое ухо, то ли прижимается щекой к холодному морщинистому лицу покойного. Потом выпрямляется, еще некоторое время молча стоит над телом и поспешно удаляется по темным коридорам. Пора привести свой дом в порядок, решает Аргавен, король планеты Зима.

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Рассказ «Король планеты Зима» (1969) был написан за год до начала основной работы над романом «Левая рука тьмы». Писательница еще только выдумывала мир этой необычной планеты, так что, по ее собственному признанию, «даже не сразу поняла, что ее жители – андрогины». Поэтому в рассказе смысл отношений «родитель – дитя» подчас остается непроясненным. «Мужские» слова – король, князь, лорд и т. п. – используются автором сознательно, чтобы подчеркнуть двусмысленность биопсихологических характеристик гетенианцев. Рассказ сразу вызвал ожесточеннейшие споры между феминистками и их противниками.

По отношению к событиям, описываемым в романе, действие в «Короле…» отнесено как бы века на два вперед, однако гетенианское общество развивается совсем не в том направлении, как то ожидалось в «Левой руке тьмы». Между Кархайдом и Оргорейном в рассказе идет настоящая война (в романе гетенианцы о ней и не помышляли, даже слова этого в их языках не было). Король Кархайда, в отличие от своих многочисленных предшественников, абсолютно нормален; в связи с этим затрагивается даже столь серьезная тема, как роль личности в истории целой планеты. Правда, связь Кархайда и Экумены стала весьма прочной, как это и ожидалось в романе.

Рассказ «Король планеты Зима», тематически хотя и связанный с романом, не следует все же считать его продолжением; скорее это иллюстрация к теме «Планета Гетен и ее обитатели», а кроме того, возможность убедиться, сколь глубоки разработки этой темы у Ле Гуин.

Взросление в Кархайде

Я живу в старейшем городе мира. Задолго до того, как в Кархайде появились короли, Рир уже был городом, ярмаркой и местом встреч для жителей всего северо-востока, Равнин и Земель Керм. Фастнесс Рира был центром просвещения, убежищем и престолом правосудия пятнадцать тысяч лет назад. Там Кархайд сделался народом под властью королей Гегеров, правивших тысячу лет. На тысячном году Седерн Гегер, Некороль, с дворцовых башен выбросил свою корону в реку Арре, объявив конец доминиона. И тогда началось время, именуемое Расцветом Рира, Летним Веком. Оно окончилось, когда Очаг Харге принял власть и перенес свою столицу через горы в Эренранг. Старый дворец пустует столетиями. Но он стоит. В Рире ничто не рушится. Арре в месяц Тау ежегодно затопляет его улицы-тоннели, зимние бураны могут намести снега до тридцати футов, но город стоит. Никто не знает, как стары его дома, ибо они постоянно перестраиваются. Любой из них стоит себе в собственном саду, не обращая ни малейшего внимания на расположение прочих, просторный, широкий и древний, как горы. Крытые улицы и каналы проходят между ними, образуя бесчисленные углы. В Рире повсюду сплошные углы. У нас говорят, что Харге потому и убрались, что боялись того, что может поджидать их за углом.

Время здесь течет совсем по-иному. Мне рассказывали в школе, как орготы, экуменцы, да и большинство других людей считают годы. Они называют год какого-либо выдающегося события Годом Первым, а остальные отсчитывают от него. А здесь всегда стоит Год Первый. В новогодний день Гетени Терн прежний Год Первый становится годом ушедшим, а наступающий становится Годом Первым, снова и снова. Это так похоже на сам Рир – все в городе меняется, и только сам город не меняется.

Когда мне сровнялось четырнадцать (в Году Первом, или пятьдесят-ушедшем), наступила пора моей зрелости. В последнее время мне часто припоминается эта пора.

То был совсем иной мир. Большинство из нас никогда не видели Чужаков, как мы их называли. Нам доводилось слышать, как Мобили говорят по радио, и видеть в школе изображения Чужаков – те, что с волосами вокруг рта, выглядели особенно дикими и отвратительными. Но большинство картинок были сплошным разочарованием. Они были слишком похожими на нас. Так сразу даже и не скажешь, что они всегда в кеммере. Вроде у женщин-Чужачек должны были быть громадные груди, но у единоутробной сестры моей матери Дори груди были больше, чем на этих картинках.

Когда Защитники Веры вышвырнули их из Оргорейна, когда король Эмран ввязался в Пограничную войну и потерял Эренранг, даже когда их Мобили, объявленные вне закона, были вынуждены скрываться в Эстре и Керме, экуменцы не делали ничего, только выжидали. Они выжидали двести лет, терпеливые, как Ханддара. Они сделали только одно: они забрали нашего юного короля во внешний мир, чтобы заварить кашу, а потом вернули того же самого короля спустя шестьдесят лет, чтобы положить конец разрушительному правлению его единоутробного отпрыска.

Год моего рождения (Год Первый, или шестьдесят-четыре-ушедший) был годом начала второго правления Агравена. К тому времени, когда я начал видеть дальше собственного носа, война окончилась, Западный Перевал снова стал частью Кархайда, столица вернулась в Эренранг и бо́льшая часть разрушенного в Рире за время свержения Эмрана была восстановлена. Старые дома отстроили заново. Старый дворец восстановили заново. Аргавен XVII чудесным образом заново воссел на престол. Все стало таким, как и было, каким и должно было быть, все стало нормальным, совсем как в старину, – все так говорили.

Конечно, то были годы затишья, период восстановления, до того, как Аргавен, первый из гетениан, кто когда-либо покидал поверхность планеты, наконец полностью привел нас в Экумену. Когда уже мы, а не они сделались Чужаками. До того, как мы вошли в пору зрелости. Во времена моего детства мы жили так, как всегда жили люди Рира. Все тот же образ жизни, все тот же мир безвременья, все тот же мир, поджидающий за углом. Я думаю о нем и стараюсь описать его для людей, никогда его не знавших. И все же, когда я пишу, отмечая произошедшие перемены, я понимаю, что на самом-то деле Год Первый вечен – для всякого ребенка, вступающего в пору зрелости, для всякого влюбленного, познающего любовь.

Очаги Эреба насчитывали пару тысяч человек, и сто сорок из них обитало в моем Очаге, в Эреб Таге. Мне дали имя Сов Таде Таге эм Эреб – на тот старинный манер именования, который и посейчас в ходу у нас в Рире. Первое, что я помню, – это огромное темное пространство, полное криков и теней, и я падаю вверх сквозь золотой свет в темноту. Я кричу от захватывающего ужаса. Меня ловят в моем падении, держат, держат крепко; я плачу; голос, близкий мне настолько, что он словно пронизывает мое тело, произносит мягко: «Сов, Сов, Сов». А потом мне дают отведать чего-то чудесного, чего-то такого сладостного, такого нежного, что никогда впредь мне не едать ничего столь же восхитительного…

Мне представляется, что кто-то из несносных подростков перекидывал меня с рук на руки, а моя мать утешила меня кусочком праздничного пирога. Потом, когда настала моя очередь быть несносным подростком, мы частенько перебрасывались младенцами, словно мячиками; они всегда вопили, не то от ужаса, не от восторга, не то от обеих причин разом. Это ближайшее подобие полета, известное моему поколению. У нас были дюжины различных слов, чтобы обозначить, как снег падает, опускается, сверкает, несется поземкой, как облака движутся, как лед идет, как лодка плывет – но этого слова у нас не было. Тогда еще не было. Потому-то я и не помню «полета». Я помню падение вверх сквозь золотой свет.

Семейные дома в Рире строятся вокруг большого центрального холла. На каждом этаже есть идущий вокруг него балкон, и мы называем весь этаж, вместе с комнатами и прочим, балконом. Моя семья занимала весь второй балкон Эреб Таге. Нас было много. Моя бабушка родила четверых детей, и у всех у них тоже были дети, так что у меня была целая уйма кузенов, равно как и старших и младших соутробников.

– Эти Таге всегда входят в кеммер женщинами и всегда беременеют, – поговаривали соседи, кто с завистью, кто с неодобрением, а кто и с восторгом. – И они никогда не держатся за возлюбленных по кеммеру, – непременно добавлял кто-нибудь. Первое было преувеличением, но вот второе – чистой правдой. Ни у кого из нас не было отца. Мне долгие годы не было известно, кто меня зачал, и не приходило в голову задуматься над этим. Клан Таде предпочитал не приводить в семью никого со стороны, даже и из нашего собственного Очага. Если кто из молодых влюблялся и заговаривал о том, чтобы сохранить верность партнеру по кеммеру или принести клятвы, бабушка и матери были безжалостны.

– Клятвы по кеммеру – да ты кем себя воображаешь – эдаким аристократом? Сказочным героем? С меня было достаточно Дома Кеммера – будет достаточно и для тебя, – говорили матери своим любимым детищам и отсылали их подальше, куда-нибудь в старый Эреб Домейн, чтобы перебесились, пока минует влюбленность.

Так что ребенком я помню себя как часть стаи, косяка, роя, снующего по комнатам туда-сюда, носящегося вверх-вниз по лестницам, когда все вместе работают и все вместе учатся и приглядывают за малышами – на свой лад – и наводят страх на более тихих обитателей Очага шумом и многочисленностью. Насколько мне известно, настоящего вреда мы не причиняли. Все наши эскапады происходили в рамках правил и ограничений, присущих размеренной жизни древнего Очага, и мы воспринимали их не как ограничения, а как защиту, как стены, внутри которых мы в безопасности. Нас наказали один-единственный раз – когда кузену Сетеру пришло в голову, что будет восхитительно привязать найденную нами длинную веревку к перилам балкона второго этажа, завязать петельный узел, пролезть в этот узел и спрыгнуть.

– Чур я сначала, – заявил Сетер.

Еще одна неверная попытка полета. И перила, и сломанную ногу Сетера привели в порядок, а нам всем пришлось чистить уборные – все уборные Очага – в течение месяца. Полагаю, прочие обитатели Очага решили, что пришла пора преподать юным Таге некоторый урок.

Хотя я и не знаю на самом-то деле, каким ребенком мне довелось быть, полагаю, что, имей я выбор, из меня получился бы ребенок более тихий, нежели мои товарищи по играм, хотя и столь же неуправляемый. Мне нравилось слушать радио, и, пока все остальные носились по балконам, а зимой и по центральному холлу, мне было по душе часами сидеть, скрючившись, в комнате матери, спрятавшись за ее кроватью, и слушать старенький радиоприемник в корпусе из древесины серема, настроив его так тихо, что другие дети не слышали, где я. Мне нравилось слушать все подряд – объявления и представления, сплетни разных Очагов, дворцовые новости, анализ урожая зерновых и подробные сводки погоды. Как-то зимой мне довелось день за днем слушать страшную сагу из Перинга Границы Бурь о снежных демонах, роковых предателях и кровавых убийствах, совершаемых топором, которая так пугала меня, что мне не удавалось уснуть, иначе как забравшись к матери в постель за утешением. Частенько там в теплой, мягкой, дышащей тьме уже оказывался кто-нибудь из моих младших соутробников. Мы засыпали все вместе, прижавшись друг к другу, сплетаясь воедино, словно пестри в гнезде.

Моя мать, Гуир Таде Таге эм Эреб, была нетерпеливой, сердечной и справедливой, она не утруждала себя излишним контролем за тремя отпрысками своего чрева, но присматривать за нами присматривала. Все Таде были ремесленниками, работавшими в лавках и мастерских Эреба, и лишних денег у нас не было, или почти не было; но когда мне сравнялось десять, Гуир купила мне приемник, совсем новый, и сказала там, где мои единоутробники могли ее слышать: «Тебе нет нужды разделять его с кем-либо». Долгие годы этот приемник был моим сокровищем. Потом же мы разделили его с ребенком моего чрева.

Так менялись годы, а вместе с ними и я, в тепле, многолюдстве и стабильности Очага и семьи, укорененных в традиции, и снующий челнок ткал из ее нитей вневременную ткань обычаев и ритуалов, работы и взаимоотношений, и, оглядываясь назад, я едва ли могу отличить один год от другого или себя от других детей – до тех пор, пока мне не исполнилось четырнадцать.

Этот год запомнился людям моего Очага пирушкой, известной как праздник Вечного Сомера Дори. Соутробник моей матери Дори этой зимой перестал входить в кеммер. Некоторые люди, покончив с вхождением в кеммер, не предпринимают ничего, другие отправляются в Цитадель для совершения ритуалов, кое-кто остается там на целые месяцы, а то и вовсе переселяется туда. Дори, не имея склонностей к духовной жизни, заявил: «Раз уж я не могу больше иметь детей и не могу больше заниматься сексом и вынужден состариться и помереть, я могу, по крайности, устроить пирушку».

Мне уже приходилось сталкиваться с затруднениями при пересказе этой истории на языке, в котором нет сомерных имен существительных и местоимений, а есть только такие, что различаются по родам. В последние годы кеммера из-за изменений гормонального баланса люди по большинству входят в кеммер мужчинами. Кеммеры Дори были мужскими вот уже больше года, почему я и называю Дори «он» – хотя в том-то и дело, что ему никогда больше не придется быть ни им, ни ею.

Во всяком случае, пирушку он устроил с размахом. Он пригласил всех жителей из нашего Очага и еще из двух соседних Очагов Эреба, и празднество длилось трое суток. Зима выдалась долгая, весна запоздалая и холодная, и люди истосковались по чему-нибудь новому, свежему. Мы стряпали целую неделю, и вся кладовая была забита пивными бочонками. Множество людей, которым вот-вот предстояло выйти из кеммера, а то и тех, кто уже вышел, ничего по этому поводу не предприняв, пришли и присоединились к ритуалу. Вот это я помню явственно: посреди трехэтажного холла нашего Очага хоровод, освещенный отблесками пламени, из тридцати-сорока человек, сплошь средних лет или и вовсе старых, поющих и пляшущих, отбивающих ритм. В них ощущалась яростная энергия, их распущенные седые волосы развевались свободно, они топали с такой силой, словно хотели пробить пол насквозь, их голоса были глубокими и звучными, они смеялись. Глазеющие на них юнцы казались блеклыми и выцветшими. И при взгляде на танцоров мне приходила в голову мысль: отчего они так счастливы? Разве же они не старики? Тогда почему они ведут себя так, словно к ним пришло освобождение? Что же это такое – кеммер?

Нет, мне не приходилось раньше задумываться насчет кеммера. А что толку? До совершеннолетия у нас нет ни пола, ни сексуальности и наши гормоны не тревожат нас вовсе. А в городском Очаге мы ни разу не видели взрослых в кеммере. Они целуют тебя в щечку и уходят. Где Маба? В Доме Кеммера, детка, а теперь кушай кашку. А когда Маба вернется? Скоро, детка. И через пару дней Маба возвращается с видом сонным и одновременно сияющим, освеженным и усталым. Это вроде как ванну принять, Маба? Немного вроде того, детка, а чем вы тут занимались, пока меня не было?

Конечно, мы играли в кеммер, когда нам было лет по семь, по восемь. «Вот это – Дом Кеммера. Чур я буду женщиной. Нет чур я! Нет, это была моя идея!» И мы терлись друг о друга телами и с хохотом катались по земле, а то, бывало, запихивали мяч под рубашонки и изображали беременность, а потом и роды, а потом кидались этим мячом. Дети играют во все, чем занимаются взрослые, но игра в кеммер не была особо интересной. Частенько под конец мы просто щекотали друг друга – а ведь многие дети даже щекотки не боятся, пока не войдут в возраст.

После пирушки Дори мне в течение всей Тувы, последнего месяца весны, пришлось дежурить в яслях Очага. А с началом лета началось и мое первое ученичество в мебельной мастерской возле Третьей Стражи. Мне нравилось вставать спозаранку и бегом бежать через весь город по крытым переходам и подыматься вверх по склонам открытых; после минувшего тау многие переходы были все еще полны воды, достаточно глубокой для каяков и плоскодонок. В неподвижном воздухе все еще держались прохлада и свежесть; солнце вставало из-за старых башен Недворца, красное, как кровь, и все воды и окна города полыхали алым и золотым. А в мастерской стоит пронзительно-сладкий запах свежесрубленного дерева и взрослых людей, тяжело работающих, терпеливых и требовательных, принимающих меня всерьез.

– Я уже не ребенок, – говорю я себе. – Я взрослый человек, работник.

Но почему мне все время хочется плакать? Почему мне все время хочется спать? Почему я все время злюсь на Сетера? Почему Сетер все время натыкается на меня и говорит «ох, извини» таким дурацким сиплым голосом? Почему я так неуклюже управляюсь с большой электрической фрезой, что порчу шесть ножек для стульев одну за другой?

– Уберите ребенка от фрезы, – кричит старина Март, и я погружаюсь в бурное унижение. Я никогда не буду плотником, я никогда не буду взрослым, и вообще – на кой ляд кому нужны ножки для стульев!

– Я хочу работать в садах. – Таким было мое заявление матери и бабушке.

– Закончи обучение, и следующим летом можешь работать в садах, – сказала бабушка, и мать кивнула.

Этот разумный совет показался мне бессердечной несправедливостью, предательством любви, приговором, обрекающим на отчаяние. Меня трясло от гнева и распирало от бешенства.

– Да что такого плохого в мебельной мастерской? – спросили меня старшие после нескольких дней гнева и бешенства.

– А почему там вечно эта дубина Сетер ошивается?! – раздался мой ответный вопль.

Дори, бывший матерью Сетера, поднял бровь и улыбнулся.

– Тебе хорошо? – спросила меня мать на балконе после возвращения с работы, а мне только и удалось рявкнуть: «Отлично!» – и броситься в уборную, где меня и вырвало.

Мне было плохо. Спина у меня все время болела. Голова у меня болела и кружилась. Что-то, чего мне не удавалось даже определить, некая часть моей души терзалась острой, одинокой, нескончаемой болью. Все во мне страшило меня: мои слезы, мой гнев, моя дурнота, мое собственное неуклюжее тело. Оно не ощущалось как мое тело, как я. Оно ощущалось как нечто другое, как одежда не по мерке, вонючее тяжелое пальто, принадлежавшее какому-то старику, какому-то покойнику. Оно не было моим, оно не было мною. Крохотные иголочки боли пронизывали мои соски, обжигающие, как огонь. Когда мне случалось поморщиться и поднести руки к груди, мне было ясно, что все видят, что со мной творится. И все могут ощутить, как от меня пахнет. От меня исходил резкий и едкий, как кровь, запах, словно от свежесодранных шкурок пестри. Мой клитопенис напухал до громадных размеров и высовывался между срамных губ, а затем съеживался до таких ничтожных размеров, что мочиться было больно. Мои срамные губы чесались и краснели, словно искусанные мерзкими насекомыми. Глубоко у меня во чреве двигалось нечто, росло нечто чудовищное. Мне было стыдно. Мне хотелось умереть.

– Сов, – сказала моя мать, садясь на кровать возле меня со странной, нежной, заговорщической улыбкой. – Не пора ли нам выбрать твой день кеммера?

– Я не в кеммере! – со страстью вырвалось у меня.

– Нет, – сказала Гуир. – Но через месяц, я думаю, будешь.

– Нет, не буду!

Моя мать погладила меня по волосам, по лицу, по руке. «Мы лепим друг друга по человеческому образу и подобию», – говаривали старики, когда гладили младенцев или детей постарше, а то и друг друга этими долгими, медлительными, ласкающими движениями.

– Сетер тоже скоро войдет в кеммер, – спустя недолгое время сказала мать. – Но, как я полагаю, на месяц-другой позже тебя. Дори предлагает устроить день двойного кеммера, но я считаю, что у тебя должен быть твой собственный день в подходящее для тебя время.

– Мне не нужно, – вырвалось у меня сквозь слезы, – я не хочу, я только хочу, я только хочу уйти…

– Сов, – сказала моя мать, – если ты хочешь, ты можешь отправиться в Дом Кеммера в Геродда Эреб, где ты никого не будешь знать. Но я думаю, что тебе будет лучше здесь, где все люди тебя знают. Им это понравится. Они будут так рады за тебя. Ох, как же твоя бабушка гордится тобой! «Вы видали мое внучатое дитя? Сов, что за прелесть, что за махад!» Всем уже до слез надоело слушать о тебе…

«Махад» – это словечко диалектное, рирское словечко. Оно означает человека сильного, красивого, щедрого, достойного, человека надежного. Строгая мать моей матери, которая приказывала и благодарила, но никогда не хвалила, сказала, что я – махад? От этой жуткой мысли у меня мигом слезы высохли.