Текст книги "Утонувшая память: Стихи разных лет"
![](/books_files/covers/thumbs_240/utonuvshaya-pamyat-stihi-raznyh-let-45361.jpg)
Автор книги: Вадим Фадин
Жанр: Поэзия, Поэзия и Драматургия
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Вадим Иванович Фадин
Утонувшая память
ИЗ СТИХОВ 1963–1977
«Как необычно зренье поутру…»
Как необычно зренье поутру!
Мне детский мяч – планета небольшая;
там девочка затеяла игру,
пытаясь устоять на шаре.
Ей стоило качнуться лишь слегка —
и начал шар неверное движенье.
Не задержу его – скользнёт рука, не догоню
(смешное положенье),
в песке увязну: экая напасть!
А мяч – в пути, неровными кругами.
Она ж – довольна. Чтобы не упасть,
переступает цепкими ногами
по шару, глобусу, по маленькой Земле,
встаёт босой стопой, не разрушая,
на горы, крыши, куклу на столе,
на девочку, стоящую на шаре.
1970
«В полночь над погасшими огнями кафе…»
В полночь
над погасшими огнями кафе,
над квартирами спящих и сонных,
над авто, построенными в каре,
восходит чёрное солнце.
Тени коротки, ярок невидимый свет,
парадные залы пустеют, пустеют,
наши женщины
ждут в одиноких постелях,
но машинки стучат,
и за перьями тянется след.
Скоро женщины ждать устают,
ими проклята чёрная наша звезда,
их под солнцем другим ожидает уют —
наших женщин уносят, гремя, поезда.
Есть жестокий закон:
не задержишь движенья планет.
Убегут поезда,
рухнут шторы в соседней квартире,
на часах до предела опустятся гири,
на бумагу польётся невидимый свет.
1963
«Мерно качается маятник…»
Мерно качается маятник,
неустойчивый, пьяненький,
считает детей маленьких —
каждому дать по прянику.
Каждому, каждому, каждому…
Они же кричат: «Покажем ему!»
Не обращает внимания: «Пусть…»
Но маятник – это мой пульс,
переключает мысли: «минус – плюс,
плюс – минус», – бьётся в виске,
плюс – от простуды к весне,
минус – как справедливости лепта,
как в кино озорная лента,
запущенная с конца,
и так – по кругу;
но где же исход кольца?
Плюс: люблю подругу,
а потом – назад, круто.
Для чего включают минус?
Ждёшь: убьёт или канет, минет?
Плюс – словно Божья милость —
кажется, выпадает реже,
а его ещё надвое режут,
множа минусы, минусы…
Кто-нибудь, защити, смилуйся,
оставь одни плюсы,
так мне хочется.
А он: «Тогда всё кончится».
1965
«Над вокзалом – паровозные басы…»
Над вокзалом – паровозные басы,
печальные, словно я умер.
Над площадью, обезумев,
восходят круглые часы,
временем полны,
к себе притягивают взгляд,
но никто не видит луны —
в толпе её не хотят.
Им – луна?
Не нужна.
Спешат – к вагонам,
часам, перронам,
перинам, жёнам,
их руки скользят по перилам,
вниз, скорее, в ад, в туннели,
это они в казённых шинелях
заполняют проёмы дверей:
проёмы становятся меньше,
и луна – не видна,
осталась за дверью,
а толпа холодна, не верит
ни в Бога, ни в женщин.
Толпа – в драке у кассы;
ещё немного – завоюет планету.
Что мне делать – встать с указкой,
крича: «Смотрите – Луна!» —
прохожих ловя за полы?
А они не идут на споры.
Среди них нет поэтов.
1965, Тюратам
«В странных одеждах…»
В странных одеждах —
в колпаках, пелеринах,
в панталонах, плащах и тогах
встречались мне пилигримы
на наших разбитых дорогах,
а потом оседали в городе
странники, странницы,
и в итоге…
Лучше молчать об итогах,
потому что, уже не гордые,
они лишались странности,
надевали пиджачные пары,
как в казарме, садились за парты…
В странных мыслях,
во снах, в разговорах
встречались мольбы, откровения,
внезапные мне признания,
но кто-то знаки препинания
менял на знаки преткновения,
сгребая прежние в ворох,
и мысли становились пресными,
и затихали страсти;
калики, ненужно трезвые,
рыдали по прошлой странности.
1965
НА СМЕРТЬ АХМАТОВОЙ
С неправдой власти я ещё не свыкся,
ещё не свыкся с ложью похорон,
когда тайком несут на берег Стикса
и шёпотом зовут: «Харон! Харон!» —
и лодочнику: «Лишних не берите,
смотрите в оба: смерть слепа…
Гребите!» —
ведь позади блуждает в лабиринте,
спеша проститься, скорбная толпа;
она – нескоро,
выйдут – единицы,
а берег тих уже, и лодки с телом нет,
как будто вновь хотел уединиться,
уйти в себя, как в жизни мог, поэт.
Нас гонит стража над обрывом голым,
чтобы не дать сойтись толпой опять,
по одному – не поделиться горем,
последних откровений не узнать.
12 марта 1966
«Босые девчонки с соседней фабрики…»
Босые девчонки с соседней фабрики
бегают в дождь по лужам глубоким,
а большие учёные
мастерят из бумаги кораблики
и бумажные самолёты пускают из окон.
Кораблики терпят в лужах крушения,
самолётики чертят в воздухе линии,
а большие учёные находят решения
древних задач, прочитанных в ливне.
1967
КАРТИНЫ ЧЮРЛЕНИСА
«Истина»«Весна»
Что – истина? в руке – разящий меч?
сверкает сталь —
и долго ли до крови?
как соблазнительно:
один лишь взмах – и с плеч,
и как легко: сама свершит – и скроет.
Что – правда? осторожный луч?
не острота, но – пламя золотое?
как разыскать? – не видно из-за туч;
как избежать? – чревата слепотою.
Надежда ослепит – тогда всему ты царь.
Свет скипетра пусть призрачен, но жарок.
В руке горит и плавится янтарь —
простой свечи малюсенький огарок.
«Дружба»
Перед концом зимы не должно ждать тепла,
оно, быть может, обернётся ложью;
еще сто раз осколками стекла
мороз усеет наше бездорожье.
Неверен преждевременный успех,
какой проходит быстро, без последствий.
Молитесь в марте, чтобы выпал снег —
хоть лёд, хоть снег, но лишь бы знать: последний.
Бывает март ненастней ноября,
но мокрый ветер серыми руками
в колокола звонит без звонаря,
не холод – беспокойство предрекая.
Колокола трезвонят невпопад;
по ком – они, и о какой напасти?
Когда же он, последний снегопад,
когда оно, желанное ненастье?
«Сказка»
Дружба – яблочком по глухой тропе,
по твоим следам и в густой траве,
и в толпе, в молве, и по дну – в реке;
дружба – солнца шарик в твоей руке,
не условный знак, не печать-кольцо,
а волшебный свет на твоё лицо,
а особый дар, Божья благодать…
Горячо в ладонях звезду держать.
«Стрелец»
Легко и страшно верить в сказки;
сойдёшь с ума за полчаса,
приняв – с оглядкой и с опаской —
простую веру в чудеса.
Принять? Но ведь нигде на свете…
доселе – ни в одной из книг…
Вот если б так, как могут дети:
вообразить счастливый миг,
чтоб сказки – в ум, как в землю – семя,
чтобы как в сон, как ствол – в кору,
в несуществующее время
уйти – в волшебную игру.
Вот мальчик – оживил игрушки,
а в мире – солнце и покой,
и одуванчик-погремушка
поднялся над его рукой.
Он – в сказке, мальчик, в небылице,
он не поверит никогда,
что с неба чёрной хищной птицей
неслышно падает беда.
«Похороны»
Беду не ищут – на ловца сама
летит случайной птицей,
и нелегко оборониться
при всём умении стрельца.
Пускай настороже стрела,
но бой – задача непростая,
когда нельзя в залётной стае
узнать зловещие крыла,
когда никто не подал знак,
чтобы уменьшить степень риска,
когда недопустимо близко
(в дверях!) распознаётся враг.
И схватка – вдруг. Так – без конца:
ждать вероломства и подвоха,
судьбу ловцов принять без вздоха —
рождённым под звездой Стрельца.
Последний, лучший всплеск
закат
рассыпал медью в глубине долины:
единый луч, но отражён – стократ?
Вдобавок, странно двигалась картина:
свет близился, играя, как ручей
в далёком русле, а заря уснула
лишь на зелёных головах свечей
торжественного строя караула.
На самом деле этот светлый вал
был шествием со многими огнями,
как если б разгорался карнавал,
а музыка – отстала, будет днями.
Я ждал, что вскоре вспыхнет фейерверк,
сполох на небо бросит каждый факел.
Ход приближался – свет, как будто, мерк
из-за того, что всякий тихо плакал.
Фигуры были скорбными вблизи,
чадили факелы – мне разглядеть давно бы! —
и, зыбко очертанья исказив,
бросали блики на убранство гроба.
1967–1970
«Всё – позже будет. Всё случится…»
Всё – позже будет. Всё случится,
и слабость женская придёт:
тебе поможет мой приход
от прежней силы излечиться.
Ты, подчинясь моей победе,
своей нечаянной судьбе,
совсем забудешь о себе —
не станешь думать о побеге.
Любовь придёт – и с ней не сладить,
её изведаешь сполна.
Не говори, что ты сильна:
тобой уже владеет слабость.
1963
«Моей любви мешает разум…»
Моей любви мешает разум,
он заставляет выбирать и ждать…
Едва дождусь,
как он меня опять
удержит, глянув леденящим глазом.
Капризных слов и шуток женских
не оценить холодному уму;
ну как сказать, ну как внушить ему,
что я везде встречаю совершенства?
Октябрь. Ум сильней сжимает кольца —
оковы разума шершавы и тесны.
Ах, музыканты, спите до весны —
пока не зазвенят под снегом колокольцы.
1967
«Испытания трудной судьбы…»
Испытания трудной судьбы
прекращаются
только во сне;
это – после долгой ходьбы
прислониться к стене
или босым войти в ручей:
вода снимает боль,
вода – вон из ссадин соль —
лучше любых врачей,
с губ – соль, пусть глоток мал.
Но всё. И не верь в её гладь:
вода – не лучшее из зеркал,
не смотрись: себя не узнать.
Жесты, взгляды, движений ход
в отражении неверны.
Может быть, и ласка волны
потому утешает, что лжёт?
1968
«Единственный взгляд – и узнал…»
Единственный взгляд – и узнал,
что это и чьей руки —
из тысяч нарисованных лиц:
этот неправильный овал
и пустые – поменьше – кружки
в штрихах ресниц —
мой портрет,
нарисованный от меня тайком,
нарисованный на земле мелком
девочкой рядом с сеткой классов.
Белое на сером – минимум красок.
Так взрослых рисуют дети,
так они рисуют старших —
скучных, строгих, уставших —
везде на свете,
а потом
прыгают из квадрата в квадрат
нарисованной клетки
милые детки – с утра, до вечера длится.
А взрослые ходят по своим лицам:
из лужи – на лицо – следят.
1968
ЗЕРКАЛА
12
Несовершенно
хрупкое стекло:
чудесная прозрачность взгляда
предполагает и прозрачность мысли,
и отражённый луч не сохранит
секрета красоты.
Поэтому-то древние царицы,
оберегающие тайны совершенства,
предпочитали зеркала из бронзы,
как лжи предпочитают недомолвки.
Язык металла крайне скуп, но честен:
вот, Нефертити умерла —
и бронза потускнела.
3
Вместе с людьми
умирают их отражения
в глубинах несчётных зеркал.
Значит, мы уйдём
даже из мнимых миров.
Может быть,
для того и занавешивают зеркала,
чтобы не видеть спин уходящих людей.
Ход времени – престранное теченье —
заметен глазу только в зеркалах.
Иная жизнь проходит беззаботно,
но стоит
лицом к лицу остаться с отраженьем,
как обнаружишь новые тревоги,
которые грядут когда-нибудь,
а может быть, – наутро.
1967
«Живые стены обсерваторий…»
Н. Паперно
Живые стены обсерваторий
раздвигаются,
как губы при звуках слова,
ясный глаз,
вытянувшись из логова,
утопает в зимнем просторе,
и,
сложной системой стёкол уменьшены,
сведены в единую точку,
в глазах астронома
удивительно точно
звёзды
опять рисуют женщину.
1964
«Ноль не значок…»
Ноль не значок —
извечное начало,
чужой зрачок,
расширенный ночами,
ослепший глаз,
что тянет без добра
ревнивый взгляд на нас
из давнего вчера,
ноль – стёртое лицо
и воплощенье дырки,
и страшное кольцо,
чтоб зверю впрыгнуть в цирке,
в стволе ружья – просвет,
и снова – глаз стрельца,
и чьей-то жизни след
с начала до конца.
1969
«Настало время белого коня…»
Настало время белого коня.
В ночь снегопада всё переменилось,
как будто гнев
сменила всюду милость
и стужа выбелила капище огня,
и шахматный
недобрый и надменный
владыка чёрных,
голову клоня,
сдаёт свой трон:
назрели перемены —
настало время белого коня.
1965
«Крещенские морозы на дворе…»
Крещенские морозы на дворе,
и скоро Сретенье, и далеко до лета,
и голос глух, глаза болят от света,
и неподвижно время в январе.
Начало года – время долгих дней.
Календарей ничтожные осколки
и сладкий дым, когда сжигают ёлки,
и милый лепет, ставший холодней, —
вот что тревожит, вот что тормозит
движенье гирь в какой-то важной башне;
в воротах застревает день вчерашний,
как жалкий гость, забывший честь и стыд.
Невыносимо бремя долгих дней,
но каждый год в одну и ту же пору
раздумьям уступают разговоры…
Зима уйдёт – и что грустить о ней?
1970, Тюратам
«В беде не оторваться от земли…»
В беде не оторваться от земли,
а в поднебесье жизнь легка,
ведь никогда, как корабли,
не сталкиваются облака,
как самолёты, в спешке, в тесноте,
воздев обрубок бывшего крыла,
рассыпав пассажиров и – дотла!
Но иногда мне всё же снятся те
аварии безмолвных белых масс,
когда два облака столкнутся – и на дно,
любовниками – в жаркое одно…
И птичьи перья сыплются на нас.
1969
«Мы видим только части облаков…»
Мы видим только части облаков,
всё остальное скрыто в синем
и тёмно-фиолетовом стекле.
Как безопасно бегать по земле:
споткнёмся, упадём, но ведь не сгинем
при свете спичек, фар и маяков!
А в небе айсберги несут мою беду —
невидимые грозные громады
усеяли вечерний небосклон.
Безумна скорость. Мчусь, как под уклон,
не замечая никакой преграды;
ещё момент – коснусь и пропаду.
Ещё момент – и гром из-за угла,
и свист свинца так непривычно близко,
и скрежет крыльев о подножья туч,
и радио: «„Титаник“ сверзся с круч»!
Мне б жить внизу– без страха и без риска,
но для чего же режутся крыла?
1970
«Нелепо быть похожим на Христа…»
Нелепо быть похожим на Христа
и знать: никто не замечает сходства,
и думать: ах, какое в мире скотство —
не знать меня – какая темнота!
На Господа я вовсе не похож,
и нет во мне ни капельки святого,
но что же вслед – ни взгляда и ни слова,
когда по людной улице идёшь?
1971
«Но почему же слава – без суда?..»
Но почему же слава – без суда?
А вдруг ошибка – этот груз на плечи?
Незваная нелепая беда,
как грех без наказанья и стыда,
нагрянет в дом – и откупиться нечем.
Мне скажут: слава вовсе не страшна —
пускай придёт, пускай целует в губы.
Жизнь прежняя покажется скучна,
и постепенно надоест жена,
и наконец талант пойдёт на убыль.
И не бывает славы навсегда,
она, как снег, нежна и уязвима:
едва спугнёшь – исчезнет без следа,
ищи потом до Страшного суда,
проси и жди – пройдёт спокойно мимо.
1971
«Часы и варианты сочтены…»
Часы и варианты сочтены
в любой игре, но что за наслажденье
предугадать в порыве вдохновенья
движения противной стороны!
Немалый труд – продумать все ходы
от часа сна до точной даты старта…
А риск огромен: так ли лягут карты?
С плохим раскладом близко до беды.
Табачный дым и споры до утра.
Куда ни глянешь, чинно и устало
над картами колдуют генералы:
ведётся в мире скверная игра.
1971
«Затянулась игра, но не станешь же срок…»
Затянулась игра, но не станешь же срок
устанавливать всякой азартной забаве,
и минуты считать здесь один только вправе —
под зелёным столом несчастливый игрок.
А бывает, не карты, а пир до утра,
и в разгаре гулянки не кажется странным,
что под нашим столом спит напившийся пьяным;
он проспится и выйдет – такая игра.
Я берусь за работу, луна за стеклом,
я – один над голодным пространством блокнота,
говорю сам с собой, увлекаясь, но кто-то,
я уверен, сидит у меня под столом.
1971
«Смешно бояться акробатов…»
Смешно бояться акробатов,
но испытаешь тёмный страх,
столкнувшись где-то у Арбата
с идущим на босых руках
загримированным мужчиной;
он не бандит и не солдат,
но страх без видимой причины
сильней обычного стократ.
Среди вещей различной формы
взгляд тронет ту, чей странен вид,
и отклонение от нормы
встревожит и насторожит,
и кто-то праздный, на прогулке,
однажды среди бела дня
со мной столкнётся в переулке —
и отшатнётся от меня.
1971
ПРОТИВОСТОЯНИЕ МАРСА
Приходит время противостоянья,
и кажутся доступными миры,
которые находятся за гранью
реальности, желаний и игры,
и кажутся невечными законы:
приди – любой, нарушь их, измени;
волшебным фонарям иллюзиона,
как звёздам, люди верят в эти дни
и жаждут роли в новомодном фарсе,
чтобы на сцене обсудить вопрос
о власти: есть ли власть на Марсе? —
и спорят увлеченно и всерьёз.
Потом проходит время наблюденья,
и спорщики торчат себе в пивной,
подчинены закону тяготенья
и власти, ощутимой и земной.
1971, год Великого противостояния Марса
«Взгляните на ладонь свою, взгляните…»
Взгляните на ладонь свою, взгляните —
там линии ума, любви и силы;
она способна затенить светило,
хотя бы и стоящее в зените,
все звёзды скрыть под силу ей,
однако
что проку в ней, её ничтожна помощь,
когда в лесу попробуете в полночь
смотреть из-под ладони в гущу мрака.
1971
«Был грех, связался с чудаками…»
Был грех, связался с чудаками,
теперь – не брошу, не уйду;
они же – под лежачий камень
пустили воду, на беду,
и я не предскажу исхода
их безалаберной игры:
быть может, в ясную погоду
вода сорвётся вниз с горы,
зальёт корыта и колодцы,
на тропы нанесёт песку,
а может, камень повернётся,
дав путь ничтожному ростку,
и книги старые иначе
читаться станут, чем всегда,
раз вышло так, что под лежачий
под камень потекла вода.
1971
«Я в эту зиму не поехал в горы…»
Я в эту зиму не поехал в горы —
мешала деловая кутерьма, —
и постепенно опостылел город:
у нас была бесснежная зима.
И прошлый снег я помнил очень слабо,
но лыжи приготовил всё равно,
но снежные подтаявшие бабы
стучались в освещенное окно
и подражали голосам метели,
и хоровод водили за стеклом,
привлечены то ль белизной постели,
то ли домашним гибельным теплом,
потом шептались у закрытой двери
и до утра меня лишали сна,
хотя в них и не позволяла верить
сухая равнодушная весна.
1972
«Вот – следствие влияния весны…»
Мике
Вот – следствие влияния весны,
тепла лучей, скользящих ночью с неба,
нехватки витаминов или снега:
мне снятся фантастические сны.
В них странные живые существа
приходят в дом и спать мешают лаем,
враждебны мне, хотя они, я знаю,
со мной в какой-то степени родства.
Ночь напролёт стараюсь их прогнать,
очиститься от тяжести и скверны,
но что-то, видно, делаю неверно,
и твари возвращаются опять,
глумятся, ржут, и лишь при свете дня
уходят, всё же, в запертые двери…
И тотчас ощущение потери
до вечера вселяется в меня.
1972
«Святые Марина и Анна!..»
Святые Марина и Анна!
Читаю стократ жития.
В словах отражается странно
грядущая ноша моя.
Не нужно прямого примера —
следов не отыщешь нигде,
и не подражанье, а вера
одна помогает в беде.
Пусть будет их мудрость сохранна…
За дерзость, о Боже, прости!
Святые Марина и Анна,
храните на крестном пути!
1976
«Когда конец работы близко…»
Когда конец работы близко,
надолго не суши пера:
вдруг завтра – тёмная пора?
Нельзя измерить степень риска,
какую требует игра.
Вдруг, в полушаге от победы —
полны чернильницы воды?
Вернёшься на свои следы,
а путь по собственному следу —
круг не почёта, но беды —
в барак сомнительной больницы,
где ночью – гвалт, а в полдень – тьма
(в моем понятии – тюрьма…),
где будут принуждать лечиться
врачи, сошедшие с ума:
пытать бессонницей и жаждой…
В уме – побег, пурга, леса;
пойдёт дурная полоса —
всё оттого, что я однажды
прервал письмо на полчаса.
1972
«Над городом плыли сигналы отбоя…»
Н. Тарасову
Над городом плыли сигналы отбоя,
и, следуя чистому звуку трубы,
народ поднимался из долгих забоев,
не зная дальнейших изгибов судьбы,
и в дом человека с тяжёлой судьбою,
как будто забыв о конечности дня,
однажды друзья пригласили с собою,
желая больших перемен для меня.
Мы в двери ввалились весёлой гурьбою,
считая, что просто: попасть без стыда
в друзья к человеку с больною судьбою,
что если его затрудним – не беда.
Хозяйка спасала свой дом от разбоя
и, перед решимостью нашей слаба,
сказала нам: «Сердце даёт перебои…
Он вам не поможет… Такая судьба».
1976
«За роспись храма не проси наград…»
За роспись храма не проси наград,
довольствуйся случайною монетой…
Пренебрегая доброю приметой,
ты, всё-таки, пока глаза глядят,
скорее – прочь, в леса, до края света…
Пускай столицу обессмертит храм,
твой княжеский, невиданный подарок.
В твоей землянке – восковой огарок,
горбушка хлеба, невозможный хлам
и мутный очерк бесполезных чарок,
и тонкий контур – чёрным по стене,
трепещущий в неверном освещенье,
он – память о недавнем озаренье,
о храме, о свободе, о цене
спасения не головы, но зренья.
Когда-нибудь твой след сотрут дотла,
пройдёт нужда вопроса и ответа:
твоя боязнь, твоя болезнь отпета!
И дерзко зазвучат колокола
собора, что возник у края света.
1972
«На севере и вольность сходит с рук…»
На севере и вольность сходит с рук,
да вот дорога – долгая морока:
и в снег, и в темень, за Полярный круг,
в последнюю обитель скоморохов.
Как своего, туда зовут шуты;
у них – весна и половодье шуток.
Успеть бы поумнеть до темноты
не завершённых в полугодье суток.
Гуляет слух: там – край зимы и край
земли, и частые сполохи;
но мне сулят: «Увидишь русский рай», —
бежавшие от казни скоморохи.
Там с головою кану в старину,
от вольной речи грустью захвораю,
домой пойду, как ходят на войну,
когда не время поселяться в рае.
1972
ЗАКРЫТЫЕ ГОРОДА
В ответ на вечное «куда?»
я в воздухе неверный абрис
черчу рукой; я без следа
всегда летаю – в города,
которых зашифрован адрес.
В следах – кто нынче знает толк
(равно – во снах или в вопросах
скрещенья судеб)? Старый волк,
пусть ищет, если путь – как шёлк:
вся жизнь – на крыльях и колёсах.
Лечу, и мучает, как бред:
закрытый город – вот нелепость;
рождён тому уж много лет —
нет в адресе, на карте нет,
да полно, если эта крепость
и на земле? Контрольный пост,
за горизонт – ряды колючей
казённой проволоки? Прост
строй домов. А где – погост
и лавочка на всякий случай?
Смешно приметы старины
искать в кварталах общежитий
или в домах людей войны;
лишь человек со стороны
способен ждать таких открытий —
иных открытий долог ряд:
забава – скудные витрины,
скучая, изучать стократ…
Когда в толпу направишь взгляд,
сплошь – одинокие мужчины.
1974
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?