154 800 произведений, 42 000 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "Глория"

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 12 ноября 2013, 21:40


Автор книги: Вадим Михальчук


Жанр: Социальная фантастика, Фантастика


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

Михальчук Вадим

Глория

Пролог

Вскоре после открытия гиперпространства население Земли, задыхающееся в переполненных городах, получило шанс начать всё сначала.

Это было начало Великой Галактической Экспансии, время, когда огромные массы людей, используя звездолёты любых типов и конструкций, бросали насиженные места и покидали Землю. Впереди их поджидала неизвестность…

"113 год Галактической Экспансии.

Грузопассажирский тягач «Атлант» с экипажем из 130 человек, несущий 10 тысяч переселенцев и стандартную партию груза, стартовал с орбитальной станции «Сателлоид-3» и ушел в гиперкосмос.

Последнее сообщение, полученное от звездолета по каскадной системе радиобуев, содержало обычный набор текущих координат. Затем «Атлант» вышел в область радиомолчания и след его был потерян.

Судьба экипажа и десяти тысяч колонистов неизвестна до сих пор. Предполагается, что звездолёт направлялся к планетным системам, уже исследованным автоматическими разведзондами.

Никаких сообщений о достижении намеченной цели не поступало.

Краткая история галактических исследований,
Том 2, статья 27 " Великая Галактическая Экспансия.
100 – 322 годы ".

Планета была покрыта водой почти полностью. Из многокилометровой толщи северного океана поднимались крохотные, обветренные ветрами и изъеденные волнами, клочки суши. В южном полушарии волны разбивались в мельчайшие солёные брызги о скалы огромного острова, самого большого на всей планете, так похожей на Землю.

Земля…

Это было старое слово, старое, как само Время, смутное воспоминание о безвозвратно ушедших днях.

Люди в корабле уже почти не помнили Землю, двадцать лет запертые в стальном упорядоченном хаосе стен, переборок, люков, грузовых отсеков. Для главного бортового компьютера Земля была лишь набором цифр и астрономических координат в самом начале пути. Компьютер хранил в своих кристаллических схемах воспоминания о Земле, маленькие кусочки кибернетической памяти несли в себе закодированную память тысяч лет: от структуры ДНК до космических полётов в гиперкосмосе, всю необходимую информацию, которую могли собрать ученые далекой Земли, превратившейся для людей корабля в далёкий, покинутый навсегда сон.

Людям не повезло в их поисках.

Трижды они видели звёзды незнакомых созвездий, трижды свет солнц чужих планетных систем проникал сквозь прозрачную броню иллюминаторов и отражался в глазах людей. Трижды ликование и восторг от призрачных надежд обрести, наконец, дом, вдохнуть чистый воздух и почувствовать землю под ногами, сменялись горечью разочарования – обнаруженные планеты не были пригодны для жизни.

И когда ночь гиперпространства в четвёртый раз сменилась ярким днём новой звезды, произошло самое страшное и непоправимое событие, которое только могло произойти.

В момент выхода из гиперкосмоса в обычное пространство силовая установка гиперпривода вышла из строя. Напряжение в цепях упало и в считанные доли секунды силовые трубки, искривляющие метрику пространства, взорвались, превратив всю остальную аппаратуру установки в пыль.

Люди оказались в клетке, из которой не было выхода. Врата к звёздам закрылись навсегда, но люди пока не знали об этом.

Взрыв повредил контур главного реактора корабля. Уровень радиации быстро возрос и аварийная система отделила машинное отделение от остальных отсеков корабля специальными защитными щитами.

Главный компьютер корабля в этот момент получил сообщение от двух поисковых зондов, запущенных для разведки планетной системы. Проанализировав полученную информацию, кибермозг сделал вывод, что третья планета землеподобного типа вполне пригодна для жизни.

Через три минуты после взрыва уровень радиации достиг угрожающего предела. Экранированные переборки пока ещё удерживали мощный поток излучения, рвущийся наружу из машинного отделения, но все, кто находился там в момент аварии, получили смертельные дозы облучения. Главный энергетик корабля умер почти мгновенно, успев лишь запустить систему отстрела.

Аварийная капсула, внутри которой находился вышедший из-под контроля реактор, покинула корабль. Её маршевые двигатели работали на полную мощность, стараясь вынести капсулу как можно дальше от корабля – в любую секунду в поврежденном реакторе могла начаться неконтролируемая цепная ядерная реакция.

Лишенный своей главной энергетической установки, «Атлант» вошел в атмосферу третьей планеты чужой солнечной системы. И тогда люди увидели океан, огромный и величественный…

На огромном острове планеты, покрытой водой, был Город – безлюдный и пустой. Его молчащие улицы и тихие дома, казалось, ждали чего-то. Пыль и запустение царили кругом, лишь черные башни в центральной части Города гордо поднимались вверх, в небо, неподвластные времени. Казалось, что ничто не нарушит их покой.

Но однажды небо раскололось молниями взрывов и грохотом ракетных двигателей. Огромный корабль опускался на Город. Все вокруг осветилось мертвенным синим огнём. Ослепительные белые молнии из чёрных грозовых облаков огненными копьями били в корпус корабля. Он падал, величественный и гордый, грохот его двигателей сотрясал землю и башни Города дрожали, как пальцы в лихорадке.

Вой перешел в дикий рёв, казалось, небо рвётся на части и падает на землю. Тысячелетняя пыль поднималась вверх, закипая в огненных столбах, вырывающихся из ракетных дюз. Синее пламя выжгло в центре Города ровный круг безопасного приземления и пыль закрыла обгоревший при посадке корпус корабля. Рёв перешёл в тихое басовое гудение, которое вскоре тихо затихло.

Исполинская колонна корабля возвышалась над самыми высокими зданиями Города и казалось, что черные городские башни с ненавистью смотрят на непрошеного гостя.

Пыль медленно осела с едва слышным шорохом. Из пустых и холодных теней домов выползла тишина. Тишина была звонкой, почти оглушающей, и в этой тишине едва слышным, чужим звуком послышался щелчок открывшегося главного люка…

Глава 1. 171-й год.

До сих пор трудно вспоминать всё, что было. Теперь вспоминаешь то, что было много лет назад, и словно живёшь заново, снова слышишь те же самые звуки, которые слышал тогда, видишь то же, что видел тогда, и всё это кажется реальным до боли, до хруста костей сжатых кулаков.

Когда открываешь глаза, всё кажется вокруг призрачным – и серая, тёмная вода реки, крик чайки, белым крылом разрезающей опускающийся туман, и сырость мокрых камней сквозь подошвы ботинок, холод бетонной стены за спиной, и едва слышный шелест наползающей на берег свинцовой волны.

Память – безжалостный хирург. Только позволишь ей – и она вскроет острым хромированным лезвием скальпеля старые зажившие пласты воспоминаний и будет перебирать их тонкими длинными пальцами – это был хороший день, а это плохой, вот это было неплохо, а это не хочется и вспоминать. Она будет крутить прожитые дни и так и этак, смотреть их на свет, причмокивать губами, осуждая или хваля, и успокоится, разложив всё по полочкам, по привычным местам, похожим на старое кресло-качалку с продавленным сидением и клетчатым пледом в ногах. Она успокоится на время, чтобы ожить от какой-нибудь мелочи, какой-нибудь занозы в памяти – ожившего воспоминания. И так будет всегда.

Иногда мне кажется, что память – это единственное, чем обладает человек на самом деле. Родители, друзья, враги – все уходят, дни уходят, года пролетают, время бежит и только память остается.

Там, в твоих воспоминаниях, время идет так, как надо тебе. Там, в памяти, ты можешь пустить время вспять или заставить его мчаться со скоростью мысли. Ты можешь остановить время, чтобы рассмотреть его получше и вспомнить то, что дорого тебе, а можешь быстро прокрутить его вперед, чтобы не видеть то, чего ты стыдишься, что прячешь на самом тёмном дне своей памяти…

… Это был страшный день – день Разрушения. В этот день был разрушен район Селкирк.

В районе не было общей системы канализации, отбросы и помои выбрасывались в сточные канавы. Жили в Селкирке, в основном, люди без постоянной работы – чернорабочие, разорившиеся крестьяне, бедные рыбаки, не вступившие в рыбацкие артели, у них была одна забота – не сдохнуть с голода.

Когда в районе вспыхнула эпидемия холеры (так называли практически любую заразную болезнь), законники оцепили район и несколько «драконов» – огромных рабочих механизмов – принялись разрушать дома. Гробовщики сгребали тела железными крючьями, обливали трупы керосином и поджигали. Выворачивающий наизнанку запах горящего человеческого мяса и чёрный дым, грохот двигателей «драконов», дома, как ослепшие люди, чернея провалами выбитых окон, валятся на землю, погребая под собой людей, крики, яростные языки пламени пожаров, коричневые мундиры законников – всё, как наяву, передо мной, как только открою глаза…

Когда законники включили болеизлучатели и принялись выгонять людей из домов, весь Селкирк был уже оцеплен карантинной командой. Их серые с синей птицей на бортах фургоны стояли, перегородив улицы, а они сами, под прикрытием вооруженных солдат, расхаживали по опустевшим улицам, и на их белые прорезиненные халаты и повязки, скрывающие лица, падали черные хлопья копоти и гари пожаров.

Людей сгоняли на площадь Дени ударами дубинок и прикладов винтовок. Если кто-нибудь сопротивлялся, то один из законников проводил по толпе уродливым раструбом болеизлучателя и люди валились на землю, корчась в судорогах, с выпученными от боли глазами. Упавших поднимали ударами ног, обутых в тяжелые короткие сапоги.

Крики раненых сводили с ума, слышался короткий треск выстрелов. Люди в коричневых мундирах врывались в дома, переворачивали мебель в поисках спрятавшихся. Если они находили кого-нибудь, то убивали на месте…

Весь мир разрушался на глазах.

Когда тебе – двенадцать, весь твой мир – улица, на которой ты живёшь, где ты играешь с друзьями, дерешься, бегаешь за кем-то, убегаешь от кого-то. Весь твой мир – это камни мостовой, которые ты знаешь наизусть, как старую песню, где каждое слово – это один из камней, которыми вымощена улица. Твой мир – это друзья из соседнего двора и враги с соседней улицы.

Твой мир – это день, который замирает с наступлением вечера и с голосом мамы: «Алекс, ужинать!»

Бег домой, шлепанье растрескавшихся сандалий по камням мостовой в наступающих сумерках. Желудок урчит, как голодный пёс, на коленях и локтях – свежие ссадины и царапины, ветер свистит в ушах на бегу.

Дом – твой другой мир.

Твой мир – запах горячего ужина, скрип старых половиц и тепло дома. Твой мир – мама раскладывает жаркое по тарелкам, отец нарезает ломтями хлеб, купленный тобой на углу у болтливой старухи, жены пекаря Михаэля.

Твой отец – писатель. Он сам называет себя так, хотя его рассказы нигде не принимают и он зарабатывает на жизнь грузчиком в порту. Он пишет после работы и деревянная ручка в его большой мозолистой руке кажется спичкой, медленно сгорающей в огне. Он гулко смеется, если его слова ложатся на бумагу быстрыми торопливыми рядами, и что-то тихо шепчет, когда лист перед ним исчеркан вкривь и вкось, и грызет ручку. Его глаза смотрят вдаль, в окно, и видят не дом напротив, а океан, в котором бушует шторм, тугой чёрный жгут урагана, перечеркнутый слепящими молниями, или пустынные, покрытые травой равнины несуществующих островов.

Твоя мама – швея, шьёт платья для женщин с соседних улиц. Её пальцы вращают ручку швейной машины, которая дробно стучит, нитка уползает вперед и прячется в складках материи. Мама сидит у открытого окна, в руках – иголка с ниткой, иголка протыкает ткань, рука ходит вверх-вниз, стежок за стежком. Ровные белые зубы перекусывают суровую нить, мама поднимает платье и её глаза теплеют в улыбке – работа сделана.

Твой мир – твоя комната на чердаке, вверх по скрипучей лестнице, десять ступенек. Твой мир – распахнутое окно, свежий ветер, голоса, гулкие шаги.

Твой мир – старое кресло с прорванной обивкой, из дыр выползает клочьями поролон. В это кресло так приятно засесть, поджав под себя ноги, и почитать. Над креслом на стене потемневшая от старости книжная полка, на полке – книги, морские раковины, собранные на берегу, когда ты ходил с отцом на работу, старый нож деда со стёртой роговой рукоятью, но всё ещё прочным и острым лезвием.

Маленький мальчик в старом кресле, в руках – книга, он увлечённо читает, он слышит ветер за стенами дома и как дождь барабанит по стеклу, и он весь не здесь, в полумраке своей комнаты, а на мостике флагманского корабля, на нём – треуголка и камзол, скрипят снасти, ветер надувает паруса, унося корабль в открытое море, навстречу приключениям.

Черноволосый мальчик, читающий книгу – это я…

Весь мой мир был разрушен тогда.

Отец и мама были дома, я играл на улице, когда солдаты начали оцеплять район. Увидев мундиры законников, я побежал и спрятался на чердаке одного из домов возле площади Дени.

Людей гнали на площадь, как стадо, как скот на убой. Солдаты, растянувшись цепью, сдерживали людской напор, но поток скоро превратился в бешеную дикую реку.

Люди давили друг друга, тот, кто падал – не поднимался больше. Многие кричали, задыхаясь. Дикий звериный рёв стоял над толпой и я зажал себе уши, чтобы не слышать его.

У одного из солдат сдали нервы, он вскинул винтовку к плечу. На миг я сумел разглядеть безусое, смертельно бледное лицо, cо страхом в глазах.

Хлопнул выстрел, затем ещё два.

Люди упали. Рёв смолк. Кто-то крикнул: «Убийцы!» истерическим срывающимся голосом.

Вопль, дикий звериный рык вырвался из сотен глоток, сотни рук протянулись вперед, сотни лиц кричали что-то перекошенными от страха и ненависти ртами. Сотни рук схватили солдата, он что-то кричал, но его не было слышно, он беззвучно открывал рот, как рыба в аквариуме. Толпа, как единый многоклеточный организм, рванулась вперед.

Законники включили болеизлучатели, но было уже поздно. Первые ряды разорвали цепь солдат и коричневые мундиры скрылись под грудой людских тел. Солдат топтали ногами, кровь текла по мостовой, повсюду валялись клочья окровавленной одежды.

Толпа редела, разливаясь в соседние улицы и переулки, толпа рассыпалась и дробилась на отдельные части.

На площади остались растерзанные трупы. Дрожа от страха, я спустился вниз и побежал к своему дому. На бегу мне не хватало воздуха, вокруг горели дома, гремели выстрелы и я бежал по этому аду.

Задыхаясь, я вылетел из-за угла и остановился, как будто налетел на кирпичную стену.

Моего дома не было. На его месте были дымящиеся развалины, груды битого камня, мостовая была усеяна разбитым стеклом. Я посмотрел по сторонам. Вся улица была разрушена, все дома горели, пепел летал повсюду и дым пожарищ стелился по земле.

Я услышал рёв двигателя. Я обернулся на звук и увидел машину, старый механизм для разрушения. В кабине сидел человек, его лица не было видно.

Так повелось, что лица палачей всегда скрыты от взглядов жертв. Интересно, почему?

Железные челюсти машины вгрызлись в камень. Часть дома рухнула на землю, сверкнул луч лазера и пламя охватило развалины.

Жаркий огненный вал окатил меня обжигающей волной и я задохнулся, горячий воздух опалил мои лёгкие.

Я повернулся и сделал шаг.

Затем еще один, и еще, и еще.

Я побежал, сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее. Я бежал, а вокруг меня всё горело, пылало и рушилось. Повсюду, везде вокруг меня были смерть и разрушение, рядом со мной валились на землю горящие дома, умирали люди, грохот падающих зданий оглушал меня, пламя пожаров слепило глаза, а я всё бежал и бежал…

Это я помню лучше и отчетливее всего – мальчик, бегущий по пылающим улицам Города, мальчик, убегающий из своего безжалостно и грубо кем-то уничтоженного мира, мира, превратившегося в ад…

…Наш район был выжжен дотла. Так суровый и безжалостный хирург останавливает кровотечение, прижигая рану раскалённым куском железа. Селкирк, объявленный районом, куда запрещён доступ, был уничтожен. Я до сих пор не знаю, было ли постановление об эпидемии фикцией или правдой, но так или иначе всё население Селкирка заплатило за это по самой дорогой и страшной цене – цене жизни…

В южном квартале толпа попыталась прорвать оцепление и скрыться в соседнем районе. Одним из тех, кто сумел проскочить в спасительную брешь под огнём пулемётов был я…

Люди бежали прочь от болеизлучателей, бежали, задыхаясь от собственных криков и сумасшедшего жара полыхающего огня, по камням мостовой, залитым кровью. Они бежали, как огромная серая река без берегов. Воздух был насквозь пропитан кислым тошнотворным запахом страха и смерти.

Люди неслись, сломя голову, по Сотар-бульвару, главной улице района, подталкиваемые одиночными выстрелами солдатских винтовок и струями огнеметов, неслись прямо на барьер ограждения, за которым стояли фургоны с синей птицей, широко раскинувшей крылья – эмблемой священного Правосудия. За наскоро растянутой поперёк бульвара колючей проволокой расхаживал офицер в блестящем защитном шлеме, в новой форме с тщательно отполированными знаками отличия, с сигаретой в зубах. Его левая рука опиралась на массивную рукоять армейского тесака в кожаном чехле, правая, в перчатке из тончайшей кожи, была заложена за спину. За спиной офицера стояли выстроившиеся цепью солдаты с карабинами наизготовку, перед цепью стояли два станковых пулемета на треногах, и возле них суетились, подтягивая коробки с тускло отсвечивающими пулеметными лентами, стрелки.

Офицер остановился и внимательно осмотрел приближающуюся к заграждению толпу. Он выпрямился, заложив руки за спину, и из-под его пышных усов вылетело облачко серебряного сигаретного дыма. Пулеметчики развернули стволы пулеметов вдоль улицы и я, бегущий в первых рядах, увидел, как они поднимают прицельные планки, готовясь к стрельбе.

Черная перчатка офицера взлетела вверх и, повинуясь неслышному из-за криков людей приказанию, карабины взлетели к плечам солдат одновременно с пугающей синхронностью.

Казалось, всё замерло: люди, солдаты, воздух, ярко слепящее солнце, собственное сердце в груди, широко раскрытые рты, перекошенные от ужаса лица, глаза, которые давно уже поняли, что остался только один миг бега, руки, вскинутые навстречу своим убийцам не то в мольбе, не то в проклятии. Человеческие тела застыли перед мёртвым металлическим вихрем, уже готовым сорваться, вылететь из чёрных дыр винтовочных стволов. Время умерло там и я задохнулся от собственного крика, разорвавшего грудь. Я чувствовал холод камней под ногами, мои широко распахнутые глаза смотрели перед собой, но я не понимал тогда, что же я вижу. Я видел только раскалённый добела диск солнца, заливающего всё вокруг ровным ярким светом.

…Всё замерло…

Рука офицера падала вниз целую вечность, и тогда, за ничтожно малый миг до того, как время взорвалось огнём, я увидел всё вокруг так ясно, так чётко и осмысленно, что картина увиденного навсегда осталась в моей памяти, как выжженная огнём. Я увидел себя в окружении людей, бегущих на проволочное заграждение, солдат, беспощадное солнце… И тогда загремели пулеметы.

Свиста пуль я тогда не слышал, я только увидел, как первые ряды людей отлетели назад, как трава, скошенная косой, и услышал хруст, что-то ломалось впереди, люди валились на бегу и кровь… Кровь была повсюду – на стенах, на мостовой, на трупах, казалось, сам воздух был пропитан кровью.

Я бежал по правой стороне улицы, и когда пулеметы начали разворачиваться, я увидел, как на бегущем впереди мужчине разорвалась рубашка и из огромных ран тёмными сгустками вылетела кровь. Я увидел, как упали впереди меня ещё двое – невероятно толстый мужчина и пожилая женщина. Рядом с моей щекой пронеслось что-то раскалённое и свистящее. Я упал (другого слова не найдёшь) в боковой переулок, отходящий от бульвара в проходной двор. Я поднялся на ноги и побежал, хлопая наполовину оторванной сандалией, сзади грохотали выстрелы, а я бежал вперед, к ярко освещенному пятну выхода.

Я налетел на мусорные баки, разлетевшиеся с оглушительным грохотом, ремешок моей правой сандалии лопнул, и она отлетела, ударившись в стену. Я снова чуть было не упал и, стараясь сохранить равновесие, вылетел чуть ли не на карачках из подворотни.

Передо мной был темный колодец двора и узкий проход между двумя стоящими рядом высокими домами. За этим проходом, заросшим пыльной травой, лежал небольшой пустырь, за которым находился соседний район Ворхопс, это был единственный выход и я устремился туда.

Впереди уже маячило несколько согнутых спин и чьи-то белеющие в темном переулке пятки давили белые султанчики ромашек. Прохлады от тени дома я не почувствовал, пот лил с моего лица ручьём, я утирал его грязными ладонями, на которых запеклась кровь, я хромал на правую ногу, хватаясь за холодные стены, покрытые мхом, и звуки, похожие на то, как скулит побитый щенок, вырывались из моего рта. Страх вёл меня лучше, чем чтобы то ни было.

Когда я вылетел из переулка, я услышал два глухих выстрела и увидел солдата, который неторопливо целился в людей, бегущих к разорванному заграждению. Там, за брешью в проволоке, виднелись дома Ворхопса, и там же, на колючей проволоке висело несколько трупов.

Я затравленно огляделся и увидел, что бегу не один – рядом бежали двое мужчин и парень лет двадцати. Справа, почти у самой линии заграждения стоял молодой солдат и целился в нас. Прогремел выстрел – один из бегущих рухнул на землю и из его рта толчками выплеснулась кровь.

Я уже не мог кричать, я оглох и онемел, и ноги несли меня сами к разрыву в проволочных кольцах. Я оглянулся: солдат шёл к нам, торопливо загоняя в карабин новую обойму.

Я сделал рывок и обошел мужчину в разорванных брюках и белой рубахе с тёмными пятнами пота на спине и подмышках. Впереди бежал парень в серых полотняных брюках, покрытых пылью, и лопатки под его взмокшей майкой ходили ходуном. Он бежал быстро и до ограждения ему осталось несколько метров, когда прогремел выстрел.

Я сжался и что-то упало на меня сзади и чьи-то слабеющие руки вцепились в мои плечи. Я упал и ударился плечом и головой о землю. На меня упало тело бежавшего сзади мужчины. Он хрипел, захлёбываясь кровью, кровь пузырилась на потрескавшихся губах, а его жилистые руки цеплялись за меня скрюченными пальцами. Я барахтался под ним в пыли, как щенок в мешке.

Ещё два выстрела и я увидел, как падает в пыль парень, бежавший впереди, падает, раскинув руки, как подстреленная птица крылья, а между его лопаток – два чёрных пятна и кровь.

Я попытался оттолкнуть тело мужчины, но его руки цепко держали меня за воротник рубашки, я толкал его ногами, его мёртвые глаза стеклянными шариками смотрели на меня, я толкал и толкал его, а он не хотел меня отпускать. Я бы, наверное, закричал от ужаса, если бы не сорвал голос ещё раньше. С тянущимся треском воротник моей рубашки не выдержал и я освободился из рук мертвеца. Я лежал на земле, обессилено всхлипывая, когда подошёл солдат.

Сперва я увидел тяжелые чёрные ботинки с железными бляхами, услышал щелчок затвора и возле моего лица упала и покатилась по пыли блестящая медная гильза. Я приподнялся на локтях и заглянул в его лицо – молодое, чисто выбритое лицо, с синими глазами, коротким, слегка вздёрнутым носом с едва заметными пятнами веснушек.

Я ждал смерти. Я смотрел на него и почти не дышал. Пыль казалась бархатной на ощупь для моих пальцев.

Он огляделся по сторонам и я скорчился, закрывая руками грудь.

Солдат забросил винтовку за спину и его плотно сжатые, как лезвия ножниц, губы шевельнулись:

– Я тебя не видел, – и он сплюнул густой вязкой слюной в пыль.

Он развернулся и зашагал к домам.

Я медленно встал и, хромая, пошёл к заграждению. Когда я пролез сквозь змеящиеся кольца, оставив на шипах клок рубашки, я обернулся и встретился с ним глазами.

Что же я там увидел? Я не знаю.

Он убил троих на моих глазах – кто он? Убийца? Он отпустил меня – кто он?

Он отвернулся и зашагал своим путём, я развернулся и пошёл своим. Мои ноги оставляли в пыли странные следы – один след сандалии, другой – босой ноги. Сзади грохотали пулеметы, хлопали винтовочные выстрелы и зарево поднималось над моим кварталом, и дома падали в огонь и всё горело…

…Остров – огромный изогнутый меч, брошенный на сине-зеленое пространство океана. Лезвие меча – его плодородные земли в разноцветных лоскутах возделанных полей. Голубоватой гравировкой на лезвии меча лежит озеро Макелана, из него бежит к океану через весь остров великая река Дисса, как голубая артерия, питающая своей кровью всю землю. Она рассекает надвое Город, лежащий у гарды меча в самом узком месте острова, северные и южные окраины Города выходят на берега Великого океана, где волны неутомимо и монотонно накатываются на прибрежные скалы. Дисса быстро бежит через весь Город, сдерживаемая системой шлюзов, дальше, к рукояти меча – Чёрным горам. Река разбивает горы и бурным потоком несется по Чёрному ущелью, пенясь и бурля на перекатах, и, вырвавшись из тёмного плена, умиротворённо успокаивается в объятиях океана.

Вплотную к Чёрным горам подступает долина Телемаха, где пасётся лучший скот острова и выводят самых быстрых коней. По склонам гор взбирается вверх зелень виноградников, а на высокогорных плато пасут своих коз и овец общины лурдов – пастухов.

Две дороги входят в Город с запада и одна с востока. В тёплое время года движение по ним почти не прекращается – в Город идут обозы с зерном, овощами и фруктами, металлами из горных рудников и шахт.

У острия меча россыпью камней в океане – Восточней архипелаг. Тысячи птиц гнездятся на нём, затмевая небо взмахами крыльев, стаи китов кормятся у его берегов и их двойные фонтаны часто с шумом вспарывают поверхность воды. Коралловые рифы идут вдоль южного побережья, изредка показываясь над водой во время отливов, подходя вплотную к трём большим островам Трезубца.

Так всё это выглядит с высоты, когда облака расступаются над Островом и первые лучи восходящего солнца падают на грудь океана. Вернее, так это выглядело в 171 году после Приземления, как было записано во временных хрониках летописцев Города. Сейчас по дорогам никто не ездит, поля заросли сорной травой, гавани опустели, всё рушится и приходит в запустение и в Городе нет ни одного живого человека, кроме меня. Я пока ещё жив. Я вернулся домой после долгих странствий и ещё более долгих лет поисков. Я вернулся и воспоминания с каждым днём оживают, как разгорается еле тлеющий костёр от свежего ветра. Каждый день они становятся всё более и более яркими, вспоминается то, что казалось давно забытым, забытым навсегда. Я слышу голоса тех, кого давно уже нет, вижу лица тех, с кем я жил раньше, чувствую те же запахи, что были тогда, хотя многое изменилось с тех пор. Но несколько вещей остались неизменными – солнце над головой днём и луна ночью, океан, шум волн, накатывающихся на берег, и Город.

Городские улицы остались прежними, но сам Город неузнаваемо изменился. Я помню его улицы, заполненные людьми, его гавани принимали и провожали сотни кораблей. Теперь ничего этого нет. Его дома, улицы и площади пусты, тишину нарушают только крики птиц и рокот волн, повсюду – запах пыли и затхлости. Молчание опустевших улиц и обезлюдевших домов наводит на меня тоску, но ещё больше я тосковал без них, и именно сюда моя душа рвалась все эти годы. И вот я здесь, и я вспоминаю…

…Когда я дошёл до первых домов Ворхопса, я оглянулся и увидел густые тучи дыма, закрывающие солнце. Я долго стоял там, слезы текли у меня по щекам, и в горле стоял тугой колючий ком, который я никак не мог проглотить.

Ещё утром у меня было всё – дом, родители, я был сыт, обут и одет, – теперь же у меня не было ничего, я был грязен, одежда на мне была разорвана и на ногах была лишь одна сандалия. Я не знал, куда мне идти и что делать.

До сих пор помню и никогда не смогу забыть тот животный страх, ужас, охвативший меня, пустоту внутри, когда я осознал, что мои родители вероятнее всего, мертвы и что мой дом разрушен. Внутренности мои сжались в тугой комок, мороз продрал меня с головы до ног так, что всё похолодело внутри и я молча, без единого звука, упал на колени. Мои руки ударились о землю, но я не почувствовал боли. Я не мог дышать, что-то очень тяжелое навалилось на меня и перехватило костлявой рукой моё горло. Я схватился руками за голову, потому что мне казалось, что на нее одели железный обруч и два каких-то страшных молота бьют по ней изнутри так, что череп вот-вот был готов лопнуть. Сердце колотилось так яростно, что могло разорвать мне грудь.

Я попытался вдохнуть сквозь тиски, насмерть сжавшие мои зубы, и горячий воздух с трудом ворвался в мои лёгкие. Перед глазами вдруг стало темно и теперь я уже не мог выдохнуть, а когда смог, то услышал, как горло моё напряглось и воздух вышел из моего широко открытого рта с тихим шипением. Горло моё вибрировало, я раскачивался вперед и назад, и по-прежнему ничего не видел перед собой. Я с негромким «ах-х-х» втянул в себя воздух, задержал его, насколько хватило сил, широко раскрыл рот, мышцы моей шеи напряглись в диком усилии, и я снова услышал странное шипение, вырывавшееся из моего оскаленного рта. Я раскачивался вперед-назад, прижав ладони к голове, и только тогда до меня дошло, что я кричу, кричу изо всей силы, кричу, с трудом переводя дыхание, кричу, да только ни звука не выходит из моего рта. Я кричу беззвучно, как будто те, кто повинен в разрушении моего мира и кто не смог убить меня, украли по злобе своей мой крик. Я кричал, как безумный, но мои голосовые связки отказались мне повиноваться.

Я упал на землю, выставив перед собой руки, мои выпученные глаза смотрели на клубы дыма, поднимающиеся из-за вереницы домов, и видели, как снова горят здания, и как я бегу на колючую проволоку, протянутую поперек улицы, и как летят в пыль винтовочные гильзы, и как дёргается на треноге пулемет, заглатывая ленту и выплёвывая невидимую смерть. Я снова видел падающих людей, тела, разрываемые пулями, кровоточащие раны, кровавые пятна на стенах домов, опять слышал выстрелы, крики, треск горящего дерева, грохот падающих домов, снова копоть пожаров застилала мне глаза, и запах дыма, густой и тяжелый, не давал мне дышать, и сладковатый тошнотворный запах крови вползал в меня, сводя с ума.

Потом вдруг сразу всё кончилось и перед тем, как я закрыл глаза и провалился в темноту без снов, я увидел красное солнце, то и дело заслоняемое дымом, и его пламенно-красный свет, и подумал, что он очень похож на кровь…

Когда я очнулся, было уже около трёх часов дня – я понял это по солнцу и удлинившимся теням. Я перевернулся на живот, подтянул под себя ноги, закашлялся и сплюнул вязкой слюной с привкусом крови. Шатаясь, поднялся на ноги, с трудом пытаясь сохранить равновесие, затем повернулся и побрёл прочь. Тогда мне было всё равно куда идти, лишь бы уйти подальше, уйти туда, где нет пожаров и стрельбы. В голове моей было пусто, как и в моем желудке. Я ни о чём не думал, просто тупо переставлял ноги.

Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации