Электронная библиотека » Вадим Россман » » онлайн чтение - страница 8


  • Текст добавлен: 15 апреля 2014, 10:57


Автор книги: Вадим Россман


Жанр: Архитектура, Искусство


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Во многих традиционных и современных государствах столица служила своего рода рычагом, который позволял наиболее эффективно мобилизовывать ресурсы на ведение войны и устанавливать альянсы и компромиссы как внутри страны, так и с ее соседями. Важным критерием успеха здесь было то, насколько новая столица была способна разрешить существующие проблемы в широком социальном контексте и насколько привлекательной могла стать эта идея для потенциальных участников такого альянса. Так расположение столицы вписывалось в более общую стратегическую программу развития государств, и именно такая вписанность в нее определяла успех или неудачу таких мероприятий в большей мере, чем их непосредственный genius loci.

Подводя итог этому рассуждению, можно сказать, что современные планы расположения и переноса столиц могут учитывать разные схемы и группы факторов в размещении главного города страны. Достаточно распространенная и понятная логика центральности часто нарушалась и нарушается в результате географических, демографических, военных, политических, цивилизационных и множества внутригосударственных факторов. Во многих случаях логика идентичности, связанная с утверждением культурной и исторической принадлежности, возвращает столицы государства обратно в центр.

На мой взгляд, общая тенденция в расположении и перемещениях столиц состояла в постепенном переходе от культовой логики религиозных столиц, вписанных в космический порядок, к логике военной рациональности. В дальнейшем происходил и происходит переход от военных решений к логике идентичности, то есть ориентированности государства, прежде всего, на внутренние процессы с точки зрения принципов справедливости. В случае последней – мы рассмотрим множество ее примеров в следующих главах – главными ориентирами для государства служат исключительно внутренние параметры. Речь здесь, как мы уже сказали, идет всего лишь об общей тенденции, которую мы попытаемся обильно проиллюстрировать ниже.

В последующих двух параграфах мы разберем две логики перемещения столицы. Первая из них относится по преимуществу к имперским государствам и связана, прежде всего, с ведением войны. Вторая продиктована главным образом попытками установления нового баланса сил и власти внутри государства в условиях противостояния различных политических фракций и ориентирована на создание новых технологий властвования, новой легитимации политического господства и часто сопряжена с глубокими религиозными реформами. Вторая логика наиболее характерна для деспотических государств в период относительной безопасности внешних границ. Первая – для универсальных или относительно универсальных империй.

Имперские принципы переносов

Вряд ли возможно исчерпывающе описать все возможные сценарии, опции, траектории и переходы в имперском опыте построения и перемещения столиц универсальных империй. Вариации в этой области, как уже было отмечено, определялись слишком большим количеством переменных: пространственным положением, особенностями ландшафта, политических традиций и многими географическими случайностями. Все они едва ли поддаются учету в какой-то универсальной классификации. Тем не менее существует по крайней мере несколько чрезвычайно распространенных и устойчивых приемов, логик и стратегий, которые, по-видимому, носят универсальный характер и которые мы попытаемся кратко здесь описать и объяснить.

Попытка классификации эмпирических законов, определяющих перемещения столиц в универсальных империях, была предложена британским историком Арнольдом Тойнби в его капитальном труде «Изучение истории» (раздел об универсальных государствах). Он выдвинул принцип, согласно которому характер и направление перемещения центра политической власти зависит от того, кто является основателем новой столицы: внешние завоеватели, варвары или пограничные народы (Toynbee, 1987, Часть VI, глава XXV). Британский историк богато и интересно иллюстрирует этот принцип, описывая множество исторических деталей, но его изложение остается достаточно путаным, а примеры не всегда подтверждают его тезисы и выделенные закономерности.

Несколько сумбурным представляется и изложение этих законов в его более позднем втором эскизе на эту же тему (Toynbee, 1970: 67–78). Здесь он опять уделяет много места индивидуальным деталям и описаниям; менее убедительным кажется сам принцип, положенный в основу эмпирических закономерностей в размещении столиц (Toynbee, 1970:69)[24]24
  В своем более позднем сочинении Тойнби выделяет уже четыре причины переноса столиц: престиж (Рим), географическое удобство (Константинополь), стратегические соображения (Петербург и Пекин), предотвращение конфликта различных составляющих групп (Toynbee, 1970). Эти мотивы представляются не совсем точными и логически неадекватными описаниями тех стратегий, о которых мы поговорим ниже.


[Закрыть]
.

Примечательно, что отмеченные правила казались Тойнби почти столь же строгими как естественно-научные законы.

Однако ряд историков опровергают сформулированные им законы перемещения столиц, в том числе и историческую фактографию, на которую он опирается. Например, описание Тойнби миграций индийских столиц было подвергнуто развернутой критике известным индийским социологом Говинд Гурье (Ghurie, 1962: 182–186). Известный историк Эли Кедури подтрунивал над «законами перемещения столиц» Тойнби и его верой в то, что его познания в истории делают его незаменимым политическим советником, способным предсказывать движения столиц и другие политические события и также разрабатывать программы и стратегии для внешней политики. В 1935 году Тойнби, в частности, сделал неудачное предсказание о том, что в соответствии с его законом движения столиц из центра на периферию (marches) столица Китая никогда больше не вернется в Пекин (Кеdurie, 1984: 34). Как известно, столица Китая между двумя мировыми войнами находилась в Нанкине, но с приходом к власти коммунистов в 1949 году благополучно вернулась на старое место. Кедури напоминает в этой связи слова арабского историка Ибн Хальдуна (1332–1406), который говорил, что знание прасодии не позволяет ему писать стихов. В другом случае, в период греко-турецкой войны 1919–1922 годов, Тойнби, будучи сотрудником Британского министерства иностранных дел, также неверно предсказал перемещение новой столицы Турции в Измир. Правда, тогда его законы перемещения столиц еще не были сформулированы.

Направления движения имперских столиц, на взгляд автора, связаны не столько с тем, кто основывает империю, сколько с общим направлением экспансии, необходимостью закрепить свои завоевания или, напротив, уязвимостью и поисками более надежной социально-политической базы, лояльной и преданной существующей системе власти. Переносы столиц в таких государствах подчинялись логике имперского строительства. Внутри самой имперской логики можно выделить несколько различных возможностей и задач.

Первую логику, логику поглощения, иллюстрируют имперские государства в фазе военной экспансии. Эти государства часто переносят столицу ближе к направлению своего наступления, фронтьеру, для облегчения командования военными действиями, снабжения войск и улучшения системы коммуникаций.

Примером такого рода может также служить Пруссия, которая в 1648 году переносит столицу из Кенигсберга в Берлин, в направлении своей экспансии на запад после Тридцатилетней войны. Генрих фон Лохаузен, правоконсервативный австрийский геополитик, этим же фактом объясняет расположение Белграда (Lohausen, 1992).

Первая столица королевства Норвегии находилась в центре исторического ядра расселения викингов, к северу от Согнефьорда. Но когда викинги начали освоение юга и завоевание Британских островов и Нормандии, Тронхейм оказался слишком удален от них и поэтому столицу перенесли в Берген, который был ближе к мишени завоеваний и к театру военных действий (Тархов, 2007).

В 77 году до н. э. армянский царь Тигран Великий основывает свою столицу Тигранакерт, на самом юге Армении, на границе с Месопотамией, куда простиралась его экспансия. В этот город он насильно переселяет жителей греческих городов и других приграничных районов (Моммзен, 1941: 44). Сюда столица была перенесена из Артаксаты, с самого востока страны.

Об этой стратегии перемещений столицы, проиллюстрированной вышеперечисленными примерами, писал когда-то арабский историк и социолог Ибн Хальдун в знаменитом введении к многотомной «Книге назидательных примеров по истории арабов, персов и берберов и их современников, имевших большую власть», где он исследует анатомию власти:

Каждый народ необходимо имеет родину – место, откуда он происходит и где начинается его господство. Когда этот народ покоряет другую страну… область его господства расширяется, а столица необходимо должна находиться в середине областей, принадлежащих династии, ибо столица – то же самое, что центр для круга. Она находится вдали от прежней столицы; и сердца людей обращаются к новой династии и правителю. Новая столица расцветает, а прежняя приходит в упадок. Городской уклад, как мы говорили выше, развивается только при наличии многочисленного населения. Население же (прежней столицы) уменьшается, и жизнь в ней замирает (Ибн Хальдун, 1961: 596).

Более радикальной, но тем не менее весьма распространенной формой подобной стратегии является перенос столицы прямо на территорию недавно присоединенных государств, этнически и религиозно еще чуждых или не окончательно интегрированных в империю. Тип столиц, которые возникают при таких переносах, можно назвать встроенными или внедренными столицами.

В 762 году арабы переносят столицу в Багдад, который прежде находился на территории Персидской империи, недалеко от летней резиденции персидских шахов, в городе Ктесифоне.

По мере экспансии тюрков на запад переносятся и их столицы – сначала в Конью примерно в 1150 году, потом из Коньи в Адрианополь, во Фракии, в 1362 (город переименовывается в Эдирну), а оттуда в Византию – в Константинополь, который позже, после падения Византии, становится Стамбулом (Toynbee, 1987, VI, XXV).

В процессе своего продвижения на запад персидские шахи часто основывали свои новые столицы на относительно недавно присоединенных территориях побежденных противников. Таковы персидские столицы – Экбатана (бывшая столица Мидии), Сузы (бывшая столица Элама), Ктесифон (бывшая столица Парфии). Переносы центра власти в эти столицы осуществились соответственно Ахеменидами в 550 году до н. э. и в 521 году до н. э. и Сасанидами в 227 году н. э. (парфянская столица была захвачена в 224). Необычную подвижность и мобильность древних персидских столиц некоторые историки связывают с кочевническим прошлым этого народа (см. таблицу 5).

Царь Давид перенес столицу в Иерусалим, только что отвоеванный им у иевусеев (Emet, 1996).

Другим примером того же рода может служить Кушанская империя, которая перемещала столицы уже не на запад, а на восток по мере своей экспансии в северную Индию – из Бактрии в Пешавар.

Сходной логике следовал и Александр Македонский, который, если верить свидетельствам древних, планировал расположить будущую столицу Греческой империи в Вавилоне, закрепляя тем самым свои территориальные завоевания и интегрируя Восток в Македонскую империю (Boyi, 2004:97).

Этот же самый расчет мы обнаруживаем в политической реорганизации империи монголов. Кублай Хан, внук Чингисхана, перенес столицу из Каракорума в Пекин, в Китай, интегрируя в общую империю эту огромную территорию и абсорбируя ее население, культуру и техники государственной службы и управления. Позже монгольским примером воспользуются маньчжуры, захватившие Китай и перенесшие свою столицу из Мукдена (Шэньяна) в Пекин.

Следующий пример, иллюстрирующий эту технику власти – основание эмиром Тамерланом в 1369 году новой столицы Туранской империи в Самарканде, на вновь завоеванной территории, где прежде доминировали персы, хорезмийцы и турки-караханиды.

В русле идентичной стратегии столица Оманского халифата в первой половине XIX века переезжает в Восточную Африку, колонизированную арабами, за тысячи километров от центра страны. Африканский Занзибар с 1832 года становится столицей Омана, где обосновался султан страны Саид ибн Султан (Плеханов, 2003).

Берберско-арабские империи Северной Африки, халифаты Фатимидов и Альмохадов, также расширяются и воздвигают свои столицы вдалеке от своей алжирской или тунисской родины. Фатимиды (909-1171) завоевывают Египет и строят новую столицу вдалеке от своих исконных земель в Каире в 969 году. Альмохады (1121–1269) выносят свою столицу на другой континент, в Севилью, в 1170 году (Turchin, 2009:5–7).

Афганские завоеватели Газневиды в 1161 году перенесли свою столицу из Газни в Южном Афганистане в долину реки Инд, в Лахор, на территории современного Пакистана.

Римская империя переносит столицу в Константинополь, на территорию Греции. Задачей этого переноса, однако, было не подчинение Греции, а тыловая тактика ведения войны. Подробности этой тактики и ее причины мы разберем ниже, в специально посвященном этому эпизоду параграфе.

Подобного рода стратегии, во всяком случае в виде политических заявлений и планов, присутствуют и в современном мире, хотя и редко озвучиваются столь цинично и откровенно как, например, в следующем случае из недавней политической практики. Современные радикальные исламисты из египетской партии братьев-мусульман под руководством Мурси, которые пришли к власти в Египте, мечтают о восстановлении всемирного Арабского халифата (Соединенных Арабских Штатов). На роль столицы этого новообразования назначен Иерусалим, что позволит новому Арабскому халифату закрепить за собой территорию Израиля[25]25
  В своей информативной и прекрасно аргументированной работе Даниэль Пайпс, американский историк и эксперт по ближневосточным делам, обращает внимание на преимущественно политическую ангажированность идеи Иерусалима в арабской истории, где нарратив религиозной важности этого города фабриковался или подверстывался под политические амбиции арабских правителей. Так он указывает на циклы подъема интереса к Иерусалиму в рамках политических планов различных арабских династий (Омейяды рассматривали возможность перенесения сюда своего политического центра) и спад или полное отсутствие интереса к нему в периоды политического затишья, когда город под властью мусульман приходил в запустение и упадок. Иерусалим ни разу не упоминается ни в Коране, ни в мусульманских молитвах и не играет никакой роли в земной жизни Мухаммада. Религиозные страсти по Иерусалиму разгорались в мусульманском мире всякий раз в контексте возрастания его политической значимости – в эпоху Омейядов, в ходе противостояния крестоносцам, во время британского мандата и израильской «оккупации». Так в эпоху Омейядов в ходе противостояния мятежникам, базой которых была Мекка, были предприняты попытки противопоставить Сирию Аравии и прославить Иерусалим, сделав его сирийским аналогом Мекки (Pipes, 2001).


[Закрыть]
.

Прецеденты подобного рода идей расположения новых столиц на чужих или недавно присоединенных территориях были также и в русской истории. Петр основывает Петербург на территории, сравнительно недавно присоединенной или отвоеванной у шведов. В X веке Святослав, победитель хазар, мечтал о новой русской столице на Дунае, в недавно отобранном у болгар Преславце (Преславе), «древней столице болгарских ханов» (Успенский, 1996, гл. 6). Вот что пишет Святослав своей матери, княгине Ольге, по этому поводу: «Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае – ибо там середина земли моей, туда стекаются все блага: из Греческой земли – золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и рабы» (ПВЛ, 969).

Описанная тактика имперского строительства была сопряжена с высокими рисками и иногда приводила к особой уязвимости империй, обзаведшихся новыми столицами такого рода. Например, создавая все новые столицы на чужих землях, персы покинули свою базу в горах и спустились на равнину, что привело их постепенно к потере исконных земель, оставленных без внимания, – опасность, о которой согласно преданию предостерегал персидских шахов еще Кир Великий (Toynbee, 1987, VI, XXV). Ту же самую тенденцию, – потерю исходных и исконных территорий в результате имперской экспансии, – мы наблюдаем в истории Парфии (продвижение на запад из Нисы), Вавилона, Бактрии и Аравии.

Противоположная этой тактика состояла в поисках наиболее лояльных центров власти.

Эта альтернативная тактика в контексте строительства империи состояла в попытках упрочения базы своей политической поддержки и поисках самой лояльной и надежной точки. Задача состояла здесь в нейтрализации или ослаблении влияния враждебных или конкурирующих социальных и религиозных кланов, фракций, семейств, старых элит. Такова логика переноса столицы в раннем Арабском халифате из Медины в Куфу в 657 году, единственный город, который поддерживал Али в его борьбе с мятежниками в период гражданской войны (Hitti, 1973)[26]26
  Многие историки приписывают действиям Али также идеалистические или идеологические мотивы – попытки оградить Мекку и Медину от разлагающих политических и космополитических влияний, желание сохранить в неприкосновенности язык и жизненный уклад периода пророка Мухаммеда. Придание политического статуса этим городам согласно этой интерпретации неизбежно подорвало бы их статус святых городов и купели ислама. Мотив лояльности, однако, кажется гораздо более правдоподобным. Известно, что население Мекки и Медины не поддерживали Али в его военном противостоянии оппозиции. Интересно отметить, что, вероятно, следуя Али, ни один из последующих аббасидских халифов не решился использовать Мекку и Медину для политических целей (Carmichael, J. The Shaping of the Arabs (NY: 1967): 194)..


[Закрыть]
. Те же соображения поиска наиболее лояльной точки имели место в Японии в период переноса столицы из Нары в Нагаоку, который подробно описывают историки (Goethem, 2008).

В других случаях императоры деспотических столиц стремились достичь такой лояльности за счет разрушения местных лояльностей и идентичностей в империи, централизации сакральных символов, а также особой демографической политики – масштабных переселений в новую столицу наиболее непокорных племен и жителей других царств. Такой тактики придерживался Цинь Шихуан, который сгонял в свою новую столицу Сяньян жителей ведущих семейств из других царств (Lewis, 2006:191). Этой же тактикой пользовался Тигран Великий, который переселил в свою новую столицу Тигранакерт многих греков и народы из сопредельных районов.

Другой – и во многих случаях весьма близкой и комплиментарной тактике поиска наиболее лояльного центра – была тактика поиска тыловых центров империй.

Под натиском магометан столицы Хазарии перемещаются постепенно с юга на север, атакованные арабами, в безопасность удаленных от южной границы районов. Сначала из первой столицы каганата Беленжера, находившегося в рискованной близости к границе, у входа на Кавказ через Кавказский хребет, в Самандар в приморской части Дагестана, а уже оттуда в Итиль (Хамлых) в дельте Волги, чуть выше современной Астрахани.

То же самое начиная примерно с того же самого времени происходило в Эфиопии, где столица и исторический центр в Аксумском царстве – когда-то сильной империи, соперничавшей с Византией, – постепенно перемещались от побережья вглубь страны под натиском теснивших с моря магометан. Христианское государство даже выработало особую партизанскую тактику ведения войны с намного превосходящим его по силам врагом, которая состояла в постоянном перемещении своих столиц. Лишь в конце XIX века государство относительно стабилизировалось с основанием Аддис-Абебы на дальнем юге в максимальной удаленности от побережья (Horvath, 1969).

Из-за вторжения монгольских войск в 1126 году столица Китая перемещается из Кайфына в Ханчжоу, что считается началом династии Южная Сун.

В XVIII веке персидская столица мигрирует под давлением афганских войск, сначала освободившихся от власти персидской династии Сефевидов, а затем пытавшихся воцариться в самой Персии, овладевая городами и даже основав афганскую династию. В результате персидская столица перемещается из центрально расположенного Исфахана, ставшего столицей в 1598 году, на юг в Шираз (1766–1791), а оттуда в прикаспийскую безопасность Тегерана. Область Тегерана, населенная в основном тюрками, также обеспечивала надежную базу лояльности для тюркской по происхождению новой персидской династии Каджаров (см. таблицу 5).

С этой оборонительной логикой сопоставимы и некоторые переносы столиц в Польше, которые были связаны с обеспечением безопасности и обороной от агрессии немецких княжеств, – подальше от германских пределов (Тархов, 2008).

Обобщая, можно сказать, что существовали две наиболее распространенные и противоположные тактики размещения столицы империи – поиски наиболее лояльной базы для строительства столицы в периоды нестабильности и размещение столицы в потенциально сепаратистских зонах, наименее лояльных по отношению к империи в периоды стабильности. В обоих случаях военно-стратегические соображения играли в этих процессах ведущую роль.

Другими принципиальными соображениями могли быть системы транспорта, фуража и источники пополнения воинской силы. В империях, которые расширялись и намеревались аннексировать новые территории, столицы, как правило, размещались на переднем фланге для того, чтобы более эффективно можно было мобилизовывать военные ресурсы страны, потребляемые на ее границах или за ее пределами. Столица служила таким империям своего рода верховной ставкой главнокомандующего.

Из Рима в Константинополь: причины

Учитывая огромное и уникальное влияние Рима как на формирование европейской урбанистической системы, так и на характер и логику европейского воображения, мы хотели бы уделить немного больше внимания анализу специфических нюансов римской столичности и причинам переноса столицы из Рима в Константинополь.

В Риме впервые в наиболее яркой форме осуществилась идея сосредоточенности или центрированности государства на одном городе, которая впоследствии определила некоторые специфические черты всей европейской истории. В противоположность мощнейшей империи Древнего Востока, Персии, столицы которой часто перемещались, характерной чертой Рима было устойчивое стационарное положение столичного города. Римские политики и поэты говорили о равновеликости города и мира (иногда играя такими словами, как urbis и orbis). При этом город Рим отождествлялся со всей империей, и в сознании многих именитых лиц империи и ее идеологов был равен всему государству. Именно поэтому падение Рима многие современники восприняли как гибель всего государства, хотя фактически Римская империя не исчезала с лица земли и лишь изменила свой центр. В исторической ретроспективе можно сказать, что Рим не смог разрешить противоречия между городом и гражданством и погиб, не выдержав этого противоречия и стратегического диссонанса.

Перенос столицы из Рима в Константинополь, осуществленный императором Константином, имел в виду, прежде всего, слабость Рима и военно-стратегические достоинства новой столицы, менее уязвимой для варваров и расположенной глубоко в тылу. Действительно у Константинополя были значительные и достаточно очевидные преимущества перед Римом как в плане обороноспособности и географического положения, так и в плане топологии, что подтвердилось впоследствии в ходе многих военных кампаний (Dagron, 1974).

Центр тяжести Римской империи в это время сместился в западное Средиземноморье, где концентрировались основные демографические и экономические ресурсы империи. В свое время Рим был чрезвычайно выгодно расположен на Апеннинском полуострове, что благоприятствовало ведению военных действий на суше. Но постепенно преимущества этого месторасположения стали менее очевидными, так как Рим превратился также и в морскую державу и стал вести морские войны с Карфагеном, постепенно завоевав все Средиземноморье. Контроль над Тибром, – в том месте, где он ближе всего подступает к морю, – обеспечивал Риму успех в его сухопутных кампаниях и в снабжении города продовольствием из Центральной Италии. Однако в новой ситуации это расположение стало менее удобным, так как город был слишком далеко расположен от моря для прохождения крупных военных кораблей или торговых судов. Размер кораблей увеличился в результате развития торговли и технологий, а Тибр обмелел, и его русло постепенно покрылось илом. Для транспортировки грузов в Рим их необходимо было сначала перегружать на более легкие лодки и баржи, что влекло за собой высокие дополнительные расходы. Искусственная бухта, специально построенная на Тибре, также не решила всех проблем.

Постепенно весь периметр Средиземноморья оказался под властью Рима, прямым или косвенным, настолько, насколько это было вообще возможно для власти римских легионеров, которые специализировались на сухопутной войне. Но теперь главные ресурсы страны были уже сосредоточены не на Апеннинском полуострове, а в Леванте (Египте, Сирии и западной Малой Азии), который стал главным индустриальным и коммерческим мотором империи. Однако эти три ключевых района государства были гораздо ближе к Константинополю, чем к Риму.

Сохранились сообщения о том, что уже Юлий Цезарь и Октавиан Август серьезно размышляли о новой столице для Римской империи на востоке, рассматривая в качестве кандидатур Трою и Александрию. Эти два города обеспечивали контроль над Эгейским морем и Дарданеллами, то есть ключевыми перевалочными пунктами из Европы в Азию. Ко временам Константина основной путь из Европы в Азию сместился к Босфору и Византий стал важным пунктом на пути из Эгейского моря к Черному. Дополнительным преимуществом Византия по сравнению с Александрией и Троей было то, что топография Византия, располагавшего большой естественной бухтой (Золотой Рог) и защищенного с двух сторон водой, была благоприятна для дислокации военного и торгового флота и давала фундаментальные военные преимущества для отражения нападений варваров (Dagron, 1974; Mango, 2005).

Следует также подчеркнуть, что вопреки представлениям некоторых сегодняшних комментаторов, экономические преимущества Византия несколько уменьшились к моменту основания новой столицы Рима императором Константином. Во времена господства греческих городов-государств Византий был важнейшим торговым пунктом, связывавшим континентальные греческие города с греческими колониями в Причерноморье, которые обеспечивали континентальных греков зерном. В свою очередь, Причерноморье было важным рынком для сбыта греческих промышленных и ремесленных товаров. По мнению историков, именно торговля с Причерноморьем обеспечила экономическую революцию в Греции, связанную с переходом от аграрной к индустриальной и коммерческой экономике. Но к моменту основания новой столицы Римской империи этот зерновой путь пришел в упадок и постепенно прекратил свое существование из-за вторжения готов на Украину. Снабжение самого Византия зерном уже шло из Египта и из тех мест, которые снабжали сам Рим на Тибре (Dagron, 1974).

Другие экономические преимущества основания новой столицы также были достаточно сомнительны. Римские историки и писатели говорят об обременении империи второй «паразитической столицей», которую надо было кормить «хлебом и зрелищами» в тот весьма неблагоприятный исторический период, когда расходы империи на содержание армии драматически возросли. Перенос столицы совпал по времени с глубоким экономическим кризисом в империи в IV веке н. э. Поэтому главным и единственным мотивом переноса столицы в Константинополь следует все-таки считать именно ее военные преимущества и новую стратегию развития государства.

Это не означает, однако, что у расположения новой столицы не было иных важных преимуществ. Во-первых, эта территория располагала определенным объемом внутренних ресурсов для обеспечения продовольствия. Кроме того, она естественным образом служила разнообразным нуждам коммуникации и выполняла связующие функции. Жан Готтман замечает в этой связи: «Столица представляет собой связующее звено между страной, которой она управляет, и внешним миром. Она также служит многоуровневой связкой (pluralistic hinge) между различными участками, сетями и группами интересов внутри своей страны. Константинополь связывал Европу и Азию, Средиземное и Черное моря, римлян и греков, сухопутное и морское могущество. Вероятно, по этой причине он оставался столь долгое время великой столицей при столь разных сменяющих друг друга режимах» (Gottman, 1990: 67).

Интересно подчеркнуть, что Рим утратил свое фактическое столичное положение уже задолго до переноса столицы в Константинополь. Еще при императоре Диоклетиане империя была разделена на четыре префектуры с центрами в Трире, Антиохии, Медиолане (Милане) и Никомедии. Эта была система власти, которая получила название тетрархии. Диоклетиан первым перенес свою столицу в Малую Азию – в Никомедию. Константин только продолжил бюрократическую реформу Диоклетиана и продлил вектор его движения на восток от Рима. Следует, впрочем, упомянуть, что выбор направления не был чем-то предопределенным. Ведь до основания Константинополя Константин перепробовал множество других городов, размещая резиденцию попеременно в Тревире, Медиолане (Милане), Сирмии и Сердике. Целый век столица государства была блуждающей – подобно ситуации, позднее сложившейся в Священной Римской империи (Mango, 2005).

После смерти Константина Великого его наследие распределяется между его сыновьями. Как раз в это время происходит подъем Трира, который становится резиденцией Константина Второго. Не случайно римляне называли этот город Roma Secunda и справедливо считали его своей столицей к северу от Альп. В этот период основанный Константином Великим в качестве столицы Константинополь временно утратил свой статус Второго Рима. Только при внуках Константина Великого Константинополь восстанавливает и закрепляет на века свое столичное положение.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 | Следующая

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю


Рекомендации