Текст книги "Безмолвная ярость"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bezmolvnaya-yarost-265969.jpg)
Автор книги: Валентен Мюссо
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Часть II
Жизнь – это путник, который волочит за собой пальто, чтобы стереть следы.
Луи Арагон «Пассажиры империала»
1
Я открываю веб-сайт кантональных архивов Во и нахожу следующий документ:
Образовательный центр Святой Марии
Открытие: 1892 г.
Закрытие: 1973 г.
Вместимость: 50–100
Пол: женщины
Тип заведения: воспитательный дом
Вероисповедание: мультиконфессиональное
Далее примерно на двух страницах следует описание истории дома. Я узнаю, что изначально это был «дом силы, задержания и дисциплины» (работный дом); в него принимали и мальчиков, и девочек, размещение и обучение которых было раздельным. Он пополнялся пансионерами с судимостью или по требованию родителей или опекунов, серьезно обеспокоенных поведением ребенка, чьи отклонения они не могли «подавить». Несовершеннолетние от восьми до восемнадцати лет получали религиозное образование и участвовали в сельскохозяйственных работах. Со временем тюремная составляющая учреждения была смягчена в пользу «психолого-педагогической» помощи воспитанникам. Во время Второй мировой войны, в результате реформы уголовного кодекса Швейцарии, учреждение стало воспитательным домом. В середине 1950-х годов в приют брали только девочек-подростков в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет, он перешел из-под опеки Департамента юстиции и полиции в Управление по защите молодежи. По данным сайта, в то время учреждение специализировалось на приеме девушек с поведенческими расстройствами или изъятыми из семей. Дальше информация становится расплывчатой. Я узнаю, что приют закрылся в начале 1970-х годов по бюджетным причинам и был преобразован в центр профессионального обучения.
Возвращаюсь на страницу поиска. Несколько других сайтов упоминают о доме, но вряд ли я найду дополнительную информацию. Моя самая значительная находка обнаружена на странице сайта Лозаннского университета, посвященной междисциплинарной исследовательской группе. В ней кратко рассказывается о работе экспертной комиссии, назначенной в 2007 году с целью проведения научного исследования на тему «Административные задержания и принудительные меры, принятые в Швейцарии до 1981 года».
Я все еще не могу установить логическую связь между тем, что читаю, и историей моей матери. Переворачиваю страницу: с начала XX века до 1981 года десятки тысяч людей старше шестнадцати лет были лишены свободы без санкции судьи. Интернированные простым решением администрации люди не имели возможности подать апелляцию. Я понимаю, что наткнулся на эту страницу, потому что воспитательный дом Святой Марии входил в состав учреждений для интернированных кантонов Невшатель, Во и Вале.
Я по-прежнему теряюсь в догадках. Моя мать француженка, и я не знаю ничего, что связывало бы ее со Швейцарией, кроме национальности человека, которого она пыталась убить. Пытаюсь убедить себя, что это ошибка, но фотография, лежащая на столе, не лжет: Нина действительно в какой-то момент своей жизни оказалась в этом заведении.
Упомянутый научный коллектив невелик: три научных сотрудника и два студента факультета. Я легко нахожу контактный адрес электронной почты Людовика Бертле, историка и архивариуса Лозаннского университета, который возглавляет комиссию. Недолго думая, пишу около десяти строк, объясняя, что ищу информацию о доме Святой Марии. Я не раскрываю личность матери, но указываю, что она, несомненно, находилась в этом учреждении в подростковом возрасте и могла быть подвергнута административному задержанию. Прошу Бертле связаться со мной и оставляю номер телефона.
Моя электронная почта «распухла» от посланий. Близкие знакомые хотят услышать обо мне, но я не решаюсь ответить и отправляю несколько коротких сообщений.
Вопреки всем ожиданиям, Бертле отвечает мне в течение получаса.
Уважаемый господин Кирхер!
Благодарю вас за сообщение. Комиссия, которую я возглавляю, ищет и изучает показания людей, которые подверглись со стороны государства мерам, расцениваемым как серьезное покушение на свободу. Изучая процессы и механизмы, приведшие к этим мерам принуждения, мы также ставим перед собой задачу понять, как пострадавшие люди пережили заключение, и передать их опыт в долгосрочной перспективе. Если вы живете в Лозанне, я буду рад встретиться с вами в университете в ближайшие дни. В случае если у вас есть документы, оставленные вашей матерью, мы очень заинтересованы получить возможность ознакомиться с ними или даже – конечно, с вашего разрешения – интегрировать их в наши будущие публикации. В ожидании вашего ответа…
Очевидно, мое письмо навело Бертле на мысль, что я живу в Швейцарии, а моя мать умерла. Знаю, что должен действовать, не терзаясь вопросами, и отвечаю, что счастлив буду встретиться с ним в ближайшее время, не сообщая, что я француз и никогда не был в Лозанне.
* * *
Около часа ночи возвращается Камиль. Я не сплю, слышу скрип лестницы и выхожу на порог. Его лицо появляется в слабом луче света, падающего из моей комнаты. Я замечаю, что он с трудом идет по прямой, но совсем не удивлен, увидев меня.
– Не спишь? – спрашивает он голосом, немногим четче походки.
– Нет.
– Нормально, учитывая все, что произошло…
Камиль поднимается на последнюю ступеньку, останавливается в нескольких сантиметрах от меня, и я чувствую его пропитанное алкоголем дыхание. Он хихикает, но выглядит смущенным.
– Все, ноги совсем не держат!
– Я уезжаю завтра утром.
– Как это?
– Уезжаю.
– Но куда?
Я хотел бы сказать ему правду. Что несколько часов назад заказал билет в Швейцарию. Что отправляюсь на поиски матери, той молодой девушки, которой она когда-то была и о которой я ничего не знаю. Но мне не хочется продолжать этот разговор, пока Камиль пьян.
– Я возвращаюсь в Авиньон. Там меня ждет адвокат.
Он опускает глаза и медленно качает головой.
– Мне очень жаль Нину…
– Знаю, ты уже говорил.
Я слишком резок с ним. Он кусает губы, распознав, несмотря на мутное состояние, мою враждебность.
– Ладно, значит, до утра?
– Договорились.
Грустный и злой, я наблюдаю, как он уходит в полумрак и исчезает в своей комнате. Нет, мы не увидимся утром. Мой рейс в Женеву вылетает в восемь утра. Мне придется уехать в Ниццу пораньше, и я почти уверен, что Камиль еще не встанет, когда я покину дом Мод.
2
Кантон Во, 1967 год
В ту ночь, когда она приехала на ферму, было холодно. Кончики пальцев покалывало, губы посинели. Туфельки, слишком маленькие и легкие для этой погоды, причиняли боль. Она шла вперед, устремив взгляд на грязную дорожку, в которой увязала с каждым шагом. По небу тянулись последние отблески сумерек. Деревья по краям тропинки образовывали непроницаемый барьер. Ее опекун шел в нескольких шагах позади. Она слышала короткое, сбивчивое дыхание, периодически прерываемое кашлем, все еще ощущала табачное зловоние из его рта, которое ей пришлось выносить на протяжении всей поездки на машине. Точно так же как пришлось мириться с самодовольной ухмылкой Снейпа, которая никогда не сходила с его губ, с густыми черными волосами, торчащими из-под воротника рубашки, и с его рябой кожей, покрытой мелкими красноватыми пятнами, которые он машинально все время расчесывал до крови. Опекун предпочел оставить машину на обочине главной дороги после того, как дважды сбился с пути.
– Это здесь, – услышала она его шепот в тот момент, когда различила силуэт фермерского дома с односкатной крышей. Нина почувствовала, как сжалось сердце, и еще глубже засунула руки в карманы.
Они вошли. В воздухе пахло супом и жареным луком. Низкий потолок, массивная деревенская мебель, тусклый свет. В камине горел огонь, отбрасывая на стену янтарные отблески.
Прежде чем сесть за стол, все наскоро перезнакомились. Отец был высокого роста, с худыми конечностями и ввалившимися щеками, с такой сутулой спиной, что, казалось, он нес на своих плечах все несчастья мира. Мать была крепкой толстушкой с острым взглядом и сильными руками в постоянном движении. Маленькая девочка лет десяти стояла в стороне, опасливо поглядывая на этих странных людей.
Снейп заговорил. Родители слушали, кивали или делали односложные замечания. Здесь экономили даже слова. Опекун обращался к хозяевам так, будто Нина отсутствовала в комнате или не понимала, что его слова относятся к ней.
– Мы были с ней очень терпеливы, проявляли заботу. Никто не понимает, что с ней делать. Бог знает, где она окажется… – Отец и мать продолжали механически и слишком почтительно кивать.
Опекун говорил все быстрее и быстрее. Все в его жестах и голосе говорило о том, что он хочет покончить с делом и как можно скорее покинуть этот дом. Он вынул из кармана какие-то бумаги, положил их на стол перед отцом, протянул ему ручку и указал пальцем на место, где требовалось расписаться. Мужчина немного растерянно посмотрел на листок и неуверенной рукой поставил подпись.
Все было кончено. Опекун ушел, дав Нине последнее наставление уже на пороге:
– Самое главное – не создавай проблем, иначе окажешься в тюрьме, в компании тебе подобных.
Отец подсел к догорающему огню и раскурил трубку. Едкий дым смешался с кухонными запахами. Мать, стоявшая рядом с дочкой, задумчиво осмотрела Нину с ног до головы и, указав на жалкий чемодан, воскликнула:
– Это все, что у тебя есть?!
Нина смотрела молча, с каменным лицом и сжатыми кулаками.
– Ты ужинала или как?
Девочка покачала головой.
– Вдобавок она еще и немая… Пойдем со мной.
Мать усадила ее за кухонный стол, накрытый выцветшей клетчатой клеенкой, а затем занялась печкой.
– Анн-Мари, – проворчала она дочери, – дай ей ложку.
Малышка подчинилась, не спуская глаз со вновь прибывшей. Нина оставалась неподвижной; ее глаза были прикованы к оконным стеклам темно-синего, почти черного цвета. Мать подала ей дымящуюся похлебку и большой ломоть хлеба, намазанный тонким слоем соломенно-желтого масла.
– Ешь давай! Нужно кормить рот, чтобы руки работали. Здесь не любят лодырей…
Анн-Мари хихикнула. Мать бросила на нее грозный взгляд.
После еды – отец все еще курил у остывавшего очага – ее отвели наверх. Комната под крышей была крошечной, с темным пятном узкого слухового окна, холодной и бедно обставленной: стул, деревянный сундук и тумбочка. На железной перекладине над кроватью висел грубо вырезанный из самшита крест.
– Спать будешь здесь. Белье в сундуке.
Нина положила чемодан на кровать и почувствовала, как подступают слезы. Когда мать подошла и посмотрела ей в лицо, она собралась, чтобы выдержать холодный взгляд голубых глаз. Она будет сильной и ни за что не покажет, как ей плохо.
– В ящике есть Библия. Главное, не забудь помолиться. Тебе это нужно больше, чем другим…
Мать театральным жестом подняла руку и указала на покатую крышу, но Нина догадалась, что она призывает в свидетели Небеса.
– Запомни: от Бога ничего не утаишь!
* * *
На следующее утро Нина познакомилась с сыном хозяев, Кристианом, высоким восемнадцатилетним парнем с большими, словно колотушки, руками. Он был застенчивым и молчаливым, как отец. За завтраком Кристиан с дружелюбным сочувствием посматривал на нее поверх кружки кофе, что не ускользнуло от внимания матери, и она раздраженно фыркнула.
Ежедневный ритуал, к которому ей пришлось быстро привыкнуть, был непреложным. Подъем на рассвете и быстрые рутинные туалет и завтрак. Как только мужчины уходили на работу, а маленькая Анн-Мари – в деревенскую школу, начинались домашние дела: уборка, стирка и штопка, глажка, приготовление еды, уход за огородом.
Мать была беспокойной, много говорила, но мало работала. Бо́льшую часть времени она ограничивалась тем, что раздавала задания, обзаведясь молодой, энергичной, послушной и – главное – бесплатной рабочей силой. Основная часть слов сводилась к обвинениям, в которых Нина усматривала не столько злобу, сколько мстительность женщины, которая всю свою жизнь проводила дома одна. Она словно получала извращенное удовольствие, командуя девушкой, чье положение было ниже ее собственного. Особенно мать любила орать на нее в третьем лице – «и она не забудет вытереть пыль наверху!», – так что девочка зачастую сомневалась, к ней ли она обращается. Мать использовала расхожие выражения, как костыли, без которых не могла выразить ни одной мысли. Стоя перед Ниной, моющей пол, она притворялась, что переводит дыхание, устав от тяжелой работы, и бросала ей: «До чего же тяжело содержать дом в порядке…» А когда Нина занималась стиркой, изрекала: «Нам, женщинам, приходится много трудиться, иначе кто все это сделает?» Иногда, если работы было слишком много, а ее еще и ругали, Нина начинала плакать, но тут же жалела о слезах, катившихся по щекам. Мать смотрела на нее и говорила: «Крокодиловы слезы… Давай, нацеди ведро, пока рыдаешь!»
Мать дома была фанатично благочестива. Она вроде бы знала Священное Писание наизусть, но была при этом суеверна и ограниченна, принимая за чистую монету рассказы о Потопе, ангелах и демонах, городах, разрушенных серой и огнем. И подозревала, что Нина не получила достойного религиозного образования. Конечно, по воскресеньям семья ходила к обедне, а иногда и к вечерней службе. Все вместе посещали приходские праздники и принимали участие в благотворительных сборах. Между двумя делами, если было не слишком поздно, она заставляла девочку становиться на колени перед креслом и молится Пресвятой Деве, Отцу и Святому Духу, а в те редкие моменты, когда не слишком уставала, читала ей из Евангелия и даже отваживалась бормотать латинские фразы, из которых не понимала ни слова.
Что касается отца – Нина почувствовала это с первого дня, – он был хорошим, но слабым человеком, не позволявшим себе поспешных суждений. Когда мать после и без того слишком долгого и тяжелого дня выискивала предлог, чтобы пожаловаться на нее, он осмеливался робко сказать: «Она не такая уж и плохая девочка». На это жена отвечала, пожимая плечами: «Да что ты об этом знаешь? Не ты заперт с ней наедине весь день». Он предпочитал укрываться за трусливым молчанием и, бросив на Нину короткий виноватый взгляд, удалялся к камину и закуривал трубку. Табачный дым пах землей и сгоревшим сеном и очень нравился Нине.
Еда, хоть и была скудной, но качеством значительно превосходила все, что когда-либо пробовала Нина. За столом ей мешали только сильное чавканье и рыгание. Отец, верный себе, говорил мало, жевал медленно, окидывал долгим взглядом сидящих за столом и держал при себе мысли, которые ему внушали члены семьи. Если он брал слово, то лишь для того, чтобы затронуть денежные проблемы. Он жил в страхе промахнуться, объяснял, сколько франков потратил на ту или иную поставку, беспокоился о будущих расходах и повторял, что нужно быть осторожным, чтобы ничего не потратить зря.
Желая подать пример, отец сметал хлебные крошки в ладонь и высыпал их в рот привычным ловким жестом. Маленькая Анн-Мари смеялась, а мать бросала на Нину кислый взгляд, словно сетуя на новый рот, который приходится кормить.
Кристиан рисовал семейству планы новых начинаний, говорил о том дне, когда уедет с фермы. Получивший некоторое образование, он чувствовал себя неуютно в этом доме, где сталкивался с грубыми манерами. Молодой человек рассказывал о «проектах», ничего не уточняя, приводил в пример ровесников, менее умных и интеллигентных, но добившихся успехов в городе. Обиженный его воззрениями и планами, отец смотрел в сторону и изображал безразличие. Его жена поднимала глаза к потолку, повторяя: «В чужом огороде капуста слаще». Нину задевали эти колкости, как будто мишенью была она. Она сочувствовала Кристиану, потому что он всегда находил для нее доброе слово и не колеблясь помогал ей в некоторых изнурительных работах. Он был единственной рукой помощи в доме, единственным ухом, которому она иногда осмеливалась довериться.
Одержимость отца деньгами с коварством оспы заражала остальных членов семьи. Кристиан злился, видя в жадности отца непреодолимое препятствие для своих намерений, мать – еще одну возможность поссориться с Ниной, «позабыв», что домашние дела выполняются даром и что она получила немалую сумму за то, что приняла ее в дом.
В кухонном шкафу была спрятана металлическая коробка, где хранились деньги. Нина не могла об этом не знать, потому что отец часто доставал ее, чтобы добавить к содержимому несколько сэкономленных монет или – реже – взять, сколько требуется. Однажды, без особой причины, мать высыпала кучу монет на стол и принялась считать вслух. Закончив, воскликнула встревоженным тоном, которым пользовалась, чтобы драматизировать самую ерундовую ситуацию:
– Не хватает трех франков!
Нина только что вошла на кухню, стряхнув на пороге воду с салата.
– Ты слышала? В коробке не хватает трех франков.
Нина смотрела на столбики монет, качая головой.
– Я не брала…
– Зачем оправдываешься, если тебе не в чем себя упрекнуть?
– Я ничего не делала! Может вы… ошиблись.
Мать набросилась на нее как гарпия.
– Ошиблась?! Хочешь пересчитать? Она еще будет утверждать, что ученее меня! Я прекрасно знаю, сколько монет было в этой коробке.
– Возможно, их взял кто-то другой…
– Теперь обвиняешь других? Здесь только мы с тобой.
– Я никого не обвиняла.
– А теперь она еще и лгуньей меня называет…
Лицо матери исказила свирепая гримаса, она схватила Нину за волосы и начала трясти из стороны в сторону.
– Говори правду!
– Ой, больно!
– Ты – воровка. Деньги пропадают не первый раз. Твой опекун нас предупреждал!
– Обыщите мою комнату, если не верите! – крикнула Нина.
– Ты могла спрятать их в другом месте. Чего уж проще…
Мать вдруг задохнулась и отпустила Нину, вырвав у нее прядь светлых волос, схватила тряпку, висевшую на спинке стула, и принялась лупить девочку. Нина попыталась защититься, прикрываясь обеими руками.
– Вы сумасшедшая!
– Сумасшедшая? Да как ты смеешь?!
Удары сыпались один за другим.
– В тебе сидит дьявол! Да, дьявол, Сатана!
Нине было так смешно, что она перестала сопротивляться, и ее обидчица, ужасно удивившись, остановила экзекуцию.
– Говорят, что осознанная ошибка прощается наполовину. Но ты… ты хоть повтори Крестный путь Самого Господа, Он тебя все равно не простит. Прочь с глаз моих!
* * *
Вечером, когда ее муж пришел домой, мать рассказала о случившемся, подбавив сочных деталей, чтобы Нина выглядела еще виноватее.
– Может, она ничего и не сделала, – ответил он. – Я уже не помню, сколько там было денег.
– Такой тертый калач, как ты, не помнит, сколько их было?
– Не помню.
– «От плохого семени не жди хорошего племени». У этой девушки зло под кожей. Ее нужно наказать.
Лицо отца помрачнело. Он сразу понял, чего хочет жена.
– Я не подниму на нее руку, ты уже позаботилась об этом.
Мать хотела было запротестовать, но вспомнила, как равнодушно девочка принимала удары. Маленькая чертовка, возможно, даже получала удовольствие от того, что ее били… Кто знает, не доставит ли ей отцовский ремень еще большее наслаждение?
– Ладно, – буркнула она. – В любом случае у нас она надолго не задержится.
3
Это произошло в конце второго месяца ее пребывания на ферме. Мать в тот день ушла за покупками в деревню: со времени случая с металлическим ящиком она отказывалась доверить Нине хоть какую-то сумму денег, хотя прекрасно знала, что девочка ни в чем не виновата.
Кристиан уже два дня не выходил из дома. Он упал и вывихнул лодыжку; продолжил работать как ни в чем не бывало, но к вечеру нога увеличилась в размерах вдвое. Врач, которого, к большому огорчению отца, пришлось вызвать, уложил его в постель, опасаясь осложнений. С тех пор юноша проводил дни, читая мистические книги, которые должны были принести ему успех и богатство.
В это утро Нина должна была сменить все постельное белье в доме. Когда она вошла в спальню родителей, Кристиан появился в дверном проеме и остановился, прислонившись к косяку.
– Ты не должен вставать, – мягко упрекнула она его. – Это приказ врача.
– Никто не запрещает этому… болтать все, что вздумается.
И, прихрамывая и постанывая, он вошел в комнату, бормоча себе под нос какие-то мелкие жалобы. Нина искоса посмотрела на него и нашла мрачным – похоже, не только от боли. Не прерывая работы, она попыталась завязать разговор, чтобы немного подбодрить его, но Кристиан стоял неподвижно, молча наблюдая за ней, пока она ходила взад и вперед по спальне.
– А ведь на самом деле идти тебе некуда, – произнес он, когда она замолчала.
– Что-что?
– Что бы ты сделала, если б тебя выгнали на улицу?
Нина застыла, сбитая с толку. Никогда еще Кристиан не был так агрессивен и самоуверен.
– Да что с тобой такое? Почему ты так со мной разговариваешь?
– Ответь на вопрос.
– Я… я не знаю. Думаю, справилась бы сама.
– Сама? Ты бы оказалась на улице, да…
Нина повернулась к нему спиной, подошла к окну и распахнула его настежь. На задах фермы до горизонта простиралась зеленая равнина. Потерянно глядя на бескрайние луга, она искала предлог, чтобы выйти из комнаты.
– Говорят, у матери тебе плохо жилось, – продолжал Кристиан, – потому тебя у нее и забрали.
Нина обернулась, дрожа от ярости.
– Это враки! Никто не отнимал меня у мамы! Она честная женщина.
– Такая же, как ты, я полагаю.
– Как и ты, я думаю!
Кристиан обошел кровать, прислонился к стойке и схватил ее за запястья. Нина вскочила и уронила простыню. Ладони у парня были влажные. От него пахло вязким, прогорклым потом хворающего мужчины. Впервые со дня знакомства она не выдержала его взгляда.
– Не знаю, что на тебя сегодня нашло, Кристиан… Лучше тебе вернуться в свою комнату.
– Не приказывай мне!
– Твоя мать вернется с минуты на минуту.
Он так сильно сдавил ей руки, что она вскрикнула от боли.
– Врешь! Я только что видел, как она уходит.
Кристиан притянул ее к себе, так что их тела соприкоснулись. Она брезгливо отвернулась.
– Нина, как только ты появилась у нас…
– Перестань!
– Не играй со мной, не забывай, кто ты и откуда… Уверен, ты и сама хочешь.
Он уткнулся лицом ей в шею. Нина почувствовала его влажный рот, жесткая щетина царапала кожу. Она рефлекторно вцепилась в его запястье и прокусила руку до крови. Он завопил и разразился ругательствами.
Она рванулась к выходу, но Кристиан одним движением перемахнул через кровать и поймал ее, зашипев от боли: вывихнутая ступня застряла в прутьях спинки. Он швырнул Нину на кровать, рухнул на нее, как на матрас, придавил всем своим весом и грубо дернул вверх юбку, которую она безуспешно пыталась натянуть на колени.
Девочка посмотрела в сторону открытого окна. Если закричать, кто-нибудь может услышать… Кристиан проследил ее взгляд и, словно прочитав мысли, поднял руку и отвесил пощечину, да такую сильную, что у нее зазвенело в голове. Вторая оплеуха пришлась в скулу, и перед глазами замелькали черные точки. Нина отпустила полы юбки, не в силах сопротивляться. Во рту появился металлический привкус крови.
Закончив, Кристиан одернул холщовую рубаху и молча встал. Нина лежала неподвижно, уставившись в отсыревший потолок. На белой простыне между ее бедрами растеклось красное пятно.
С порога он обернулся к ней и бросил:
– Тебе лучше все убрать, пока мать не вернулась. Если кому-нибудь расскажешь, мы отправим тебя в сумасшедший дом. И уж поверь, ты останешься там до конца дней.
Вечером за ужином – Кристиан предпочел поесть в своей комнате, отговорившись болью в ноге – отец внимательно взглянул на Нину и, немного поколебавшись, приложил руку к своей щеке.
– Что это ты с собой сделала?
Нина машинально повторила его жест. На ее правой щеке расплывался большой темный синяк. К счастью, губа больше не кровоточила.
– Ничего, – ответила она, опустив глаза в тарелку. – Я просто ударилась, когда заправляла кровати.
Мать, вернувшись из магазина, не могла не заметить ее состояния, но не задала ни одного вопроса. Она шумно фыркнула и процедила с издевкой:
– Она еще и неуклюжая вдобавок ко всему…
* * *
В детстве Нина усвоила из Катехизиса, что человек подвержен скверне первородного греха, и даже самые добродетельные существа виновны перед Богом, потому что каждый был частью человечества, а все человечество произошло от Адама.
В альбоме хромолитографий, одной из немногих книг, которыми она когда-либо владела, была изображена змея, обвившаяся вокруг дерева и направившая свой раздвоенный язык в сторону обнаженной Евы, целомудренно спрятавшейся за кустом. Подпись, взятая из Евангелия от Матфея, гласила: «И не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого». Эта картина в ярких тонах, призванная привлечь внимание детей, долгое время приводила Нину в ужас. Ей иногда снился кошмар: она в школе, совершенно голая, как червяк, вынуждена укрываться под партой. Одноклассники улюлюкают, а учитель, который в глубине души терпеть ее не может и ругает за малейший пустяк, кричит, указывая на нее пальцем: «Бесстыжая! Признай свои грехи! Господи, помоги тем, кто без Бога!»
Хотя она не была уверена в существовании упомянутого Господа, Нина всегда жила в страхе, который в последние недели усугубили постоянные угрозы матери. В следующую субботу она пошла на исповедь. Преклонив колени в исповедальне перед благочестивым образом, испросив благословения, пересказала сцену голосом, полным ужаса, не зная, как в приличных выражениях достойно описать нападение, которому она подверглась, и даже сомневаясь, что в поведении Кристиана было что-то предосудительное или ненормальное для мужчины. В конце концов, что она знала о жизни? Только то, что происходило в животном мире!
Священник выслушал ее, прерывая лишь вздохами, напоминавшими звук прибоя. Нина умолчала лишь про унизительную сцену, когда ей пришлось в отчаянии отстирывать кровь с простыни, чтобы успеть до возвращения матери. Когда она закончила, мужчина за перегородкой долго молчал. Нина ждала, что он объявит: «Оба будете гореть в адском огне за такой великий грех!» – но вместо сакраментальной фразы священник прошептал усталым голосом:
– Соблазн плоти – враг опаснее дьявола, дочь моя…
Лаконичные слова священника повергли ее в сильное смятение. Не слишком ли она растерялась? Разве не из своего рода покорности, свойственной людям, привыкшим к несправедливости, она преуменьшила роль Кристиана и приумножила свою собственную, подразумевая, что, возможно, не сопротивлялась так сильно, как должна была?
В доме наступило странное затишье. Мать издевалась над ней не так агрессивно, как будто ее садистское наслаждение притупилось, и Нина по великой наивности не предполагала, что эта перемена может иметь какую-либо связь с тем, в чем был признан виновным Кристиан. Они никогда больше не оставались наедине – или мать находилась рядом, или Нина была настороже. Дверь в ее спальню не запиралась, и она придвигала к ней на ночь большой деревянный сундук, чтобы заблокировать доступ, но все равно не засыпала допоздна, натянув одеяло до подбородка, в ужасе прислушиваясь к малейшим подозрительным шумам в доме.
* * *
Затем пришла буря. Однажды вечером, вернувшись из деревни, мать будто сошла с ума. Нина никогда не видела ее такой: бледная как смерть, она дрожала, плюясь ядовитыми словами.
– Ты шлюха, я знала это с самого начала! Такие, как ты, отмечены печатью порока. Я ни за что не должна была впускать тебя в мой дом!
Ошеломленная, Нина отшатнулась, чтобы защититься от ударов, которые могли вот-вот обрушиться на нее.
– Что я такого сделала?
– Что сделала? Ты еще смеешь спрашивать?! Священник мне все рассказал, ясно? Он сделал это, чтобы предостеречь нас и, возможно, в надежде, что ты все еще сумеешь искупить свою душу.
Нина разразилась рыданиями.
– Он заставил меня… Он бросился на меня и ударил. Я не вру, вот, смотрите сами! – Она указала на побледневший синяк на щеке.
– Значит, ты соврала в тот раз?
– У меня не было выбора.
– Бог сделал нас свободными в выборе между добром и злом. Правда в том, что ты соблазнила Кристиана. Воспользовалась его слабостью, когда он был болен. Неужели кто-то поверит, что в его состоянии он мог принудить тебя к такой грязи?
– Клянусь, я ничего не делала!
– Ты никогда ничего не делала! У тебя всегда виноваты другие! И не клянись больше… Скольких мальчиков ты развратила за свою короткую жизнь? А теперь решила навлечь позор на наш дом?
Возбужденная собственной яростью, она потащила сына на первый этаж. Не пытаясь выслушать его версию, изложила свою, которую, должно быть, обдумала после разговора со священником. История писалась сама собой: Кристиан спокойно отдыхал в своей комнате, когда вошла Нина под предлогом смены простыней – она уже имела опыт, эта уличная девка – и легко развратила его. Да, Лукавый снова торжествует победу…
Сын согласно кивал, испытывая облегчение от того, что ситуация обернулась в его пользу, несмотря на едва заметный проблеск раскаяния во взгляде. Нина продолжала плакать, и слезы, катившиеся по ее щекам в ответ на вопли матери, делали ее совершенной раскаявшейся грешницей.
Чуть позже отец попытался заставить жену прислушаться к голосу рассудка:
– Успокойся! Думаешь, он невинный ягненок? Никогда не видел мужчину, которого принуждают силой делать такое! Он ударил ее, это точно. Видела след на лице?
– Ты усомнился в собственном ребенке? Я выносила его, я вырастила его и верю ему. Он не злой. В любом случае синяк ничего не доказывает! Тебе показать все мои синяки? У женщин есть тысяча возможностей нанести их себе во время работы! В теле мерзавки сидит дьявол. Потребовался бы сам Иисус, чтобы избавить ее от семи демонов, как он это сделал с Магдалиной. Мы приняли ее в наш дом из христианского милосердия, и вот как она благодарит нас!
Мать щелкала бусинами четок, распаляясь все сильнее. Маятник больших часов в столовой отмерял установившуюся тишину. Отец почесывал щеку – этот привычный жест помогал ему думать.
– Священник нарушил тайну исповеди, он не Божий человек.
– Так вот о чем ты беспокоишься? Думаешь, если он поговорил со мной, он мог бы пойти и рассказать в другом месте о тех мерзостях, что она натворила? Конечно, может, но кто же поверит в такую историю?
– Точно, никто не поверит! Люди вообразят, что… Все будут смеяться над нами, будь уверена, женщина!
Мать стиснула руки. Серебряный крестик на конце четок качнулся.
– Мы не можем больше держать ее у себя, – заключила она. – Я не вынесу позора.
Отец вздохнул, уже смирившись.
– Ты знаешь, в какое место они могут ее отправить…
– Это не наша проблема. Пусть отправляют куда угодно!
На следующий день они позвонили опекуну, который не особо удивился. Договорились, что Нина проведет на ферме еще неделю, пока решается ее судьба. Мать, опасаясь, что девочка снова пойдет на исповедь или откажется продолжать работать, запретила сообщать ей об этом.
Нина была постоянно начеку, но поверила, что все наладилось. Она работала не покладая рук, не жалуясь, всегда с беспокойством поглядывая на мать, чтобы предвосхитить ее требования и не вызвать гнева. Вполне оправившийся Кристиан теперь смотрел на нее с презрением.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?