Читать книгу "Спасти СССР. Манифестация-II (4-я книга)"

‒ Военмех, артиллерийская академия, Техноложка, ВМА, ‒ начал перечислять Жора на память, ‒ шесть общаг других институтов. Пятнадцать школ, из них в трёх работали американцы. Четыре техникума. Гарнизонный оркестр. Три воинские части. Всех, включая близкое окружение, проверили на почерк ‒ пусто... Сейчас проверяем проживающих здесь, но учащихся в других районах. Пока тоже ничего.

‒ Надо выводить почерк за скобки, ‒ подумав, решил Блеер, ‒ он довольно ловко прикрывается от нас ‒ видно понимание нашей работы. Да даже взять организацию закладок и информирование нас о них. Но письма пишутся от руки ‒ значит он по какой-то причине уверен в том, что мы его по почерку не найдём. Нет! ‒ Владлен Николаевич прихлопнул ладонью по столу. ‒ Нет, Георгий, нет. Так легко он не попадётся. Не вычёркивайте из списков тех, у кого не нашли такого почерка.

‒ Да я и не вычёркиваю, ‒ сказал Минцев, ‒ изучаем всех.

‒ Знаете, что меня смущает? ‒ Витольд сложил ладони перед лицом и задумчиво ткнулся в них носом. ‒ Он же мог сохранить инкогнито, если бы поехал на поездах. Очевидно, и это вытекает из его манипуляций со свидетельством о рождении, он понимал опасность полёта на самолёте. Мы действительно смогли в итоге восстановить его маршрут и определить, где он пересёкся с итальянцем. Он понимал, что мы получим дополнительную информацию о нём. Но всё равно выбрал самолёт. Почему?

‒ Не может залегендировать своё отсутствие ночью, ‒ уверенно сказал Блеер. ‒ По причине воскресного дня необходимость легендирования для работы маловероятна. Остаётся семья. Следовательно, она не в курсе. Жора ‒ это подросток. Не знаю, откуда он такой взялся, но никаких «до восемнадцати».

Телефон издал деликатную трель.

‒ Да? ‒ отозвался в трубку Блеер, ‒ пусть заходит.

Посмотрел с лёгкой усмешкой на Минцева:

‒ Твою привезли.

‒ Да не моя она пока... ‒ смущённо заелозил на стуле Минцев

‒ Ну-ну... ‒ открыто ухмыльнулся Блеер.

Дверь энергично распахнулась, в комнату шагнула Чернобурка.

‒ Товарищ генерал, капитан Лапкина по вашему приказанию прибыла! ‒ молодцевато отрапортовала Светлана, невольно косясь на приосанившегося Минцева.

‒ Здравствуйте, товарищ капитан, ‒ протянул руку Блеер, ‒ давайте, присаживайтесь к столу, не стесняйтесь. Перекусите, и мы ждём подробного рассказа. Пошло не по плану, но, в итоге, успешно?

Доклад затянулся на полтора часа, офицеров интересовали мельчайшие детали. Пузатый самовар, с медалями и двуглавым орлом, пришлось заправлять заново, а на замену закончившимся бутербродам были выставлены шоколадно-вафельные тортики.

‒ Ну что же, ‒ подвёл итог Блеер, ‒ достойно и с хорошей перспективой. Эта Мэри точно не играла?

‒ Уверена ‒ нет, ‒ твёрдо ответила Чернобурка, ‒ я её уже хорошо знаю, всякой видела. Да она утром, как прошедший вечер вспомнила ‒ рыдать принялась: просила не выдавать её КГБ ‒ очень Сибири боится. Уже и палатку над нами скатывают, и автобус пришёл, а она всё слезами заливается. Еле успокоила. Так обнявшись потом в автобусе и ехали ‒ не отцеплялась никак.

‒ Хорошо, ‒ усмехнулся генерал, ‒ это надо обязательно продолжить. Перспективная американка, но играть её надо в длинную. Выгуливайте эту рыжулю дальше, обещайте сделать всё, чтобы она могла приехать в следующую экспедицию.

‒ Кстати... ‒ вмешался Витольд. ‒ А как вы обосновали, что не доложите в Комитет? Вы же преданы Советскому Союзу?

‒ Ну... ‒ неуверенно передёрнула плечами Светлана, ‒ особого вреда она нанести не успела, искренне раскаивается, любит нашу страну... Мы же подруги? А тогда я должна помочь ей перешагнуть через это её прошлое. Да она и сама к тому готова: у неё вчера фенечка перетёрлась и потерялась ‒ а это важный знак! Она теперь как чистый лист, прошлое перевёрнуто... Да и вообще, она ‒ хороший человек. А хорошие люди и нашей стране нужны, и мне...

‒ Она это приняла? ‒ придирчиво уточнил психолог.

‒ Да, ‒ мотнула чёлкой Лапкина, ‒ я же не врала.

‒ Света, ‒ вступил Минцев, ‒ а ты не посмотрела, на чём этот фазан крыло себе сломал? Он же трезв был. Так выглядит, что кто-то ещё там работал.

Лапкина чуть покраснела.

‒ Нет, не до того было. Сначала с Мэри показания снимала, и все мысли только об этом были, а утром её же до самого отъезда успокаивала. Да и вообще... Мне эта мысль только в автобусе пришла.

‒ Ну и ладно, ‒ добродушно сказал Блеер, ‒ главное ‒ дело сделано. И, Светлана, большое дело, важное для всех нас. Могу сказать, что доклад об этом будет делаться лично товарищу Андропову.

Владлен Николаевич выбрался из-за стола и пересел на соседний с Лапкиной стул.

‒ Светлана Витальевна, ‒ сказал он доверительным тоном, ‒ вам в институте преподавать не надоело?

У Чернобурки удивлённо дрогнула нижняя челюсть.

‒ Переходите к нам на постоянную работу, ‒ предложил генерал, ‒ вон, Георгию в группу толковые офицеры нужны, и вы по всем параметрам подходите, ‒ он выдержал паузу, дав Жоре и Светлане обменяться быстрыми взглядами, и продолжил: ‒ Вы идеально залегендированы под развёртывающуюся операцию. Нам предстоит очень предметно поработать с молодёжью Ленинского района. Мы бы вас летом повысили до завсектором райкома, будете курировать комсомол, заниматься молодёжью. Новые формы работы... Фотовыставки, поддержка всяких нестандартных начинаний... Вот эти поисковые экспедиции ‒ и мы поддержим, и из райкома идут сигналы о желании работать с этим почином. Григорий Васильевич, ‒ тут Блеер многозначительно кивнул куда-то в сторону Смольного, ‒ также готов поддержать. Нужное дело, со всех сторон. И павших похороним по-человечески, и молодёжь воспитаем. И, заметьте, тут появляется ещё и очень интересное новое поле для вербовки иностранцев. Тут же не только американцы... И немцев западных можно привлечь, и датчан, и французов... Кто только против нас не воевал. Очень перспективное направление, и как раз в области ваших интересов: новые методы идейно-политической вербовки. Преподавать, конечно, хорошо, но живая работа во сто крат лучше. Подумайте об этом, Светлана.

‒ Я... ‒ голос у Чернобурки дрогнул. Она посмотрела на Минцева, увидела что-то в его глазах и покраснела, ‒ я согласна.

Глава 3.

Среда, 10 мая 1978 года, утро

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

Первый день после экспедиции в школе выдался шебутной. Меня всё время куда-то дёргали: то на доклад в комитет комсомола, то Зиночка с Биссектрисой желали много вкусных подробностей, а то и просто зажимали в угол группы интересующихся. До подвисшего «персонального вопроса» я добрался лишь на последней переменке.

‒ Кузя, ‒ негромко позвал я Наташу и направился к чёрной лестнице. Девушка послушно двинулась за мной.

Мой расчёт оказался верен: после пятого урока, когда в школе остались лишь «старшаки», здесь, на дальней лестничной площадке была укромная тихая заводь.

‒ Итак, ‒ я обернулся к Кузе и объявил: ‒ Наказание. Но для начала: ты признаешь моё право тебя наказать?

В карих её глазах запрыгали жизнерадостные чёртики. Потом она скромно опустила ресницы, сложила руки на переднике и спросила жалобно подрагивающим голоском:

‒ Будешь дрючить?

‒ Наташа, ‒ сказал я задушевно, ‒ могу и не дрючить. Просто расходимся ‒ и всё.

Она сразу посерьёзнела.

‒ Нет, Соколов, ‒ Кузя задумчиво покачала головой, а потом с вызовом уставилась мне прямо в зрачки, ‒ так не пойдёт. Я же обещала, что ты у меня взрыднёшь. Так что дрючь.

‒ Хорошо, ‒ я помолчал для вескости, а потом огласил следующий заготовленный вопрос: ‒ Что наказание должно быть серьёзным, согласна?

‒ Согласна, ‒ она посмотрела на меня с интересом и вдруг звонко захохотала, ‒ что, неужели действительно дрючить собрался?

‒ Тьфу ты! ‒ воскликнул я в сердцах, ‒ да далось тебе это «дрюченье»!

‒ Далось, ‒ Кузя зловредно сощурилась куда-то вдаль, ‒ я ей это ещё припомню...

‒ Эй-эй! ‒ я, помня о недавнем, сразу не на шутку встревожился. ‒ Только без членовредительств! Помнишь, ты мне обещала?

‒ Я, Соколов, всё, что обещаю ‒ помню, ‒ отрезала она, ‒ ты, главное, своё не забудь.

‒ Я важное не забываю, ‒ быстро парировал я.

‒ А я ‒ важное? ‒ тут же выстрелила она вопросом.

На такое сразу отвечать было нельзя. Несколько секунд я честно заглядывал в себя, всё более и более удивляясь найденному там. Когда застывшая на губах у Наташи улыбка стала совсем уже напряжённой, я остановился на педагогически выверенном ответе:

‒ Пока ‒ не на самом верху списка, ‒ и примиряюще развёл руками.

Кузя задумчиво заправила за ухо свалившуюся на глаза прядь, потом кивнула:

‒ Нормально, ‒ и решительно повторила, словно убеждая саму себя: ‒ Для начала ‒ нормально.

Я поторопился вернуть разговор в задуманное русло:

‒ Хорошо... Ты сейчас работаешь?

Она пару раз недоуменно моргнула.

‒ Нет... Пока нет ‒ летом пойду. Если... ‒ тут она ощутимо замялась, и щеки её начало заливать алым, ‒ если опять что-то интересного не подвернётся...

Я уткнулся взглядом в пол. Сначала стало очень стыдно, потом волной пришла злость ‒ злость на себя прежнего. Да и мне-теперешнему тоже досталось.

‒ Что? ‒ Наташа вдруг обнаружилась на полшага ближе, ‒ не то сказала? Забудь.

‒ Нет, ‒ я с печалью качнул головой, ‒ нет, всё нормально. Это у меня проблема, ‒ я легонько постучал парой согнутых пальцев по виску. Помялся, ища формулировку, потом посмотрел ей в лицо и отчеканил: ‒ Обещаю подумать.

‒ Спасибо... ‒ пробормотала она куда-то в сторону, а потом криво усмехнулась и как-то неуверенно взмахнула руками вбок, словно собиралась было взлететь и вдруг передумала, ‒ ну, Дюш, давай, вот теперь ‒ дрючь.

‒ Кузя, ‒ сказал я проникновенно, ‒ если я ненароком тебя задену, например, как Тыблоко в этот раз, ты только дай знать: мне извиниться не сложно. Не надо доводить до женской мсти.

‒ Страшно? ‒ выдохнула она набранный воздух и польщённо заулыбалась.

‒ Да не то слово: аж жуть... ‒ чистосердечно признался я и перешёл на деловой тон: ‒ Ладно, шутки в сторону: ближайший месяц сразу после школы будешь по часу заниматься физкультурой. Мелкая уже бегает со мной, комплекс упражнений я ей тоже начал ставить ‒ присовокупим и тебя. Сегодня и начнём, благо физра была, и форма с нами.

Глаза у Кузи округлились, взгляд заметался по моему лицу в надежде на розыгрыш.

‒ Ты не шутишь... ‒ заключила она потом упавшим голосом. ‒ Соколов! Да как тебе в голову-то такое могло прийти?!

‒ Ты с нами не бегала.

‒ Дура я, что ли? ‒ бурно возмутилась она. ‒ Из тёплого спальника да на мороз?

‒ Ну, вот... Глядишь, и полюбишь это дело, да так, что за уши будет не оторвать.

Кузя помолчала, потом заметила с каким-то даже уважением:

‒ А ты ещё опасней, чем я думала...

‒ О, ‒ я преувеличенно радостно потёр ладонями, ‒ так ты обо мне думала?!

‒ Да, ‒ величественно кивнула Наташа, ‒ когда насекомых на биологии проходили. Слушай, Соколов, ‒ схватила она меня за локоть, ‒ будь человеком: я ненавижу быть потной! А мне потом полчаса на автобусе домой трястись!

‒ Примешь душ у меня, делов-то, ‒ пожал я плечами, ‒ Мелкая всегда так делает.

Кузя замерла, словно оценивая моё предложение с некой новой перспективы. Потом вдруг вновь изобразила паиньку и напевно согласилась:

‒ Хорошо, Дюш. Тогда я согласна.

Я взглянул на неё с подозрением: продумывая этот разговор, я ожидал больше и сопротивления, и обид. К тому же вот сейчас, под конец, мне и вовсе на миг показалось, что Наташа давится улыбкой.

«Почудилось», ‒ решил я.

‒ Форму можешь у меня оставлять, ‒ предложил, решив подсластить пилюлю, ‒ буду на физру тебе приносить. Я Мелкой так же ношу.

‒ Ага! ‒ воскликнула она возбуждённо и ткнула мне пальцем в грудь. ‒ Вот! А я-то гадала, что ты там за мешок иногда в школу таскаешь!

Я помолчал, огорошенный, потом признался:

‒ Чувствую себя поднадзорным.

‒ Да, ‒ покивала Кузя, ‒ надзор за тобой нужен, ‒ она неторопливо стянула с моего ворота два длинных темно-рыжих волоса и с преувеличенно брезгливой миной потрясла ими перед моим носом. ‒ Надзор обязательно нужен! К тому же, ‒ она сделала паузу и неожиданно глаза её стали необычайно серьёзны, ‒ я люблю всякие интересные странности. Я буду тебя разгадывать, Соколов.

Моё лицо невольно дрогнуло: до меня внезапно дошло, что в своих кошмарных снах я, возможно, боялся не тех.

‒ Вот, ‒ удовлетворённо улыбнулась Кузя, и взгляд её просветлел, ‒ есть реакция. Так постепенно и до обещанного «взрыднёшь» дойдём.

‒ А потом что, думала? ‒ проскрипел я скучным голосом.

‒ Потом? ‒ она посмотрела сквозь меня в одну ей видимую даль и строго заключила: ‒ А потом придётся тебя воспитывать ‒ не бросать же такого, взрыднутого? И вообще, Соколов! Ты что меня тут заговариваешь?! На физику опоздать хочешь? Билл нас съест!

Наташа схватила меня за руку и энергично поволокла с лестничной клетки. Мне оставалось только переставлять ноги да утешаться тем, что редкий план переживает столкновение с реальностью.

На физику мы действительно опоздали. Правда, Билл нас не съел, а лишь придавил нешуточной укоризной во взгляде ‒ это он умел. А вот в глазах у Томки я впервые увидел тревогу.

Тот же день, чуть позже,

Ленинград, Измайловский проспект

Из школы мы вышли втроём, и в этом не было ничего необычного. На углу, где наши пути обычно расходятся, Томка привычно кивнула Кузе:

‒ Ну, до завтра.

‒ А ты с нами дальше не пойдёшь? ‒ с огорчением протянула Кузя, беря меня под руку.

Я мученически закатил глаза к небу и сокрушённо потряс головой.

‒ А... ‒ сказала Томка, беспомощно переводя взгляд с Наташи на меня и обратно.

‒ Покусаю, ‒ предупредил я Кузю и освободил руку. Она её, впрочем, особо и не удерживала. ‒ Пошли, ‒ предложил локоть Томке.

Та крепко в него вцепилась и, заглядывая через меня, заинтригованно спросила у Наташи:

‒ А ты куда идёшь-то?

Кузя в ответ широко распахнула глаза:

‒ Андрей приказал идти к нему домой! Сказал, что будет сейчас меня наказывать. Так волнуюсь!

Я взглядом пообещал ей все десять казней египетских, причём одновременно.

Она на удивление прониклась:

‒ Да бегать он меня ведёт, бегать... С Мелкой. Айда с нами!

Томка аж отшатнулась.

‒ Не-е-е... ‒ ошеломлённо затрясла головой. ‒ Нет. Я уже сегодня была на физре ‒ хватит.

‒ Завтра? ‒ мягко предложила Кузя.

Я молчал ‒ этот разговор с Томкой я уже несколько раз проходил. Мой максимум ‒ это «пять тибетских жемчужин»,1010
  Простой, но очень эффективный ежедневный комплекс из пяти несложных упражнений.


[Закрыть] которые она вроде бы согласилась делать дома самостоятельно.

‒ Да ну... ‒ весело отмахнулась Томка и прижалась ко мне покрепче. ‒ Мне ни за кем бегать не надо.

Кузя чуть слышно хмыкнула и многозначительно посмотрела на меня. Я сделал вид, что глубоко о чём-то задумался.

Как ни странно, но несмотря на эту идущую через мою голову пикировку, мне было неожиданно хорошо. Тёплая весна, симпатичные девушки по бокам... И неожиданный майский прорыв в понимании модулярных форм ‒ мне, наконец, удалось представить их как сечения пучков на пространствах модулей эллиптических кривых. Сразу всё пошло быстрее, локальные и глобальные поля я проскочил буквально одним рывком. На горизонте уже обозначились и Фрей, и Рибет, и я чуть успокоился: укладываюсь с Ферма в намеченный срок.

Я не тешил себя иллюзиями: найти меня сложно, но можно. Вот выйдут за рамки обыденных гипотез и, пожалуй, за пару лет найдут. За это время мне надо успеть обрасти броней всемирной известности... Издержки от моей возможной изоляции станут для Политбюро очень болезненны. Да и ЦРУ поостережётся острых вариантов ‒ по крайней мере, пока не будут стопудово уверены по моей персоне.

«Да, это гонка наперегонки, ‒ щурился я, ‒ хорошо бы как-то их ещё специально запутать».

В общем, ощущение некоторого запаса хода в год-два дарило мне спокойствие ‒ или хотя бы его иллюзию.

К тому же и тяжесть новгородских лесов воспринималась с ленинградских улиц иначе. Не легче, пока ещё нет, но... как-то оправданней. Жизнь вокруг во всех своих проявлениях оправдывала всё, и те смерти ‒ тоже. Даже в бренчании трамвайной сцепки мне слышалось «не зря».

Оставалось извлечь такое же «не зря» из своей жизни.

Черт побери, могу я это или тварь дрожащая?!

‒ Чурбан бесчувственный... ‒ отозвалось пространство знакомым голосом.

Оказывается, мы уже дошли до Томкиного подъезда, а девушки успели объединиться и теперь совместными усилиями чехвостят меня.

‒ Задумался, ‒ я с умилением посмотрел на них: руки в боки, глазки блестят наигранным возмущением.

Да, не зря...

‒ Чудо как хороши! ‒ чистосердечно признался я, сделал шаг вперёд и прервал Томку простейшим приёмом ‒ поцелуем.

Она затрепыхалась, как рыба в подсачнике: на улице, среди бела дня, у её подъезда мы ещё этим не занимались.

‒ Дурак! ‒ воскликнула, отбившись, и заозиралась с тревогой. Потом неловко забрала у меня свой портфель и мешок, поколебалась секунду, вдруг чмокнула меня в щеку и убежала в подъезд.

‒ Да, Соколов, ‒ ехидно улыбнулась мне Кузя и протянула свою ношу, ‒ сочувствую, что ли...

‒ Зависть, Кузя, плохое чувство, ‒ отбрехался я наставительным тоном.

‒ И правда ‒ дурак, ‒ припечатала она, неожиданно пойдя пятнами румянца. ‒ Пошли! А то ещё твоя Мелкая подумает на меня черт знает что ‒ с неё станется.

‒ Да ну, не фантазируй, ‒ махнул я свободной рукой.

Кузя хотела было что-то мне на это выпалить, но что ‒ так и осталось тайной, потому что она извернулась и смогла в последний момент проглотить фразу, что уже почти соскользнула с кончика языка. Совершив этот трюк, она возмущённо повращала глазами, а потом как-то обмякла и с безнадёжностью махнула рукой:

‒ Парень. Это диагноз. Пошли, болезный.

Тот же день, чуть позже,

Ленинград, Измайловский проспект

‒ Соколов... ‒ стонала Кузя, цепляясь подрагивающей рукой за косяк, ‒ ненавижу...

Бока её до сих пор запалённо ходили, хотя мы уже пять минут как не бежали; влажные пряди прилипли ко лбу и щеке. Второй рукой она потирала правое подреберье.

‒ Потом легче будет, ‒ предположил я неуверенно, ‒ да и пробежали-то всего ничего...

‒ Скотина... ‒ она тяжело осела на табуретку и наклонилась к кедам. ‒ Вот как чувствовала: не стоит помывка в твоей ванной того...

Мелкая уже скинула обувь и посматривала теперь на Наташу с улыбкой лёгкого превосходства.

‒ На, твоим будет, ‒ я протянул Кузе большое вафельное полотенце.

С кряхтением и стонами та удалилась в ванную комнату. Мелкая проводила её взглядом и встала в тадасану,1111
  «Тадасана» ‒ поза горы, начальная стойка в йоге.


[Закрыть] а потом неторопливо перетекла в позу дерева. Ошибок не было.

‒ Отлично, ‒ умилился я, ‒ всего за две недели! Ты ‒ большая умничка.

Мелкая довольно блеснула глазами и вдруг, ойкнув, заскакала на одной ноге.

‒ Опять? ‒ встревожился я.

‒ Ага, ‒ виновато поморщилась, растирая левую стопу.

‒ Пошли, ‒ кивнул я в сторону гостиной.

Бегала Мелкая быстро, легко и могла делать это долго, но порой у неё потом сводило стопы.

Я уселся в угол дивана. Мелкая прихромала следом, плюхнулась, перекатилась на живот и привычно закинула на меня голени.

‒ Сейчас, ‒ сказал я, выгибая ей пальцы и стопу, ‒ сейчас уйдёт.

Мелкая выдохнула, расслабляясь:

‒ Уже почти.

Я принялся вдумчиво продавливать повдоль, разминая свод. Потом начал поглаживать всей ладонью. Стопа у неё была маленькая, почти детская, тонкая и мягкая. Иногда она начинала мелко трепетать под моей рукой.

‒ Как там Софи? ‒ поинтересовался, перейдя к вытягиванию пальчиков.

‒ Весело и грязно, ‒ мне даже по её затылку стало ясно, что она заулыбалась.

‒ Квартира-то хоть за праздники уцелела?

‒ Чужих не было, ‒ Мелкая извернулась, оглядываясь на меня, и попыталась развеять опасения: ‒ Да нет, с ней забавно. Заботится. Всё нормально, не волнуйся.

‒ Завтра заеду, ‒ пообещал я, ‒ акварель готовь, начнём заниматься.

‒ Хорошо, ‒ Мелкая положила голову набок и о чём-то призадумалась. Спина её напряглась.

‒ Только не вздумай сегодня метаться и что-то судорожно готовить, ‒ предупредил я, берясь за вторую стопу.

‒ А, нет... ‒ она покачала в воздухе свободной стопой, ‒ я не о том. Письмо от бабушки сегодня пришло. Зовёт на лето, ‒ Мелкая опять легко изогнулась и серьёзно посмотрела на меня.

‒ О-о... ‒ протянул я задумчиво.

От беседы с Жозефиной Ивановной в Ташкенте у меня осталось весьма сложное послевкусье: по ходу пришлось немного приоткрыться, а вот что она в эту щёлочку успела во мне подсмотреть, так и осталось тревожащей загадкой. Впрочем, кое-что взамен я получил: внучка, как бы француженка поначалу не изображала равнодушие, была ей дорога.

‒ И как ты на это смотришь? ‒ поинтересовался я у Мелкой.

Взгляд у неё стал напряжённым.

‒ А ты что-нибудь уже думал о лете? ‒ она пыталась говорить непринуждённо, но напряжённо поджавшиеся пальцы выдали её с головой.

‒ Да, ‒ кивнул я, ‒ думал. В июне у тебя переводные экзамены. А на июль-август я бы тебя с Софьей на море отправил, куда-нибудь в Крым.

Глаза у Мелкой радостно распахнулись.

‒ Ух! ‒ она засияла восторженной улыбкой, а потом легла обратно, устроив голову на сгибе локтя. ‒ Как здорово! Я на море никогда не была...

‒ Хочешь, значит поедешь, ‒ невольно заулыбался и я.

‒ А ты? Ты с нами? Или?..

Я оторвался от массажа и задумчиво почесал затылок.

‒ Ну, я же олимпиаду выиграл. В июне буду здесь, а вот июль выпадет ‒ сборы, потом Лондон... А вот август я рассчитывал провести вместе.

‒ Ура! ‒ свободная стопа Мелкой радостно замолотила воздух. Потом я расслышал негромкое: ‒ Теперь буду мечтать.

Где-то за моей спиной послышался хлопок двери, шлёпанье босых ног, и в комнату зашла Кузя, уже успевшая переодеться обратно в школьную форму.

‒ Чем это вы тут занимаетесь? ‒ спросила она с подозрением и подошла поближе, разглядывая. ‒ О! Это всё меняет, ‒ воскликнула обрадованно.

‒ В смысле? ‒ обернулся я на неё.

‒ Кто крайний? ‒ заозиралась она.

‒ Да нет, ты не так поняла, ‒ сказал я, ‒ у Томки судорога была. Прошло? ‒ наклонился я к Мелкой.

‒ Ага! ‒ подскочила та. Блеснула улыбкой, бросила «я в душ» и ускакала.

Я зашевелился, собираясь вставать, но не успел.

‒ Да нет, ‒ сказала Кузя, придержав меня за плечо, ‒ это ты не так понял.

Сказав это, она рыбкой нырнула мимо меня на диван. Торопливо умостила на меня стопы, провела руками, поправляя сзади юбку и сказала умирающим голосом:

‒ Андрей, мне та-а-к плохо... Помоги, будь товарищем, а?

‒ Что, заездил девочку? ‒ усмехнулся я, разглядывая розовые аккуратные пальчики.

Кузя приподнялась на локте, повернула голову и с интересом покосилась назад, на меня. Потом довольно воскликнула:

‒ Эврика! ‒ и с энтузиазмом ткнулась лбом в подушку, ‒ это ты хорошо и вовремя сказал, ‒ а потом заканючила, требовательно помахивая узкими стопами прямо перед моим лицом: ‒ Ну, давай, Дюш, не вредничай.

Тут я понял, что в такой ситуации человек слаб, очень слаб, особенно если он ‒ мужчина.

‒ Что «эврика»? ‒ поинтересовался, сдаваясь, и осторожно, будто опасаясь укуса, взялся за стопу.

Наташа вздрогнула, словно по ней пропустили ток, и забыла дышать.

‒ Щекотать не буду, ‒ успокоил её я.

‒ Ага, ‒ невнятно пробормотала она, расслабляясь.

Второй рукой я взялся за лодыжку и начал медленно вращать стопу.

‒ Так что за «эврика»?

‒ Ты! ‒ Кузя, выбросила руку и не глядя ткнула в мою сторону указательным пальцем. ‒ Ты навёл меня на мысль с ещё одним вариантом мсти.

‒ О, женщины... ‒ вздохнул я, ‒ кто о чём... Между прочим, Тыблоко ‒ далеко не самое плохое, что могло бы быть в нашей жизни.

‒ Знаю, ‒ откликнулась Кузя разморённым голосом, ‒ классная тётка. Но спуску ей давать нельзя.

Я насмешливо фыркнул и перешёл к вращению стопы в другую сторону. Смотреть при этом старался напротив, на книжные полки в шкафу, заставляя себя читать названия на корешках. Приходилось задирать голову ‒ глаза своевольничали, желая получше рассмотреть трогательно беззащитные девичьи подколенные ямки.

‒ А наивного ребёнка ты зачем пугала? ‒ спросил я.

‒ Да не трогала я твою Мелкую! ‒ Кузя удивлённо приподняла голову.

‒ Я не о ней, ‒ строго сказал я.

‒ А-а-а... ‒ протянула Наташа после некоторых раздумий. ‒ Поняла. Оно само.

‒ Само... ‒ проворчал, перейдя к растиранию основания пальцев, ‒ а вот спросила бы Томка, за что тебе наказание, что бы пела? Или меня бы потом спросила о том же...

‒ А ты что, ей не рассказывал? ‒ неподдельно изумилась Кузя.

‒ Представь себе.

‒ П-ф-ф... Я была уверена... ‒ в голосе у Наташи появились виноватые нотки. ‒ Надо же... Удивил.

Она вывернула голову, словно пытаясь разглядеть себя между лопаток, и покосилась на меня.

‒ Самоуверенность ‒ это основная угроза для тебя, ‒ наставительно сказал я и начал сгибать ей пальцы то в одну и другую сторону.

‒ Соколов, ‒ мелко захихикала она в ответ и уронила в изнеможении голову, ‒ ты куда-то не туда смотришь. У тебя на потолке фресок нет.

Я молча похлопал ей по стопе, ещё чуть потеребил из стороны в сторону и взялся за вторую. Потом попросил:

‒ Не дразни Томку. Она пока за себя на должном уровне постоять не может.

‒ Ох... ‒ тяжело выдохнула Кузя, ‒ да больно смотреть, как ты с ней мучаешься. Скорее бы уж натетёшкался... Ты мне, Соколов, между прочим, благодарен должен быть: я её на нужные мысли навожу. А то так до выпускного и будешь ждать.

Я аж замер, поражённый.

‒ А, так это была благотворительность... ‒ протянул язвительно и осуждающе покачал головой. ‒ Не надо, само вызреет.

‒ Парень, ‒ повторила Наташа удовлетворённо. ‒ Упёртый. Неплохо.

Тот же день, раньше

Вашингтон, 17-я улица.

«Ох и страшная бабища, ‒ внутренне содрогнулся Збигнев, принимая папку со входящими, ‒ но не дура, не дура...».

‒ Да? ‒ слегка приподнял левую бровь и посмотрел сквозь переминающуюся сотрудницу.

В голосе проскользнула лёгкая неприязнь: несмотря на невысокий её рост и широкий стол между ними, эта женщина умудрилась угрожающе нависнуть над ним.

‒ Мистер Бжезинский, ‒ она чуть склонила голову набок, став до неприличия похожей на сову, ‒ я взяла на себя смелость направить вам одну свою идею. Прошу прощения, но...

Збигнев нетерпеливо кивнул, прерывая, и открыл папку:

‒ Хорошо, Мадлена, я посмотрю.

‒ Три последних листа, ‒ уточнила она и обозначила пухлым мизинцем лёгкий указующий жест.

‒ Обязательно.

Её губы натянулись на зубы ‒ вероятно, она считала это улыбкой. Бжезинский торопливо уткнулся в первый попавшийся документ, и помощница, наконец, удалилась.

«Отослать назад к Маски?1212
  Эдмунд Маски, в 1978 г ‒ сенатор, председатель комиссии по бюджету и члена комиссии по иностранным делам. Оба родителя ‒ иммигранты из Польши (фамилия по отцу – Марцишевский).


[Закрыть] ‒ уже не в первый раз за весну пришла к нему эта мысль. ‒ Раздражает, причём ‒ серьёзно, как воспалившаяся заусеница».

Неприятие вызывало и манеры, и облик стервозной, страшноватой дамы Корбеловой.1313
  Мадлена Корбелова, позже стала известна как Мадлен Олбрайт.


[Закрыть] Судя по сплетням, что притаскивала из политэмигрантских кругов жена, эта бабища сейчас благополучно «догрызала» своего мужа ‒ внук газетного магната посмел не оправдать её надежд.

Сегодня идея спихнуть Мадлену обратно в бюджетный комитет Сената показалась Бжезинскому особо привлекательной.

«Решено: если ничего важного не написала, то отправлю назад, перекладывать бумажки».

Он решил не откладывать, сразу вытащил последние листы и вчитался.

‒ Хм... ‒ чуть скрипнуло, принимая его спину, массивное кожаное кресло. Збиг закинул ладони за затылок и уставился в окно.

Через неширокую дорогу, на крыше Западного крыла Белого Дома деловито копошились рабочие. Совсем рядом ‒ можно даже различить брызги белой краски на темно-синих комбинезонах. Чуть дальше, за западной колоннадой, сквозь приоткрытое в парадную столовую окно были видны суетящиеся перед приёмом официанты. Резвился по кронам тёплый ветер, и рвались с флагштоков на север звёздно-полосатые полотнища ‒ над Белым Домом, Федеральным судом, банком Америки, Казначейством...

Самый центр мира ‒ как сцена для симфонического оркестра власти, в котором он ‒ эмигрант с неизжитым славянским акцентом, играет не последнюю скрипку. Да-ле-ко не последнюю!

Он довольно ухмыльнулся, отворачиваясь. Закинул ногу на ногу, поддёрнул идеально наглаженную штанину и перечитал текст.

«Нет, ‒ подумал с лёгким сожалением, ‒ остаётся. Умна и не чистоплюйка. Других на кровь натаскивать надо, а эта ‒ сама готова в горло вцепиться. Из наших, из тех, для кого «Carthaginem esse delendam»1414
  «Карфаген должен быть разрушен» (лат.)


[Закрыть] ‒ не далёкая история, а самое что ни на есть настоящее. Так что... Пусть остаётся. Буду терпеть. Такие ‒ нужны».

Збиг бросил взгляд на новенькие «Голден эллипс» от «Патек Филипп». Последний и крайне недешевый писк моды неплохо смотрелся на его запястье: пронзительно-синий циферблат идеальных пропорций, золотой браслет миланского плетения. И запонки в том же стиле в комплекте... Он поддёрнул манжеты, полюбовался совершенством композиции, а затем обратил внимание на стрелки: до назначенного Сэмуэлю Хантингтону времени оставалось пятнадцать минут ‒ можно было успеть погрузиться в творение очередного аналитика.

Взгляд Збига быстро заскользил по строчкам ‒ свежих идей в тексте было не густо. Красный карандаш лишь изредка касался бумаги, отчёркивая жирными штрихами на полях не столько оригинальное, сколько созвучное тем тревогам, что всё чаще посещали секретаря Совета национальной безопасности США.

«В последние месяцы, а с учётом необходимого периода подготовки ‒ уже более года, в СССР наблюдается активность, заметно выходящая за рамки консервативных аналитических оценок. Без каких-то видимых причин и поводов заметно вырос поток событий и темп работы советских структур, отвечающих за внешнеполитическую и специальную деятельность».

Бжезинский отчеркнул весь абзац и озабоченно прикусил кончик карандаша ‒ дурная детская привычка, от которой так сложно отучиться. Иногда он забывал вовремя припрятать такой карандаш в стол, и тогда очередной посетитель-сноб из тех, кто любит поблажить про предков с «Мейфлауэр»1515
  Английское торговое судно, на котором англичане, основавшие одно из первых британских поселений в Северной Америке, в 1620 году пересекли Атлантический океан.


[Закрыть] и «греческие общества»1616
  Студенческие общества США, названия их обычно состоят из двух или трёх заглавных букв греческого алфавита, например, Фи Бета Каппа (ФБК).


[Закрыть], чуть заметно морщился, заприметив. И вскипала кровь, и хотелось дать в рыло...

Но потом Збигнев вспоминал, кто тут хозяин кабинета, а кто посетитель, и приходилось сдерживаться, чтобы не рассмеяться в лощёную харю.

Он всерьёз задумался: да, его обострённое чувство естественности хода событий уже несколько месяцев «позванивало», сигнализируя о неопределённой угрозе ‒ тут аналитик прав, но вот выделить проблему, осознать её суть, уровень опасности, а тем более оценить направление и перспективы работы с ней было пока невозможно. Не хватало элементов в этом паззле, да и не факт, что их вообще было достаточно в поле зрения.

«Может быть, в этой схватке бульдогов под кремлёвским ковром прибыло участников? Но почему они невидимы для наших «друзей» в Москве?» ‒ Бжезинский хмыкнул с сомнением и продолжил чтение:

«При этом не наблюдается, за исключением давно объявленных масштабных учений в западных округах, признаков подготовки к каким-либо значимым военным событиям, традиционно имеющим для СССР особо высокий статус в системе оценки ситуации и принятия решений».

«Да, ‒ он опять крутанул кресло и незряче уставился в оконный проём, ‒ либо советские маршалы не сказали ещё своё слово, либо их вообще не вовлекают. Может быть, конечно, что их время ещё не пришло, но, скорее, как сколько-нибудь заметная политическая сила они начнут себя проявлять нескоро, особенно после того окорота, который дало Политбюро даже абсолютно лояльному и неплохо работавшему Андрею Гречко».