Текст книги "Тот берег"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tot-bereg-276734.jpg)
Автор книги: Валерий Котеленец
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)
Не было в полезаевской жизни более долгой и мучительной ночи. Ах, как тяжко и муторно тянулась она, эта проклятая ночь, полная отчаянных мыслей, страшных подозрений и прозрений. И, конечно же, угрызений совести, поскольку, обладая несметным количеством недостатков (как и все мы, грешные), Сергей Тимофеевич был по сути своей человеком довольно положительным, крайне ранимым и до невероятия совестливым (чего не скажешь о подавляющем большинстве из нас, грешных).
«Что же я наделал? – терзался он на скрипучей пансионатской кровати, с головою укрывшись колючим верблюжьим одеялом – Что я наделал?.. Как же мне жить-то теперь, после такого?.. Тварь я ничтожная, тварь я дрожащая!..»
Спать он, конечно, не мог. Да и какой человек сумел бы заснуть после такого. Разве что совершенно конченый и бездушный. Сергей Тимофеевич то и дело вставал, подходил к широкому, открытому в шелестящую южную ночь окну. Там, за окном, всё было тихо и мирно. Трещали цикады. Перешёптывались деревья. У входа в пансионат горел жёлтый фонарь. В свете его мельтешила разная насекомая мелочь. На скамейке сидела дежурная сестра и глядела в небо.
Всё в этом благостном, идиллическом мире шло своим чередом. И никто из сущих в нём не ведал, что творилось сейчас в полезаевском сердце, какие страсти там бушевали.
Сергея Тимофеевича подмывало броситься вниз, чтобы покончить раз и навсегда со всеми этими жуткими муками. Но до земли было не так уж и далеко. Да и всё пространство внизу занимали кусты и цветочные клумбы. Так что попытка свести окончательные счёты с жизнью потерпела бы, скорее всего, полную неудачу и лишь добавила бы толику новых страданий к уже имеющимся.
Полезаев бессильно стонал, падал на кровать и вновь забирался с головою под одеяло. И опять на него наваливались отчаянье и боль – ещё более страшные и неутолимые. И казалось, что у этой безумной ночи никогда не будет конца.
Порою он вскакивал, издавал душераздирающий вопль, сбрасывал на пол одеяло и принимался пинать и топтать его, что-то нечленораздельно выкрикивая и мыча, как будто именно этот простой и безобидный предмет виновен в том, что случилось сегодня, да и не только в этом, а и во всех бедах и напастях несуразной и жалкой полезаевской жизни. И только настойчивые стуки разбуженных соседей охлаждали его истерические порывы и возвращали на кровать.
Когда же Полезаев устал наконец и сон упокоил горячую голову его на мокрой от слёз подушке, видения, пришедшие к нему, оказались ничуть не отраднее, ничуть не светлее терзавших его только что мыслей.
* * *
Снился Сергею Тимофеевичу суд. Нет, не тот ещё пока, что издавна именуют Страшным и которым давно уже запугали всех земных грешников, а иной – совсем не похожий на небесный. И видение суда было удивительно реальным и выпуклым, словно вся эта чудовищная фантасмагория происходила в действительности.
Виделся Полезаеву просторный зал, освещённый электрическими люстрами. Зрительские ряды, занимающие большую его часть, полнились чинной, прилично одетой публикой. На возвышении у торцовой стены стоял длинный, застеленный красным бархатом стол. На столе – графин и стаканы. За столом высились резные спинки трёх монументальных, весьма внушительной величины кресел.
Поначалу Сергей Тимофеевич не понимал, где он находится и что происходит здесь, в этом странном месте, поскольку никогда прежде не доводилось ему присутствовать на подобных мероприятиях. И догадался он обо всём только тогда, когда некто вдруг объявил громовым голосом:
– Встать! Суд идёт!
«Ну и пусть себе идёт, – мелькнула в полезаевском мозгу тихая мысль. – Мне-то что?»
Но когда публика дружно повставала с мест, открылось вдруг Полезаеву, что он не сидит вместе со всеми в зрительских рядах, а находится почему-то в отдельной зарешечённой загородке на широкой деревянной скамье, охраняемый с двух сторон неподвижно застывшими личностями в милицейской форме.
Сергею Тимофеевичу стало страшно. Так страшно, что он почувствовал, как вздымаются вокруг лысины его дрожащие волосы.
Полезаев попробовал ущипнуть себя за руку. Но рука почему-то не ущипывалась. Она вдруг запропастилась куда-то, словно её и не было совсем…
А происходящее между тем воспринималось крайне реально. Слишком уж реально. И это ещё больше пугало его.
Когда же Полезаев оставил наконец в покое свою неуловимую руку, он вдруг заметил присутствие в зале новых персонажей, восседающих в креслах на возвышении. Три властного вида фигуры в белых завитых париках и нелепых головных уборах с плоскими нахлобучками сверху. Судьи, надо полагать. И средняя из этой суровой троицы личность – безобразно толстая, необъятная, тускло поблёскивающая стёклами очков – показалась ему удивительно знакомой. Он вытянул шею, напряг до предела словно бы подслеповатые глаза… И не поверил им. Толстяком этим оказался не кто иной, как грозный его начальник Никодим Евстигнеевич Мясогузов…
Удар гонга – неожиданный, резкий – полоснул по сердцу Сергея Тимофеевича, будто нож.
– Слушается дело, – протяжно и громко изрёк Мясогузов, не отрывая глаз от разложенных перед ним бумаг, – за номером тринадцать…
«Номер-то какой неудачный, – подумалось Полезаеву. – Чёртова дюжина… Нет, не нравится мне всё это. Ох не нравится…»
А Мясогузов между тем говорил и говорил что-то. Но слова его слабо удерживались в полезаевском сознании. Только по прошествии некоторого времени начал он воспринимать отдельные слова, а затем и целые фразы. И смысл этих слов был чудовищно нелеп и абсурден. Полезаеву «шили» самое что ни на есть настоящее уголовное дело. Шили грубо, откровенно, видными за версту белыми нитками. А инкриминировалось Сергею Тимофеевичу убийство. И не простое, а с самыми немыслимыми отягчающими обстоятельствами. Да, Полезаева – тишайшего и скромнейшего человека, не обидевшего за тридцать четыре года своего правильного, почти непорочного существования и мухи, – обвиняли в убийстве. И не только в убийстве, а ещё и в грубом изнасиловании жертвы – некой гражданки Филатовой… Лилии Петровны… Лилички!.. Самого дорогого, может быть, человека в его жизни!..
Услышав такую гнусную ложь, Полезаев подскочил на месте, бросился грудью на решётку, пытаясь пробиться сквозь железные прутья к Мясогузову и задушить его собственными руками. Но руки снова подевались куда-то, а самого Полезаева тут же схватили, зажали кричащий беззвучно рот и водворили на место.
А судилище набирало обороты, словно хорошо отлаженный и смазанный как следует механизм. Мясогузов закончил чтение предварительных материалов и перешёл непосредственно к самому судебному разбирательству.
И выступили вперёд двое – обвинитель и защитник. Оба почему-то с одинаковыми фамилиями – Ивановы. И с похожими именами-отчествами – Иосиф Лаврентьевич и Лаврентий Иосифович. И более того – с совершенно идентичными физиономиями. Полезаева кинуло в дрожь, когда он разглядел их как следует… Это были абсолютные близнецы того самого негодяя с пляжа, лишившего Сергея Тимофеевича его Лилички, только что объявленной Мясогузовым убиенной. Оба они были огромны и широки. И оба имели точно таким же манером изуродованные носы.
И завели они между собою хитроумное словесное состязание, целью которого было напустить побольше туману и под покровом его свести, как им нужно, не сходящиеся с концами концы этого безумного судилища. Причём кто из них представлял какую сторону, определить казалось невозможным, так как оба они, в одинаковых одеждах и с одинаковыми лицами, бегали из угла в угол, поминутно менялись местами и вскоре окончательно перепутались.
А когда Полезаев пригляделся к субъектам, занимающим кресла слева и справа от Мясогузова, он понял, что обречён. Это были ещё двое Мясогузовых – точно таких же, ничем не отличимых от оригинала. Сергей Тимофеевич уже не особо удивился, обнаружив далее, что и публика в зале сплошь состоит из чередующихся в каком-то замысловатом геометрическом порядке всё тех же Мясогузовых и Ивановых.
Вызвали свидетеля – того самого орденоносца из аллеи, случайно попавшего под горячую полезаевскую ногу, – тощего, старческого вида субъекта с небритой несколько дней физиономией, бегающими туда-сюда глазками и перебинтованной почему-то головой, а не чреслами, как было бы вернее. Субъект без зазрения совести понёс такую околесицу, что у Полезаева помутилось в глазах.
– Да, граждане судьи, это он и есть, – победно поглядывая на несчастного Сергея Тимофеевича, изливал свою несусветную клевету мстительный старик. – Вот этот самый бандюга, который на подсудимой скамье. Подлый убийца и маньяк. Он ведь меня поначалу хотел… это самое… Нож к горлу приставил… Но не на того напал, мерзавец! Я ведь ещё на фронте таких штабелями укладывал, за что награды от Родины имею. Вот так!
– Ложь это всё! Гнусная ложь! – кричал Полезаев из-за своей решётки.
Но его словно и не слышал никто.
– А когда этот вот понял, что на ножик меня не возьмёшь, – продолжал старый лжец, – отстал он, на попятную, значит, пошёл. Да такого стрекача задал… И тут ему она и подвернулась. Ну, та самая, которую злодей этот под кустом, значит… И чего только он с ней не делал, как только не изгалялся над бедняжкой, сволочь… А потом взял да и зарезал… Будь моя воля, я бы таких…
– Достаточно! – оборвал старика Мясогузов. – Свидетель свободен!.. А теперь я предоставляю слово жертве преступления.
Тут и случилось оно – самое страшное. В зал внесли… гроб. И в гробу том покоилась… бездыханная Лиличка… И на восковой щеке её застыла кровавая слеза…
– Нет! – вскричал Сергей Тимофеевич не своим голосом. – Этого не может быть! Это сон!
Но опять никто не услышал его истошного крика.
– Говорите! – приказал Мясогузов покойнице.
И та вдруг зашевелилась, приподнялась из гроба своего, словно гоголевская панночка, и, указав рукою на Полезаева, громко произнесла:
– Вот он!
Зал, доселе спокойный и тихий, взорвался, зашумел оглушительной бурей:
– К стенке его!
– Расстрелять!
– Четвертовать!
Но грозный Мясогузов мгновенно утихомирил кричащих одним своим полыхающим взглядом.
– Спокойно, товарищи! – сказал он, когда утихли страсти. – Суд готов огласить своё решение. Всё настолько ясно, что перерыва на совещание не будет. Мнение наше единогласно и очевидно.
И немедленно приступил к оглашению.
– Именем Российской Федерации…
Полезаев сжался пружиной, готовый вскочить, возмутиться, опротестовать заведомо несправедливый приговор.
– …Приморский районный суд в составе судьи Мясогузова…
– Подождите! – не выдержал Полезаев. – Это незаконно!
– …и народных заседателей Мясогузовых…
«Почему же инородных? – опешил Сергей Тимофеевич. – А куда они наших-то подевали?..»
– …рассмотрев уголовное дело…
– Боже мой! Да что же это такое!.. – вскричал Полезаев. – Лиличка!.. Лилия Петровна! И вы туда же? Вы с ними?.. Но ничего же не было! Ничего!..
Но и она не слышала его. Лишь глядела в потолок своими мёртвыми глазами. И по щекам её катились красные слёзы.
– …приговорил подсудимого Полезаева, – железным голосом отчеканивал неумолимый Мясогузов, – к высшей…
– Нет! – взвыл Сергей Тимофеевич, вскакивая на непослушных ногах.
– …мере наказания…
– Вы не имеете права! Я буду жаловаться!..
– Приговор привести в исполнение немедленно!.. Здесь, в зале суда!.. И сейчас!.. – с нескрываемым злорадством взревел Мясогузов и зашёлся страшным демоническим хохотом, от коего посыпались вниз блестящие осколки вдрызг разлетающихся люстр.
Зал взорвался аплодисментами, криками «Браво!» и «Бис!».
И погасла последняя люстра… И почувствовал Сергей Тимофеевич всей дрожащею шкурой своей, как во тьме поднимаются те, кто был в зале, и как медленно и жутко надвигаются они на него, сверкая страшными нечеловеческими очами…
* * *
Когда Сергей Тимофеевич пробудился и открыл глаза, первой мыслью его была мысль о Лиличке.
«Как же она?.. Что с ней?.. А вдруг этот ужасный сон неспроста? Может, он вещий?.. А что, если этот подонок с исковерканным носом… Такие ведь на всё способны!.. О господи! А вдруг её и в живых уже нет?.. И лежит она, может быть, сейчас на дне какой-нибудь ямы, присыпанная мусором и листвою… Или там, у пляжа, в воде… А утром кто-нибудь наступит ногой на её безобразно раздувшийся труп и заблажит: “Утопленница! Утопленница!” А потом её выволокут за ноги на берег – грубо и бесцеремонно, будто какой-нибудь мешок картошки. И вокруг соберутся горластые зеваки. И она будет лежать на золотом песке страшной бесформенной грудой, окутанная водорослями, облепленная копошащимися тварями морскими… А на свёрнутой напрочь шее её – вчера ещё такой тонкой, такой обворожительной и прекрасной – ужасные лиловые следы от безжалостных пальцев убийцы…»
Полезаев моментально вскочил и – как был, необутый, в пижаме, – бросился со всех ног на четвёртый этаж.
Все ещё спали. Не встретив ни единой души, достиг Сергей Тимофеевич Лиличкиной двери и с ходу забарабанил в неё, не жалея кулаков.
Никто не отозвался, никто не открыл Полезаеву. Только заспанные соседи опасливо выглядывали из дверей и снова прятались, словно суслики в свои уютные норки.
И тогда Полезаев помчался вниз, на первый этаж, где должен быть телефон и кто-нибудь из обслуживающего персонала.
Дежурная сестра бдительно похрапывала за столом, уронив седую голову на руки, и свет настольной лампы золотым нимбом падал ей на затылок.
– Просыпайтесь! Подъём! – выпалил ей в ухо Сергей Тимофеевич.
– Что там стряслось? – спокойно, не удосужась даже приподнять голову, спросила дежурная. – Пожар, что ли?
– Хуже! – ещё громче заорал Полезаев. – Убийство!
Дежурная наконец подняла голову и, широко зевнув, уставилась на него круглыми совиными глазами.
– Да ну? Не может быть! У нас отродясь такого не бывало… Правда, два сезона тому… Напился тут один ухарь…
– Прекратите! Как вы можете? Тут такое… Тут…
– Неужели правда? – всплеснула дежурная руками. – Вот это да!
– Где у вас телефон? Ну чего вы сидите, как… Телефон у вас есть, спрашиваю?
– Телефон? Да сломался он давно. И никто не чинит. Я говорила старшей сестре. И не раз. А она говорит…
– А ещё? Другой телефон… – Полезаев не мог стоять на месте. Ему нужно было куда-то бежать, что-то делать. А ещё ему сильно хотелось влепить этой дуре пощёчину. И он еле сдерживался. – Есть ещё где-нибудь телефон?
– Есть, – кивнула дежурная. – В кабинете главного. Но он запирает его. И ключ с собой уносит.
– А от сорок четвёртой комнаты есть ключ?
– От сорок четвёртой? Это где маленькая такая, крашеная, общипанная вся?
– Сами вы общипанная! – зашипел Полезаев, уязвлённый до глубины души. – Давайте ключ, вам говорят! Есть у вас ключ или нет?
– Есть. От сорок четвёртой есть. Как же без ключа… Только не велено…
– Да там же… Неужели вам не понятно? Человек пропал! В милицию звонить надо, всех на ноги поднимать! А вы…
– Ладно, берите уж, – сдалась дежурная. – Но с одним условием. Пойдём вместе.
– Идёмте! Только скорее, ради бога!
Дежурная мигом отыскала ключ. И они торопливо отправились на четвёртый этаж.
Дверь не была закрыта на внутреннюю щеколду и поддалась легко. Полезаев первым заскочил в комнату, щёлкнул выключателем… И не поверил глазам своим…
Лиличка сладко спала, живописно разметавшись на постели. И лунный луч целовал её розовую щеку.
– Кто здесь? – просыпаясь, испуганно спросила она. Но, разглядев незваных гостей, тут же успокоилась. – Ах, вот это кто! Сергей Тимофеевич! Собственной персоной! И что вы тут, интересно, потеряли, посреди ночи? А ну вон отсюда!..
– Подождите! Лиличка!.. Вы должны меня… Я…
– Вон!
– Но я…
– Вам непонятно?.. – Лиличка, кутаясь в простыню, поднялась с кровати и выразительно, как в театре, указала тоненьким розовом пальчиком своим на дверь. – Вон отсюда, вам говорят!.. Или я вызываю милицию!..
Дежурная мигом уяснила ситуацию и сконфуженно выскочила в коридор, где уже слышался рокот собирающейся толпы. А Полезаев застыл на месте, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногою.
– Лиличка!.. Лилия Петровна! – бормотал он, будто рыба хватая ртом раскалённый воздух. – Я…
– Вон! – неумолимо твердила она. – Вон! Вон! Вон!..
Сергей Тимофеевич, поняв наконец бесполезность любых своих слов и оправданий, потерянно вздохнул, повернулся и пошёл прочь с виновато опущенной головою.
Долог и тяжек был путь его к своей комнате под злорадными взглядами и шушуканьями в спину…
Глава 3Из пансионата Полезаев съехал этим же утром, хотя срок путёвки ещё не кончился. Быстро собрал вещи, доложил дежурной сестре, что его срочно отзывают на работу, и тут же поспешил к остановке, чтобы успеть на первый автобус. Шёл словно в тумане, ничего не видя вокруг, боясь поднять низко опущенную голову. Больше всего на свете страшила сейчас Сергея Тимофеевича возможность попасться кому-нибудь на глаза. А уж тем паче ей – виновнице его скоропостижного бегства, его смертельного стыда и отчаяния.
Кажется, всё обошлось без дополнительных осложнений. Никто вроде бы не обратил внимания на затравленного беглеца, никто не бросил ему вослед ни обидного слова, ни убийственного взгляда. Незамеченным добрался Полезаев до спасительного автобуса, тяжело упал на сиденье, откинулся на спинку.
И только теперь позволил себе немного расслабиться, перевести дух.
Но автобус, как назло, как это у них водится, не спешил трогаться. Он долго стоял, словно раздумывая, ехать ему или вообще остаться здесь, на остановке, под благостной сенью экзотической пальмы, в этом укромном уголке душного, суматошного городка, в этом беззаботном и живописном Эдеме, где столь величавы и чудесны виды на залитое солнцем взморье и где дышится так легко, как нигде на свете. Но машина, она и есть машина. Что возьмёшь с неё, железной. Если бы понимала она, глупая, что творилось сейчас в живом и горячем сердце одного из её пассажиров – скромного лысоватого мужчины с бородкой, нетерпеливо ёрзающего на переднем сиденье у окна, – да она тут же рванулась бы с места как бешеная и помчала бы его прочь от этого страшного, проклятого места, от этого ада земного, только внешне кажущегося таким тихим и безобидным.
Сергей Тимофеевич истомился весь, издёргался, покуда железная бестолочь не соизволила наконец захлопнуть двери и медленно – слишком уж медленно и вяло, будто издеваясь над несчастным беглецом, – не отчалила от зелёной остановочной будки.
«Слава богу!» – вздохнул облегчённо Полезаев и уставился в окно, созерцая плывущие мимо холмы с белыми коробочками построек на склонах.
Но глаза его, почти не смыкающиеся вот уже вторые сутки, не желали никак любоваться прекрасными видами. Они желали спать. Им хотелось видеть не эту суетную, пусть даже и крайне привлекательную внешне действительность, а какие-нибудь тихие, туманные, дарящие полное забвение сны. Сны, где нет ни боли, ни отчаяния, ни суицидальной тоски. Ни той женщины, что явилась виновницей всего этого.
Сергей Тимофеевич героически боролся с тяжёлыми, словно отлитыми из чугуна веками, чувствуя, что ему не выиграть поединка, что вот-вот они одолеют его сопротивление и закроются окончательно. Но боязнь проспать свою остановку заставляла его трепыхаться изо всех сил, тереть то и дело глаза, привставать с сиденья, шевелить руками и ногами, вертеть головою в разные стороны.
Заметив на коленях у соседки своей – седой, благообразного вида старушки при летней сетчатой шляпке и золочёных очках – открытую книгу весьма солидной толщины, Полезаев уставился в неё, пытаясь сосредоточиться на строчках и хотя бы ненадолго перехватить у проклятой сонной напасти инициативу.
«Я нарцисс Саронский, лилия долин! – уцепился Сергей Тимофеевич за расплывчатую, ускользающую строку и пошёл, пошёл всё дальше и дальше, словно канатоходец по натянутому над бездною тросу. – Что лилия между тёрнами, то возлюбленная моя между девицами. Что яблоня между лесными деревьями, то возлюбленный мой между юношами. В тени её люблю я сидеть, и плоды её сладки для гортани моей…»
«Что это? – удивился Полезаев. – Я никогда не читал такого!»
Да, действительно, он никогда не читал ничего подобного. Впрочем, ему вообще крайне редко доводилось брать в руки книги. За исключением, конечно, специальных, необходимых для работы. И в бытность свою студентом Сергей Тимофеевич довольствовался лишь учебной литературой. А на художественную и тому подобную беллетристику всегда почему-то не оставалось времени. Да и не больно жаловал Полезаев столь никчёмное времяпрепровождение, как чтение романов и стихов. Слишком уж скучным и утомительным занятием казалось ему пустопорожнее перелистывание страниц. Лучше в кино сходить, считал он, или, на худой конец, радио послушать. Но тут…
«…Он ввёл меня в дом пира, и знамя его надо мною – любовь. Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви…»
Чудесные слова заворожили Полезаева, затянули властно в свою терпкую, благоуханную глубину. И сонливость его под напором их подалась вспять, начала отпускать понемногу.
«…На ложе моём ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его. Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, которого любит душа моя…»
Сергей Тимофеевич читал как заворожённый. И не хотел отрываться. Так захватили его эти волшебные, произнесённые в какой-то туманной, невообразимо далёкой древности признания в любви. Только странной тревогой почему-то дышали они, только что-то опасное таили они в себе.
«…О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! глаза твои голубиные под кудрями твоими; волосы твои – как стадо коз, сходящих с горы Гала-адской; зубы твои – как стадо выстриженных овец, выходящих из купальни, из которых у каждой пара ягнят, и бесплодной нет между ними; как лента алая губы твои, и уста твои любезны; как половинки гранатового яблока – ланиты твои под кудрями твоими; шея твоя – как столп Давидов, сооружённый для оружий, тысяча щитов висит на нём – все щиты сильных; два сосца твои – как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями. Доколе день дышит прохладою, и убегают тени, пойду я…»
Полезаев остановился вдруг, вперился тупо в последние строки, вернулся на несколько абзацев назад, перечёл заново тот, с которого начиналась раскрытая страница… И его словно ударили под дых…
«…Я нарцисс Саронский, лилия долин… Лилия долин!.. Лилия!..»
Так вот что заставило ёкнуть сердце его! Это слово, странно созвучное имени той, от которой он улепётывал сейчас без оглядки… Лилия… Лиличка… Она никак не хотела отпускать Полезаева от себя. Она догнала его и здесь, в этом душном, трясущемся автобусе, с каждой минутой всё дальше уносящем Сергея Тимофеевича от пансионата с таким красивым и вполне безобидным, казалось бы, названием «Чайка», что стало для него роковым и навсегда ненавистным.
– Лилия долин… Чёрт бы их побрал, все эти лилии!.. – воскликнул в сердцах Полезаев, не замечая, что выражается вслух.
– Что вы сказали? – удивлённо вскинула старушка маленькие, блёклые, словно увядшие незабудки, глаза, карикатурно искажённые толстенными стёклами её мощных окуляров.
– Я?.. – растерялся Сергей Тимофеевич. – С чего это вы взяли? Я ничего не говорил. Вам, наверное, показалось.
– Ну я, кажется, ещё не настолько глуха, – усмехнулась старушка. – А впрочем, как изволите.
– Извините, – буркнул Полезаев. – Похоже, я и в самом деле… Извините… А что это у вас за книга? Никогда не читал ничего подобного.
– Жаль, молодой человек. Книга эта особенная. И прочесть её должен каждый. Точнее, не должен, а обязан. Хотя бы раз в жизни.
– Вот даже как?
– Именно так. Я, например, её читаю всегда. И вам советую.
– Всегда одну и ту же книгу? Хм… И не надоедает?
– Что вы! Разве она может надоесть?
– Но как же она всё-таки называется, эта чудесная, никогда не надоедающая книга?
– Библия. А вы разве не слышали о такой?
– Подождите, – растерялся Сергей Тимофеевич. – Про Библию я слыхал. Я же не последний невежа, в конце-то концов. Пытался читать даже. Но… Там ведь ничего подобного нет. Вот этого, что у вас тут… Яблони, ланиты под кудрями… И всё такое… Лилии долин… И эти, как их?.. Сосцы, понимаешь ли… Не было в Библии ничего такого.
– Вы, похоже, не там читали, – старушка снисходительно улыбнулась и захлопнула книгу. Как отчётливо значилось на обложке, она и впрямь называлась Библией. – Извините, молодой человек, мне скоро выходить.
– Да и мне тоже, – спохватился Полезаев. – Подождите! Я так ничего и не понял.
– А тут и понимать нечего. Это Песнь песней Соломона – одна из книг Ветхого Завета. Можно сказать, поэма о любви.
– Так это Ветхий? Теперь понятно. Я-то другой пытался читать – Новый. А этот не доводилось.
– Ну так возьмите и прочтите… А мне пора, молодой человек.
И с таковыми словами старушка вдруг подала книгу собеседнику. Полезаев осторожно принял её, крайне изумлённый и огорошенный.
– Это… мне?..
– Да, вам. Берите, берите. При случае вернёте.
– Но как же я…
Тут автобус подкатил к остановке. Старушка поправила низко сползшие очки, махнула на прощанье рукою и, как-то неожиданно легко и ловко для её преклонных лет, выскочила в дверь.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?