Текст книги "Степная сага. Повести, рассказы, очерки"
![](/books_files/covers/thumbs_240/stepnaya-saga-povesti-rasskazy-ocherki-283621.jpg)
Автор книги: Валерий Латынин
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)
– С тово и неприкаянный, што душа болит от несправедливости и волчьих законов новых хозяев жизни. Мы ж ево не волчонком растили, а штоб про людей думал, по совести поступал.
– А другие – нешто волчатами?
– Кто как! У каво хватило ума детей не упустить, у каво и нет. Доброму-то учить надо. А зло само, как сорняки, подымитса.
– Яша, ты думаешь, их в ловушку заманывают?
– Не знаю я, Ксюша. Голова совсем дурная стала. Раньше такими цифрами ворочал, песен и стишков уйму помнил, хитрости разные разгадывал. А теперь все кругом идет. Мысли сбиваютса, путаютса. Токо я не забыл, как нас под Харьковом в котел заманули. Без артиллерии, без запаса патронов, без тылов. Вроде бы дали немцы слабину на нашем фронте, пока им под Москвой войска Жукова бока мяли. Тимошенко с Хрущевым тоже отличитса перед Ставкой захотели, погнали нас в контрнаступление. Образовался выступ, или мешок, на много километров. При первой же возможности фрицы и завязали его намертво… Малыми усилиями большие победы не даютса. Потому неспокойно мне.
Ты вот что, Ксюша, отбей Валентину телеграмму, что хвораю я дюже, можем и не увидитса, если вскорости не приедет. Фельшаром заверь. Может, и доведетса еще на этом свете нам встренутса? Совсем штой-то мне похужело. Знобит. Колючки по всему телу, особливо в ногах.
– Переволновался ты. Меня тоже со стороны в сторону хиляет. Наверно, давление прыгнуло? Давай я тебя чаем с малиной напою и прилягу, перемогусь трошки. Нельзя мне хворать, никак нельзя.
Оксана Семёновна сходила на кухню, принесла кружку с чаем и, поя мужа, увеличила громкость радиоприемника. Оба прислушались к новостям.
Диктор взволнованно оповещал, что тысячи сторонников Руцкого и Верховного Совета предприняли вооруженную попытку захвата Останкинского телецентра… Радиостанция «Маяк» вынужденно прерывает свои передачи.
– Господи, спаси и помилуй! – зашептала Оксана Семёновна, крестясь на латунную икону. – Отведи смерть от раба Твоего Валентина, сохрани его для нашей немочи!
Глава 2
Генерал Статейнов был не из обоймы ярых служак, не типичный образец ходульной выправки и лихой готовности то и дело вскидывать руку под козырек перед начальством или, для важности, без особой нужды отчитывать подчиненных, чтоб служба медом не казалась. Его округлое моложавое лицо, без резких морщин, и грустные серые глаза выдавали добрую и думающую натуру, а совершенно седой, аккуратный ежик густых волос подчеркивал породистую интеллигентность. Редкий типаж в Российской армии конца двадцатого века. На фоне массы армейских и милицейских «бульдогов» Ельцина он явно выглядел белой вороной. «Ему бы – в дореволюционные времена или в фильмы о закате русской элиты», – первое, что пришло на ум полковнику Середину, пока он шел по просторному кабинету к столу начальника.
Увидев вошедшего, генерал поднялся с кресла и вышел из-за письменного стола навстречу. Был он среднего роста, немного полноват для своих сорока восьми лет, несуетлив в движениях. Первым протянул руку для приветствия и некрепко пожал ладонь полковника, словно боялся ненароком причинить ему боль. Произнес с едва заметной грустной улыбкой:
– Ну, здравствуй, путчист! Жив, здоров?
– Здравствуй, Георгий Иванович! Как видишь, цел, условно здоров, если не считать нервных потрясений, – с горькой усмешкой, спрятанной под копнистыми усами, ответил Середин и тут же добавил: – Бог не без милости, а казак не без удачи!
– Не знаю, как смотреть на твою «удачу». Слышал уже, наверное, про приказ об увольнении всех офицеров, принимавших участие в защите Верховного Совета? Присаживайся, поговорим. – Генерал указал на стул с противоположной стороны стола для совещаний. Взял пепельницу и пачку сигарет со своего рабочего стола, заваленного рукописями, журнальными верстками и корректурами. – Кури.
– Да я уже два года как завязал с этой зависимостью. Решил, что лучше рюмку плеснуть на колосники, чем травить организм никотином. На сосуды отрицательно действует, на бронхи и легкие, отплевываться по утрам от мокроты надоело.
– Это верно, – согласился генерал и щелкнул зажигалкой, прикуривая сигарету. – А я вот никак не брошу. Слаб человек…
Несколько секунд он молча затягивался едким дымом и, чуть прищурив глаза, будто доктор, внимательным взглядом ощупывал собеседника. Убедившись, что видимых изменений во внешнем облике полковника нет, проговорил:
– То, что ты не попал под разрывы танковых снарядов и под омоновскую рихтовку, это, конечно, удача. Говорят, порезвились они в Белом доме и вокруг него?
– Всяко было, – щеку полковника искривила горькая гримаса. – Победителей не судят… Если б не альфовцы и дзержинцы, пришлось бы еще хуже… Рано или поздно воздастся ельцинским «героям» полной мерой за кровь мужиков-правдолюбов, молодых парней и девчонок, пришедших защищать не Хасбулатова с Руцким, а закон и конституцию, и убитых за это… Да что говорить? Ты же сам все понимаешь… Небось смотрел прямые репортажи штатовских телеканалов с крыши американского посольства и про бейтаровских штурмовиков слышал?
Полковник явно заводился. И, чтобы унять поднимавшуюся в душе ярость, умолк, глядя куда-то сквозь генерала. Темноволосый, с тонким прямым носом, смуглый от природы, резкий в движениях и словах, Середин был больше похож на кавказца, чем на русского, и напоминал в этот момент нахохлившегося беркута, сидящего на скале.
– Наверное, не все так однозначно? – нарушил молчание генерал. – Не обошлось, конечно, без влияния пятой колонны, но провокаторов и придурков в России и без них хватает… Ты разве не видел в Верховном Совете истеричных типов под красными знаменами или баркашовской свастикой?
– На митингах видел, на баррикадах не встречал. Орать в толпе – одно, а жизнью жертвовать – совсем другое.
– Зато телевидение ежедневно крупным планом показывало орущих: «Вся власть Советам!», «Долой жидов и банду Ельцина!»… Портреты Сталина таскали, как иконы. А штурмовать мэрию и «Останкино» разве не параноики придумали?
– Нет, – мрачно ответил полковник, – не параноики. Это только преподносится так для обывателей, слепо верящих телевидению и газетам. На самом же деле четко сработала система агентов-провокаторов из спецслужб, думаю, не только наших. Особенно кадры Савостенко постарались. Да какой только швали не было в их рядах!..
Генерал улыбнулся и не без иронии предложил:
– Тогда добавь в этот список и ЦРУ с МОССАДом…
– И они поработали, вне всякого сомнения, – серьезно ответил Середин. – Иностранцев из журналистской братии и прочих соглядатаев немало крутилось в Верховном Совете. Но они были как бы за кадром, а савостенковцы до введения в Москве чрезвычайного положения третьего октября, то есть до команды на отстрел депутатов и их сторонников, совершенно открыто расхаживали с мобильными рациями по кабинетам, собирали и передавали оперативную информацию. Многие защитники Белого дома недоумевали от их откровенной наглости и беспомощности службы безопасности Верховного Совета. Сейчас я не уверен, беспомощность ли это…
Зазвонил один из телефонов. Статейнов прошел на свое рабочее место и накоротке переговорил с кем-то из авторов, потом нажал клавишу местной связи и попросил секретаршу:
– Наташа, не соединяй меня ни с кем, кроме арбатовцев. Говори, что уехал на совещание. У нас с Серединым серьезный разговор. Позаботься, чтоб не мешали.
Генерал вновь сел напротив сослуживца и предложил:
– Рассказывай дальше свою версию про агентов-провокаторов.
– Понимаешь… – полковник задумался на несколько мгновений, восстанавливая логическую цепь своих размышлений, потом, связав ее оборванные звонком концы, продолжил: – Много было странностей в Белом доме, которые я пока не могу объяснить. Вначале вроде бы большинству из нас все было ясно – Ельцин своим указом номер 1400 от двадцать первого сентября грубо нарушил Конституцию Российской Федерации, волюнтаристски взял на себя функции и депутатов, и избирателей, упразднив Верховный Совет. Это – незаконное действие, переворот в пользу одной из ветвей государственной власти. Так?
– Ну в общем так, – согласился генерал. – Я после выступления Ельцина с обращением к гражданам России со многими своими приятелями из Министерства обороны и Генштаба толковал. Почти все они считали действия президента неправомерными. Кто-то больше, кто-то меньше, но их голоса были не на стороне главнокомандующего. В стране явно запахло гражданским неповиновением.
– Вот-вот, – одобрительно подхватил мысль генерала Середин. – Это только пламенная русофобка Новоборская да подобные ей ядовитой слюной брызгали: «Горячо одобряем и поддерживаем решение президента… В случае конфронтации будем защищать президента с оружием в руках». Но большинство россиян почувствовали, что Ельцин, поправ основной закон страны, лишил полномочий не депутатов, а себя. С 21 сентября он утратил право выполнять обязанности президента. Я примерно так и сказал казакам на экстренном круге Московского землячества. Добавил еще, что дело совести каждого, какую сторону выбирать. Тут неволить нельзя, особенно когда пахнет кровью. Я лично загрузил свою машину медикаментами и еду в Верховный Совет. Представляешь, когда протолкался по московским уличным пробкам до зоопарка, то больше половины участников круга были уже возле Белого дома, записывались в добровольные дружины.
– Да уж видел! – улыбнулся Статейнов. – Все телевизионщики охотились за реликтовыми сидельцами. Особенно часто одного рыжебородого улыбчивого есаула с шашкой показывали. Не твой?
– Мой, конечно! – Впервые за время разговора около небольших, глубоко посаженных глаз полковника обозначились лучики доброй улыбки, сделавшие более радушным его тяжелый взгляд. – Митя Льдов из Подольска. Он казачьи караулы менял, вот и попадал частенько в объектив телекамер.
Вскоре улыбка истаяла на лице Середина, и оно вновь стало суровым, как и голос:
– Четвертого октября его одним из первых прошили очередью. Лихих казаков не только телевизионщики отыскивали, но и наводчики-операторы бронетранспортеров. Слава богу, жив остался…
Только я не об этом говорил, а о выборе казаков. Большинство пришли на Краснопресненскую набережную, чтобы стать живым щитом вокруг Верховного Совета. Поступили мы в распоряжение депутата-генерала Белова, он казачество курировал. Настроены были на деятельную помощь, а не митинговые страсти.
Собрал я и деловых казаков Москвы во главе с кошевым атаманом Кутиловым и его заместителем Шаровым. Никто не отказался помочь, кто деньгами, кто продуктами и лекарствами, кто съемом квартир с телефонами для связников, даже мебельными фургонами для оперативной перевозки отрядов в нужное время в нужные места.
Продукты и медикаменты пошли в дело быстро. А вот другими нашими возможностями никто из руководителей Верховного Совета не воспользовался. Даже телефоны не задействовали. Вплоть до отключения связи и света руководили из своих кабинетов, будто не ведали, что каждое их слово прослушивается, а действия упреждаются.
Конечно, заседания съезда народных депутатов, решение Конституционного суда, переговоры у патриарха были нужны, особенно на первом этапе. Но вскоре они переросли в бесполезное сотрясание воздуха. А указы Руцкого о снятии силовых министров и назначении на их должности виртуальных кандидатур как понимать? Как шаг отчаяния или полную потерю ощущения реальной обстановки?
Хотя вопрос был риторическим и впрямую генералу Статейнову не адресовался, он все же недоуменно пожал плечами и ответил такой же неопределенной фразой:
– Черт его знает…
– Вот и я не знаю однозначного ответа. – Середин, раздумывая, тихонько забарабанил пальцами правой руки по столу. – Отчаяние, бессилие или неспособность выйти из замкнутого круга?
Милицию, внутренние войска и ОМОН, по всему видно, прикормили заранее. Но и там не было слепого подчинения приказу, особенно среди дзержинцев. Многие из них смотрели на нас сочувственно, как на заложников ситуации, а не врагов.
Меня сопровождал до станции метро старший лейтенант из дивизии Дзержинского. Я показал ему журналистское удостоверение, и он повел в обход «чистилища». Его пытались остановить двое омоновцев: «Ты что, старлей, приказа не знаешь? Или служить не хочешь?» А он, представляешь, что ответил? Он сказал: «С такими, как вы, не хочу!» Нормальным человеком оказался. Жалею, что в той лихорадочной обстановке не записал его фамилию и подразделение. Запомнил только эти слова. Вроде бы молдавская фамилия была у парня.
Но если в дивизии внутренних войск были такие настроения, что говорить об армейских и флотских частях? Не втянись вожди Белого дома в штурмовую провокацию третьего октября, возможно, и иначе бы все повернулось?
– Да я и сам сочувствовал белодомовским сидельцам до этого дня, – продолжил разговор генерал. – До показа телевидением матерной истерии Макашова, призывавшего штурмовать «Останкино». Знаю, что и многие новоарбатские штабисты до последнего надеялись на нулевой вариант с перевыборами, на то, что армию не втянут в кровавую бойню. Не дождались. Повели провокаторы стенка на стенку.
– Ну что ты, Георгий Иванович? Бог с тобой! – Болезненная гримаса вновь искривила губы полковника. – Стенка на стенку – это честный кулачный бой наших предков, демонстрация молодеческой удали. Там все было без подвоха, и поэтому побеждали всегда более сильные и сплоченные.
А в данном случае продемонстрировано изощренное иезуитство – заманивание в силовой капкан. И воскресный день третьего октября выбран не случайно, а чтобы больше противников режима можно было собрать и без сожаления расправиться с ними. Для правящего клана протестующие – не люди, а грязь под ногами, мешающая двигаться к вожделенной цели. К тому же в воскресный день новостных выпусков в средствах массовой информации меньше. А чтобы заткнуть рот более-менее объективным телерадиокомпаниям и отключить им эфир, необходимо было обязательно пострелять в «Останкино». Ну а карманные «жульнаристы» скажут о «погромщиках», посягнувших на четвертую власть, все, что нужно. Тогда можно давить «гадину» беспощадно. Что и было сделано. Таков был сценарий кремлевских мудрецов на удушение оппозиционных настроений. А ты говоришь «стенка на стенку»!
Какое-то время оба помолчали, поскольку сказанное Серединым было вполне логичным объяснением драмы, разыгравшейся перед телецентром «Останкино». Потом полковник опять заговорил:
– Выманить защитников Верховного Совета из-за баррикад, чтобы взорвать сочувствие россиян, до той поры не удавалось. В команде президента придумали в качестве запала использовать патриотические объединения «Трудовая Россия» Ампилова и «Фронт национального спасения» Константинова. Там были собраны радикально настроенные сторонники народных депутатов, и среди них оказалось немало перманентных революционеров. Вот в эти организации и напичкали подсадных уток от Савостенко. Это они громче всех орали «На мэрию!», когда выяснилось на Октябрьской площади, что столичные власти не дали разрешения на проведение митинга. Они же готовили бутылки с зажигательной смесью и подогревали протестующих «бесстрашными» экстремистскими выходками на Крымском мосту и Смоленской площади.
Цепи защитников правопорядка, как и задумывалось по сценарию, дрогнули и разбежались, оцепление вокруг Дома Советов испарилось. И участников марша протеста понесло: «Вся власть Советам!», «Долой клику Ельцина!», «Руцкой – президент!», «Даешь “Останкино”!»… Как говорится, крышу сорвало.
Казаков с трудом удалось удержать возле Верховного Совета, чтобы остались на постах и не поддались общему порыву. Но честно скажу, что и меня охватила в тот момент какая-то безумная лихорадка решительных действий, подогреваемая ощущением энергичного прорыва духа из откупоренного сосуда. И только легкость преодоления милицейских заслонов и взятия мэрии не давала покоя.
Еще со скифских времен известен тактический прием «вентерь», названный так по одноименной рыболовной снасти. Рыба заходит туда через узкую конусную горловину, а обратно выйти не может. Скифы успешно использовали этот прием во время войны с персами. А потом и казаки веками заманивали в «вентерь» своих противников.
Вот и вспомнилось мне про эту хитрость третьего октября, втемяшилось в голову, как заноза. Вроде бы и радуюсь вместе со всеми первым победам, обнимаюсь, жадно ловлю новые сообщения о передвижениях повстанцев по Москве… и не верю в реальность достижений, жду подвоха.
А отцы-командиры, видимо, поверили. Поддались на провокацию, стали скандировать вместе со всеми: «На “Останкино”!», «На Кремль!»… Милицейскими пукалками размахивали с азартом хозяев ситуации. И нарвались по полной программе на боевой кулак…
Полковник внезапно смолк, то ли вспоминая подробности гнусной игры с оппозиционерами и жестокой расправы над ними, то ли подбирая слова, которые все труднее и труднее давались ему для описания нестандартной ситуации. Его колючие глаза со стальными бликами вновь были устремлены сквозь собеседника, сквозь стены кабинета на окровавленную площадь перед телецентром, в разбитое тысячами пуль и сотнями снарядов, горящее и стенающее здание Верховного Совета.
Генерал молча курил уже не первую сигарету, ждал, пока сослуживец справится с прихлынувшими чувствами. Он знал Середина с лейтенантской поры, когда впервые прочел в военной прессе его аналитические материалы, стихи и рассказы. Был инициатором его перевода в Москву. Знал казачий характер товарища, постоянное стремление к рискованному поиску истины там, где его не просили об этом, просто по велению души. Знал привычку впрямую говорить и писать о том, что думает. С таким прямодушием он не мог рано или поздно не попасть в какой-нибудь неприятный переплет. В девяносто первом году чудом не оказался среди участников путча, поскольку незадолго до этих событий рассматривался на должность референта министра обороны. Но, как говорится, Господь отвел. Стал одним из инициаторов по созданию в Москве казачьего землячества, а потом и общероссийской казачьей общественной организации. Нажил по этому случаю кучи неприятностей на службе и в семье, потому что вынужден был жертвовать тем и другим во имя становления Союза казаков. Конечно же ему обязательно нужно было противостоять молдавским и румынским националистам в Приднестровье во время проведения там спецоперации «Троянский конь», а теперь вот еще засунуть голову в белодомовскую мышеловку.
Статейнова подмывало озвучить свои мысли, но он не успел сделать этого, Середин заговорил снова, отрывисто, будто подталкивал слова пинками:
– Понимаешь, это была не спецоперация по силовому навязыванию президентского правления. Это был российский холокост… садистское истребление законопослушных людей…
– Гражданская война во все времена и во всех странах была немилосердной к участникам с той и другой стороны, – заметил генерал.
– Не-ет, ты послушай. – Середин уже не мог остановиться. – Это были не просто наши противники, такие же русские солдаты и офицеры. Это были сатанисты, поправшие в себе все русское, православное. Они первым делом расстреляли крест и икону на площади перед Верховным Советом. А потом начали косить из всех стволов еще не успевших проснуться людей – мужчин, женщин, стариков, детей… Всех, кто попадал в прицел, будь он с оружием или без него, для убийц это не имело никакого значения. Всех… всех… всех, под корень, чтобы даже духа сопротивления не оставалось…
– Валентин, ну вы бы на их месте, наверное, так же… – попытался возразить Статейнов.
Но полковник, не дослушав его, ожесточенно процедил сквозь зубы:
– Не могу я представить себя на их месте. Не могу… Стрелять в безоружных женщин и детей… Достреливать раненых… Истязать и убивать пленных… Не могу. Не по-русски это. Не в наших традициях. Только манкурты с выхолощенными душами так поступать могут.
Он вдруг наклонился над столом ближе к генералу, словно собирался сказать что-то важное, из ряда вон выходящее, только что открывшееся его сознанию:
– Ты представляешь, что на самом деле творили ельцинские трубадуры после разрушения СССР под усыпляющую болтовню об общечеловеческих и демократических ценностях? Они изымали души у русских людей. У парней из крестьянских и рабочих семей, их-то отпрыски в армии и милиции не служат. Они отравляли сознание молодых людей враньем о свободе личности, преимуществах рыночной экономики над плановой, собственнических интересов над общественными, прав над обязанностями. Они внушали, что самое важное – быть сильным, богатым, успешным. Кто не попал в эту категорию – примитивный отстой. Они делали из солдат России роботов для охраны новых хозяев жизни и уничтожения своих же соплеменников, но не продавших душу за красивые посулы… Я, кажется, начинаю понимать апокалипсическое число зверя 666 из послания Иоанна Богослова – конец света наступит, когда две трети населения Земли превратятся из людей в биологических роботов. Понимаешь?
– Ну, ты, казак, уже куда-то шибко далеко ускакал. Я бы сказал, не в ту степь, – как-то неуверенно произнес Статейнов. – Пожалуй, без ста грамм никак не догнать твоих мыслей.
– Я же серьезно говорю, как старому другу и соратнику.
– И я – серьезно. Рабочий день закончился. – Генерал встал и жестом пригласил собеседника подняться. – А мы с тобой еще не добрались до главного вопроса нашей встречи. Пуд соли наверняка съели за время совместной службы, нужно бы и запить ее чем-нибудь приятным для души и тела.
Он потянул на себя одну из секций книжной стенки и открыл вход в комнату отдыха.
– Проходи. Садись в кресло. Точнее, присаживайся. Садиться не желаю никому из знакомых, особенно другу. Хотя никто в наше время ни от чего не застрахован. Сидели Язов с Крючковым. Сегодня Руцкой, Макашов и Ачалов на нарах парятся. Так что не будем беду накликать. Лучше выпьем коньячку за здоровье и нашу былую совместную службу.
– Намек понял, – без эмоций отчеканил полковник. Он не спешил сесть в потертое кресло с зеленой обивкой, стоявшее возле овального столика, повидавшего немало известных военных писателей и журналистов. Слегка разминал ноги после долгого сидения, приподнимаясь на носках ботинок, и наблюдал, как Статейнов достает из холодильника фрукты, тарелку с нарезанной колбасой и сыром, початую бутылку дагестанского коньяку «Лезгинка», разливает его в хрустальные рюмки.
– Ну, шоб наша доля нас не цуралась! – несколько с наигранной веселостью предложил генерал.
– Шоб кращще в свити жилося! – на такой же бодрой ноте подхватил полковник.
Они чокнулись, продолжая стоять возле столика. Выпили несколькими глотками пахучий коричневатый напиток. Немного подождали, пока он распустит благостный бутон в груди. Потом Статейнов разрезал яблоко и протянул половинку Середину.
– «И хлеба горбушку – и ту пополам», – иронически процитировал полковник.
– Валентин, надеюсь, что без обиды? – напрямую спросил генерал, глядя в глаза сослуживцу. – Я ведь пытался удержать тебя от твоего казакования с депутатами. Предлагал должность своего заместителя. Но ты сделал иной выбор.
– Я тоже надеюсь, что ты не думаешь, что я сделал выбор ради предложения Бабурина, прозвучавшего на съезде, – повысить всех офицеров, вставших на защиту закона и Конституции, в звании на одну ступень?
– Нет, конечно. – Генерал снова наполнил рюмки. – Но признайся честно, не жалеешь сейчас, что отказался от моего предложения?
Полковник на несколько мгновений задумался. Потом, найдя нужный аргумент, тоже посмотрел в глаза друга и задал встречный вопрос:
– И ты скажи откровенно: продолжал бы уважать меня сейчас, угощать коньяком, если бы знал, что ради личного благополучия я предал людей, веривших мне и пошедших за мной на опасное противостояние ельцинскому режиму?
Генерал, ничего не ответив, поднял рюмку и кивнул Середину, давая понять, за кого и за что он пьет.
Минуты две они молча закусывали. Затем Статейнов, как бы размышляя вслух, проговорил:
– Наверное, самое лучшее сейчас, чтобы не подставлять тебя под горячую руку министерских службистов, вывести за штат, а через несколько месяцев, когда буря поутихнет, уволить по организационно-штатным мероприятиям. Слава богу, планку выслуги лет сейчас понизили и военную пенсию ты заработал. Больше ничего разумного по твоему поводу в голову не приходит. Сам-то что думаешь?
– Думаю, что ты был и остаешься верным другом… Тебе Господь доверил решать мою судьбу. Вначале поднять на самый верх военной журналистики, забрав в Москву из дальнего сибирского гарнизона. А теперь вот и прикрывать мое вынужденное отступление с завоеванных позиций…
Полковник хотел сказать еще что-то о своей искренней благодарности товарищу по службе, но тот как-то грустно улыбнулся и оборвал его:
– Не суесловь! Сам же мне говорил пословицу восточных мудрецов: «Имеющий в кармане мускус не распространяется об этом. Запах мускусного ореха говорит сам за себя». Так?
– Все верно запомнил.
– Вот и давай выпьем за нашу дружбу и совместную службу. И дай Бог не пойти ко дну в штормовой России!
Глава 3
Нет на свете ничего отрадней, чем возвращение в родительский дом, когда тебя ждут там с неизбывной любовью самые родные люди. Из любого края земли. В любое время года. На любом транспорте. На самолете – сквозь молочную пену облаков. На поезде – мимо чужих и оттого не притягательных для души городов и сел. На машине – по асфальту знакомого с детства шоссе, по буеракам и колдобинам сельского проселка. Даже пешком – в сгущающихся сумерках, ориентируясь по звездам, мерцающим над отчей крышей, по запахам родной земли, по светлячкам деревенских огней, по заливистому лаю соседских собак. Невозможно остановиться на этом пути – ноги сами ведут к заветному дому, а сердце мечется в груди, как заполошная собачонка, почуявшая хозяина.
Валентин Середин опоздал на последний паром из райцентра и вынужден был добираться пешком от остановки автобуса возле консервного завода до плотины шлюзов напротив родной станицы. Километра три-четыре. Дорога хоть и была посыпана песком и гравием, но давно не ровнялась, раскисла от частых осенних дождей. Идти по ней в темноте было непросто. Хорошо, что догадался сапоги надеть, а не туфли. Было бы совсем худо. И все же вовсе не досада вела московского гостя по заезженной и разбитой дороге, а трепетное ожидание близкой встречи. Душу переполняли радость от узнавания знакомых с детства мест, беспокойство за постаревших и больных родителей и в то же время – какая-то интуитивная надежда, что его приезд взбодрит стариков, поможет встать на ноги и они еще споют вместе любимую семейную песню «Вот кто-то с горочки спустился». Полковник даже явно представил, как сидит между отцом и матерью на лавке, обнимая их за плечи, и они в три голоса выводят:
Вот кто-то с горочки спустился.
Наверно, милый мой идет.
На нем защитна гимнастерка,
Она с ума меня сведет…
Мысли о стариках разлили в душе щемящую нежность, она стремительно разрасталась в груди, ширилась и, не помещаясь в ней, давила на горло тяжелым комом, пощипывала глаза подступившими слезами.
Вдоль дороги шушукались о чем-то своем, будто старушки на скамейках, ветви прибрежных верб и тополей с еще не облетевшей листвой. Возились в кустах, то ли устраиваясь на ночлег, то ли выйдя на промысел, невидимые зверушки или птицы. С каждым шагом нарастал шум падающей с плотины воды. А когда путник дошел до бледных каменных крестов немецким военнопленным, строившим гидроузел, навстречу ему метнулся знобкий речной ветерок, проводя по лицу своими влажными и холодными щупальцами, будто невидимый страж реки пытался на ощупь определить, кто такой пожаловал на берег Дона.
– Да свой я, тутошний, – остановился Валентин перед шлюзовой камерой. – Здорово живешь, батька Дон! Прибыл на побывку.
– Что надо? – строго окликнул с плотины незнакомый охранник.
– Перейти на другую сторону к родителям в гости, – ответил Валентин.
– Чей будешь?
– Середин.
– Что-то не помню таких. На каком краю живут?
– На выезде в Бугры, рядом с Григорьевыми. Таких знаете?
– Кто ж Григорьевых не знает? Сашка и его жинка – известные люди в станице. Кажись, и твоего батю вспомнил, в конторе раньше работал, – уже без настороженности проговорил охранник. – Опоздал на паром, что ли, пешедрала топал от консервного?
– Опоздал, – подтвердил гость.
– Проходи тогда, земляк. Звать-то как?
– Валентином.
– Как сойдешь, Валентин, на той стороне, иди в станицу берегом, по песку. Так грязи меньше намотаешь на сапоги. А потом – не по Рыбацкой, а мимо клуба. Там асфальт положили до мастерских. Ну а до дома своего по переулку, как получится. Колеи там такие, что утопнуть можно.
– Спасибо за совет, – поблагодарил Середин заботливого земляка, мысленно представив расхлябанные машинами и тракторами колеи на родительской улице, кое-где засыпанные песком и жужелкой. А местами только возле заборов пробраться можно по выдавленным и заветренным грыжам чернозема. «А ведь бегал когда-то и в клуб, и на свидания по этой квашне», – с невольной улыбкой подумал Валентин. А вслух проговорил: – Доберусь как-нибудь. Дома и кочки родные помогут. Вы привет Петру Столярову от меня передайте. Он мой одноклассник, вроде бы тоже на шлюзах работает.
– Тут работает, – подтвердил охранник. – Утром порадую его.
– Пускай в гости заходит. Я дней на десять, а может, и больше. Родители хворают, надо помочь.
– Это да, в старости без догляда худо, – согласился постовой. – Да ты ступай домой, а то протянет тебя наш сиверко и сам сляжешь.
– Ну, бывайте здоровы! – помахал ладонью правой руки Валентин. – Свою фамилию назовите. Может быть, мы знали друг друга раньше?
– Семёнов я, Андрей Васильевич, но не местный уроженец. В примаках живу лет двадцать. Поэтому, скорей всего, не знались мы.
– Ну, вот теперь будем знакомы. Надеюсь, еще увидимся, – кивнул Середин и, повернувшись, пошел по гулким металлическим мосткам к противоположному берегу.
Шумел рукотворный водопад. Остро пахло водорослями, илом, стылым металлом, мазутом и еще какими-то неведомыми в его детстве запахами, потому что тогда шлюзы только строились и Дон не был перегорожен плотиной. На подходе к станице посторонние запахи пропали. Воздух наполнился привычными и от того приятными настоями полыни, увядающей листвы и травы, еще не слежавшегося лугового сена, угольным дымком из печных труб, аммиачными испарениями скотных дворов, гашеной известью от подбеленных садовых деревьев и уже не пьянящим, как летом, едва уловимым ароматом настурций, петуний и бархатцев, доцветающих в станичных палисадниках.
Кое-где на столбах горели электрические фонари, накрывая бледно-желтыми шапками света роскошные цветники возле домов.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?