Текст книги "Мокрая вода"
![](/books_files/covers/thumbs_240/mokraya-voda-127814.jpg)
Автор книги: Валерий Петков
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Валерий Петков
Мокрая вода
Поэма
Зной царит над миром, плавит ослепительное золото песков. Солнце – капля бараньего жира на бледно-голубой, выгоревшей тряпице неба. Барханы пологими горбами верблюжьего каравана заполнили видимое глазу пространство. Только горячий ветер обдувает верхушки, шевелит звонкие песчинки. Там, в барханах, невидимые кочевники развели огонь, спрятались от палящих лучей солнца-убийцы и зыбкого сумасшествия песка, обжигающего гортань. Курится очаг сизым удушливым дымом кизяка, варится немудрёная еда, кипятится густой чай.
Пересохшие русла рек, от которых сохранились лишь названия, не омываемые водой. Гладкие, голые, возникшие из-под песка каменные причудливые глыбы, ваяемые ветром, природой и временем от зарождения жизни на Земле.
Караван призраком зыбкой удачи, медленно проплыл в густом сиропе раскалённого песка. Помаячил нереальной правдоподобностью.
У горизонта нарастает громкий ропот. Будоражит тревожной вибрацией, сеет неизъяснимую тревогу. Запредельное электричество невыносимой жары.
Крепнет, приближается, сквозь мятущееся марево миражей, манит дивными картинами тенистых оазисов, колодцев с чудесной водой. Властно берёт в плен воображение, словно пытается убедить, что пустыня – это не пустота. Парализует волю, подчиняет взглядом ненасытного удава остолбеневшую в ужасе тварь.
В этой тоскливой, смертельной пустоте сердце открыто для разговора с Богом. Только не ожесточай сердце пустыми мыслями, гордыней, а иди через пустыню жизни своей дорогой. Ибо Бог всегда с тобой, во все дни, а искушение испепеляет страшнее любого зноя.
Над финиковыми пальмами пышного оазиса возвышается огромный каменный дворец, красивый, как затейливый тюрбан. Зыбкие волны зноя искажают его, делают призрачным, лишают реальных контуров.
Жар настойчиво крадётся через створы узких, высоких окон-бойниц. Причудливые витражи, сверкающие яркими цветами нездешней природы, где есть деревья, тень и сочные луга, где поют весёлые песни птицы на зелёных ветках и бродят ленивые, сытые стада, а солнце лишь вскользь касается этого благоденствия ласковыми, добрыми лучами.
Жар прикасается к прохладе мраморного великолепия внутри дворца. Стынет, растворяется, исчезает, как след дыхания на холодном зеркале.
Толстые стены, глубокие ниши, длинные переходы. Шёлковые ковры, искусной работы. Затейливые, радующие глаз, кропотливо вывязанные ловкими руками арабских девственниц узелки – по числу звёзд на небе.
Сверкающие серебристые струи драгоценной влаги блестят, искрятся. Рассыпается зёрнышками в фонтане желанная прохлада. Родник вырывается на волю, стекает по стенкам и замирает в неглубоком бассейне.
Они совсем рядом, в пустыне – земной рай и ад земной.
Шёлковые подушки ласкают прикосновением.
Хозяин дворца смежил веки.
Властное, слегка вытянутое, худощавое лицо человека, привыкшего повелевать многими. Даже сейчас неулыбчивое, тонкие губы сжаты плотно.
Орлиный нос, седеющие виски, окладистая «серебристая» борода.
Сильные руки, загорелые, мускулистые.
Ветер принёс издалека блеяние овец и коз, рёв быков, верблюжий пронзительный рык, ослиное заикание, гортанные крики пастухов, собачий лай. Владыка уловил едва ощутимое содрогание земли от многих тысяч копыт, тёплый запах скота и навоза, зримо представил, это безбрежное, колышущееся море голов в плотной серой пелене пыли до небес.
Жёлтая жижа водопоя на краю оазиса. Бока распирает дыхание, обожжённое зноем. Причмокивание, громкое сопение. Шумно расширяя ноздри, втягивает скотина тёплую, спасительную влагу. Копыта, впечатанные в грязь россыпью жёлтых монет, свидетельствую о богатстве, главном здесь, – обильных стадах.
Пастухи – почерневшие от солнца, ставшие частью этого стада, этой пустыни, этой мерцающей речушки. Отвыкшие от людей и забывшие других людей, кроме пастухов. Знающие всё про скот, солнце, пустыню, не доверяющие никому, а лишь приметам и чутью, тонкому, звериному.
Вяло и сонно тянется день. Текут песчинки, шуршат, ускоряют бег, торопясь к подножиям барханов, доводя неподготовленного до безумия вкрадчивым звоном.
Горячий сирокко вновь вознесёт их к вершинам. Вечное движение зыбких, бесконечных, уныло-однообразных песчинок и дней.
Пастухи зорко наблюдают за скотом, сощурив глаза, прикрыв рты платками. Пока смерть, словно быстрая ящерица, не выхватит, свою добычу и не унесёт кого-то из них в огромную нору.
Море животных тел всколыхнётся, захрипит в испуге, откатится, и оставит чёрную корявую головешку никчёмного теперь тела.
Бесцветное небо в тусклых открытых глазах и песок на всём: продолжает бесконечную работу, заносит прахом тропы, поглощает безразлично всё, что попадается на его пути.
Разверзнутся врата Долины вечной тени, чтобы прошёл грешник, уподобившийся животному при жизни, нестерпимые семь кругов огня и льда, в тьме кромешной и хаосе, чтобы очистился от злобы, нечистых помыслов и дел. И откроется путь в рай, к полноводной реке, и древу жизни, гармонии с миром и философскому единению души и разума.
Пастухи, челядь. Он не ведает им числа. Сколько песчинок в бархане? А в пустыне, которая раскинулась между морем и далёким океаном? Кто скажет!
Морды, шеи, рога, бороды, уши, хвосты, копыта. Бурые, рыжие, чёрные. Настороженные взгляды безумных овечьих глаз, плутоватых козьих, бычьих навыкате – цвета ночного неба и спелых терновых ягод; а надо всем – неторопливо, по-царски величественно, враскачку – верблюды – истинные дети безбрежных просторов, песчаной, ненадёжной зыби, живой, как ртуть в своём вечном движении.
Время отгона на пастбища, бессонница окота, бдение и защита от набегов волков, шакалов, а то и львов. От лукавых людей, стерегущих лёгкое забытьё пастухов, чтобы ловко выкрасть глупую скотину. Смертельно опасная затея, но это их жизнь. Как нет собак без блох, так и нет скота без хищников. И как нет равновесия между добром на одной чаше и злом на другой, а есть лишь сиюминутное ощущение равенства и гармонии.
Пастухи.
Череда дней – их круг. Он перемалывает, как равнодушный жёрнов, их жизни. Не ропщут пастухи, и не бередит воспалённую солнцем голову вопрос:
– Зачем я стою в этой пыли, у края необъятной пустыни и волнующейся стихии скота, рождённого для заклания? И зачем пришёл я в эту жизнь? Быть чьим-то – скотом, которого гонят кому-то на потребу?
– Ибо они – тоже стадо. И у стада один общий путь, – подумал он. – Так надлежит. Он им пастух и хозяин, и царь, и бог – на земле, пока они живы.
Но и над ним есть Пастух – Ягве.
Он поручил часть своих стад ему – надзирать и неустанно благодарить за это.
– Я – достойный избранник, – подумал седобородый. – Много домов у меня, и жён, и сыновей числом – семь, и дочерей числом – три, и ловкой прислуги, и пастухов – умелых, и стад – несчётно – тысячи тысяч. Ибо – праведен я, безгрешен, беззлобен и справедлив – сын Зераха, одного из сынов Исава, пятый потомок Авраама, царь – Едемский, рождённый в земле – Уц, той, что по соседству с землёй Мадиамской:
– За праведность – награда, не за преуспеяние; и я – не устаю восхвалять Ягве за этот щедрый дар, а он прибавляет мне много к моему многому, и множится радость моя и чад моих и домочадцев. И радости той – многажды много, и это продлевает дни мои и делает их желанными на восьмом десятке лет. И воссылаю я ему – хвалу, и мысленно и вслух, – славословлю и ныне и впредь: слава тебе, – Ягве!
Он поправил одежды, прикрыл глаза, задремал…
– Двинулись! – громко сказал Боб. – Включай водомёты, шевели копытом!
Василич вскинулся, с трудом разлепил глаза. Подумал заторможено:
– Копытом… копытом… Когда кони сыты – они бьют копытом. Сколько мы простояли в пробке? Ого! Почти сорок минут. Заснул на заднем сидении. Положил голову на согнутые руки, на спинку спереди оперся и сомлел.
На Новорижском ремонтировали сразу три моста, и «затыка» была – могучая! Как всегда, нашлись нетерпеливые – пытаются прорваться по колдобинам обочин. Пылят, клаксонят, ругаются. Скопище машин «распухает» возле узкой горловины разъезда. Ширится, как вода у плотины, нарастает, злит, потому что кажется – конца этому не будет!
Окна – настежь. Август, жара, пятница, всеобщая «эвакуация» горожан на природу. Крики, мат, музыка. Нагловатое стадо людское, зловонно урчащее машинами, настойчивое в неуёмном стремлении обставить обойти, во чтобы то, ни стало.
Злые, усталые, агрессивные, как нуклиды.
Пять часов пополудни. Во рту пересохло, в висках тупая, ноющая боль. Тяжек сон в это время. И вреден.
Боб прикрыл глаза…
Притягивал, интриговал властный облик хозяина дворца. Звенел музыкой воды фонтан. Чудился топот огромного стада. Перехватывало дыхание от пыльного затмения до небес, и обжигал гортань жар раскалённого марева.
Зыбкий, на краю ветхозаветной пустыни иудейской.
* * *
Боб загляделся на дорогу, на промельк пейзажа за окном, включился в ритм:
– Великий «лекарь» – дорога, – подумал, успокаиваясь.
За Волоколамском ушли вправо, и безумство автомобильного «дерби» осталось позади. Можно было наслаждаться спокойной ездой, жадно ловить дуновение прохлады, остывать и высыхать. Вот уж и мост проскочили.
Остановились у овражка, набрали в кулер воды из чистого холодного источника.
Московская область закончилась, словно кто-то черту провёл, и асфальт резко сменился, лунным ландшафтом бездорожья.
Тверская область обозначилась без указателя. Деревенька, прилёгшая умирать. Дома – пустые, без оконных рам, сараи с переломанными хребтами.
Два-три новых дома горожан смотрелись ярко напомаженными губами на провале старческого рта.
Поелозили днищем машины по ямистой лесной дороге, скрылись в высокой прибрежной траве. Вскоре пришлось выйти и остаток пути проделать пешком, чтобы не угробить машину на железобетонных кулаках глубокой колеи.
* * *
Небольшая задумчивая речушка Шоня. Тихая, и хочется назвать её – Соня. Почти на границе Московской и Тверской областей. Далековато, но приехали в надежде отдохнуть от шума цивилизации.
Выгрузили пакеты, сумки. Принялись палатки ставить.
Но первым делом к реке спустились, умылись не спеша – соскучились.
Звук стелется к земле, поздний вечер. На противоположном берегу – настоящая дискотека: визг и песни, но далеко, как будто радио приглушили. Поэтому не раздражает.
Наскоро расположились, выпили водки – «за открытие сезона».
Водка прохладная, из синего дорожного холодильника. Квас тёплый: бутылки большие, куда их засунуть? Сразу погрузили в реку – остудить.
Закусили бутербродами, мясо оставили на субботу. А с утра воскресенья – позавтракать, свернуться и к середине дня уехать, надеясь не попасть в пробку на обратном пути.
Идея была Михалыча – собрать всю компанию. На тёмно-зелёной «Шкоде» он и Василич, на серебристой «Мазде» – Геныч и Боб.
Кроме Геныча – все люди костровые, опытные туристы, походили, посплавлялись. Бивак разбили быстро, сноровисто. Тент по центру большой натянули между соснами – для общего сбора, лесная кают-компания.
На место это Боб с Михалычем ездят регулярно, а то и дважды за сезон, уже лет пять. Ждут хорошей погоды и едут. Остальная компания формируется явочным порядком – кто будет на момент отъезда, тот и участвует.
* * *
Михалыч и Геныч забрались в палатки. Из темноты временами долетают обрывки слов, бормотание, вскрики, похрапывание. У костра Василич и Борис. Он же – Боб. Удобные складные стулья. По навесу, раскинувшему между соснами на верёвках большое, наискосок, крыло, шуршат, скользя, сосновые иголки. Изредка мягко шлёпнется шишка, словно спелый плод в подставленный подол.
Лес – светлый, прозрачный. Духовитый настой от дневной жары держится долго.
Костер скорее тлеет, чем греет. Ночь тёплая, поэтому просто приятно смотреть на ленивые язычки пламени. Они словно собака – коротко лизнёт себя, глаза прикроет, придрёмывая, вскинется неожиданно, надеясь, что ей перепадёт что-нибудь со стола, и опять засыпает, свернувшись у ног, добавляет уюта.
Берег густо зарос высокой травой.
Лунная дорожка искрится на воде, переливается – только так заметно, что река движется. Плавно, бесшумно, лишь изредка всплеснёт рыбная молодь, метнувшись блестящим веером на мелководье от ненасытной щуки.
Из зарослей крапивы послышались возня, сопение. Василич глянул в ту сторону, подхватил толстую суковатую «кочергу».
– Ёжик, – сказал Боб. – Там старая газовая плита. Догнивает свой век. Ёжик с вечера внутрь заберётся и шуршит до утра. Может, запахи нравятся, а может, радуется, что спрятался за такой бронёй. Там крапива, её не только люди остерегаются. Нечисти она тоже не по нутру. Такое вот растение себялюбивое – всеобщий враг.
Со стороны речки послышался всплеск. Кто-то словно большой ладонью по воде шлёпнул – не сильно, играючи. Почудился женский смех. Они посмотрели в ту сторону.
– Русалка? – предположил Василич.
– Варей зовут, – не удивился вопросу Боб. – Деревенька здесь неподалёку, а в ней – жила-была красавица, девушка Варя. Парня её, – Сашу, «забрили» в Афган. Ждала его верно, письма писала. Потом пришла похоронка. Утопилась Варя с горя в этой речушке, в девятнадцать лет, а вскоре Саша вернулся, – израненный, изломанный. Его полуживого, сомлевшего от потери крови, с поля боя вывезли с бойцами другого батальона, а свои недосчитались, и написали – погиб, смертью храбрых. Вернулся, запил с горя и одиночества. Вечное наше лекарство. Спьяну и загинул в какой-то драке бестолковой с местной шпаной.
В полнолуние она его зовёт от реки, а он между деревьев летает, молча, чёрной тенью, и никак им не соединиться. Местная легенда.
Люди рассказывали, что сюда жена одного нового русского приехала руки на себя наложить – у мужа бизнес загибаться начал, с детишками у них почему-то не получалось. От нелюбви, – наверное, завёл он пассию на стороне. В общем – полный гербарий! А Варя вышла из речки – красивая, волосы по плечам, голубоватым сияют, ночь светлая, лунная. И уговорила ту женщину камень снять с шеи. Дала ей взамен маленький камешек – «куриный бог». С дырочкой, оберег такой. Стала та его носить на шее. И через какое-то время – развелась она с бизнесменом своим, снова замуж вышла – удачно, родила замечательного карапуза. Одним словом – уладилось всё, к радости!
– По этой речке в семнадцатом веке дрова в Москву везли, – снова заговорил Боб, – а сейчас нет в ней нужды. Люди рекой жили и у реки. Транспортная артерия. Новости передавались по реке. Сказки, песни, стихи – с рекой связаны. Древнее поверье: – нельзя петь, вода счастье унесёт! Плеваться нельзя в реке. Пойдёшь утром купаться – не забудь. Сон плохой? Омой руки, хоть под краном – «перешагни поток». А если ссорились он и она – шли к воде. Или наклонись над чашкой, поговори про любимого человека, чтобы вода всколыхнулась, потом подай выпить – про кого надумал. Простой «приворот». Только встань пораньше, не поленись, и нашепчи нежные слова.
Теперь в городе народ. Речка может и усохнуть от ненужности, как грудь кормилицы перестает давать жизнь, когда ребёнок вырастает.
Сёла вокруг вымерли. Да и дрова – кому они в Москве нужны? Для шашлыка – купил на заправке пакет древесного, и хватит. Время всё меняет. Много виртуального, неживого. Холодного, от головы. И сказки компьютерные. Люди от чего кормятся, про то и сказки складывают. – Древние утверждали, что время неизменно. Этакое желе, а мы – внутри промелькиваем, малой искоркой. Жизнь человека – пылинка во времени, – сказал Василич.
– Время, – Боб задумался. – Вот смотри: – вокруг нас – мир. Полезные ископаемые, реки, моря, природа разнообразная. И время – лишь часть всего того, что нас окружает. Ведь это всё складывалось в какое-то время. И за какое-то время. Истину и золото измеряют крупицами. И кто-то открывает, в таком привычном для всех слове – время, – что-то неведомое другим, промывает, как жилу золотоносную. Время – самое универсальное ископаемое. Оно – везде! Его больше, чем кремния в земной коре. Вот смотри, названия: бронзовый век, каменный. Век. Время – вначале, а уж потом – какое время! Века́ – глаз прикрыл, как будто старт обозначил; открыл – новый отсчет обнулил. Всё – на «о». Самая древняя буква всех алфавитов. Или – круг замкнулся, как та же буква «о». А вот – кто-то подумал, что нолик прибавил – к доходам, поднялся в достатке на порядок. Счёт принесли – глянул, а их на самом-то деле – не хватает, и оказался этот нолик – шляпкой гвоздя в крышку домовины! Раз – это от слова «один». Купцам нужно много цифр, а людям хватит числа – «один», потому что дважды уже не бывает. Может быть только – раз.
– Почему про метро нет сказок?
Тоже – река, только подземная, – спросил Василич. – Стишков, считалок – полно, а вот сказок нет! – К реке вышел, и любуйся, сказки сочиняй. В метро, в тоннель не всякого допустят и подписку ещё возьмут о неразглашении.
Это же, прежде всего объект гражданской обороны. Вон я уже, сколько лет не в системе, а до сих пор чуть что – подписку давал? Слухов вздорных много. Дескать, спецкоманды уничтожают по ночам царских стрельцов, которые заблудились в лабиринтах в давние века и никак к людям не выберутся… Крысы, размером с кролика, собаки.
* * *
Лицо у Боба худощавое, глаза чёрные, гипнотизирующие. Сутулится, плечи круглятся. Слегка раскачивается на складном стульчике, руки крепкие, Жилистые. – Ты же знаешь, я работал в метро. Машинист, бывший. Второй класс – две звёздочки и «шпала». Отъездил пятнадцать лет, пенсию выработал. И стал замечать разные непонятности. Вот гонишь, участок прямой, всё ровно. Вдруг – скрежет, не скрежет? А есть места – словно, стонет, кричит кто-то, зовёт, умоляет; а то – как дурман в тоннеле, облаком, и глюки лёгкие. Понятно – кислорода маловато. Почему в вагонах спят? От этого и – машинист тоже может уснуть ненароком, человеческий фактор. Два-три раза в год: кто-нибудь заснёт в кабине, станцию проскочит, метров двадцать-тридцать, не больше, потому что экстренное торможение включается, и – извините, господа пассажиры, сойдёте на следующей остановке. Машиниста – в помощники, с понижением, на полгода, год. Потом, если всё нормально, – снова в машинисты. Или – летишь на скорости, состав по максимуму, до девяноста можно раскочегарить, – взгляд кинешь – явно на своде, или из тюбинга, – на стыке, сбоку – профиль просматривается. Потом снова взглянешь: ну – точно!
Птица когтистая, нахохлилась, обернулась к тебе, а лицо – женское, красивое, в белой оторочке перьев – залюбуешься. От стены отталкивается, стремительно несётся некоторое время рядом, как торпеда, крылья сложила. Опять – показалось?
Глядит, не мигая, в глаза. Гипнотизирует. Холодок по жилам пробежит, будто в речку студёную вступил. И назад не повернуть, манит что-то зайти поглубже, зазывает. Потом на каком-то изгибе дороги спрячется за прожекторами, за ореолом вокруг кабины.
Смех вдогонку дробный рассыплется. Моргнул глазами – а её уж и нет! И на каком перегоне снова повстречается, заманит, заиграет до умопомрачения и уведёт неведомо куда…
* * *
Целый мир, город под землёй, изнанка городская, как чёрная грунтовка в зеркале. Своя жизнь, энергетика. Это с перрона кажется – один путь туда, другой – обратно. А там же – система, стрелки, разъезды, тупики, можно и заблудиться, если не подготовлен.
– Мы же не только от космоса, от недр тоже заряжаемся. В декабре еду – комар летает в кабине! Откуда, из какого времени, болота? «Гонец» бога Велеса – рогатого Князя в железной маске с единственным глазом, хранителя всех ключей и секретов, покровителя тайного знания? А если – это он сам превратился в комара? Помнишь «Сказку о царе Салтане»?
– Или вот ещё: – Магнитофонная запись объявляет – «Следующая станция – «Преображенская». Как может быть, если мы только что от «Царицыно» отъехали и следующая – «Кантемировская» должна быть? И вроде бы – всё – исправно! Кто там шуткует, пультом балу́ется?
События – это минералы времени, скапливаются, спрессовываются, превращаются в пласты. И вот, въехал ты в эту многослойную начинку, зацепил что-то, оно и проявилось – нежданно-негаданно. Я так думаю – никуда не надо влезать! Ни в прошлое, ни в будущее. Ради безопасности. Надо просто жить. Наблюдать, анализировать, учиться. Только – осторожно, там же – не только добрая энергия. Сколько капищ, погостов порушили. Очень явно это в метро – и созидание, и разрушение. Метро ещё до революции задумывалось, но церковь была против. Потом-то уж – атеисты разгулялись безоглядно! Все лавочки из Храма Христа Спасителя вынесли, перед тем как взорвать. Пригодилось – в «хозяйстве»: стоят на перроне на «Новокузнецкой», мраморные, нездешние, как царский трон в зале ожидания на вокзале.
Почему Бог на небе? Солнце там, будущее сияет, как мечта, красиво. Ад, мрак, бесы, трупы – в подземелье: как в тёмный чулан всё барахло складывают. Значит, душа может быть птицей, воспарять, а может быть и колодой неподъёмной, в пещере лежать под гнётом каменным.
В тоннеле нет солнечного света, и отрицательную энергию нечем гасить. Умирает жизнь без солнца, блёкнет и гибнет. Но и солнце несёт погибель, если слишком много его. Всякие излишества и крайности – губительны.
Самая «бесовская» станция – «Сокол». Недалеко от нее находилось братское воинское кладбище, погибших в, Первой мировой войне. Позже, в 1918 году, чекисты расстреливали здесь священников и белых офицеров. Знаешь – появляется ощущение, будто кто-то следит, стоит за спиной. А ранним утром, когда станция ещё закрыта для пассажиров, на путях и перроне – странные прозрачные фигуры, обнажённые, с гноящимися ранами, на костылях… Жуть!
Или вот ещё – «Библиотека имени Ленина», «Арбатская», «Боровицкая», «Александровский сад». На этом месте с шестнадцатого века существовало большое село Старое Ваганьково. И кладбище рядом. Здесь больше всего похоронено самоубийц – за оградой, как водится. А – «Преображенская»? С восемнадцатого века здесь было старообрядческое Преображенское кладбище. На месте разрушенных церквей и кладбищ стоят «Новокузнецкая», «Красные ворота», «Пушкинская», «Полянка» и «Лубянка».
Сколько безвинно убиенных закопали за века-столетия! Кто-то сам загинул по незнанию и глупости, не туда сунулся, кого-то смертельный эксперимент во имя безопасности страны в пыль превратил на полу тоннеля. Кто и когда люд на Руси считал? Смерды. Смерть – дышит? Нет – смердит. Но манит метро, притягивает.
Отрицательная энергия по ночам через тоннели, подвалы, в вентиляцию вползает, в дома. Страшные сны преследуют спящих, ожидание дурных вестей. Потомков тех, кто святотатством занимался, прах предков растревожил и лишил покоя на многие поколения вперёд.
Чертолье, Ваганьково, Опричный двор с избами пыточными Пречистенка – Чертольской называлась. Улицы вечером малолюдны, идёшь и холодок спиной ощущаешь, словно льдинку за шиворот кинули. Хочется поскорее уйти отсюда, спастись от гибельного места.
Названия на Руси всегда были точными, это на первый слух вроде бы кочевряжатся, а вслушаешься – всё точно!
А в метро нырнёшь, – будто внутрь себя смотреть начинаешь, не так распыляешься, как на улице. Пространство замкнутое, невольно концентрирует.
– Патриотизм прививают вместо христианства. Это не всем понятно!
– Вандалы!
– Вандалы – вечные скитальцы, перекати-поле европейское. В пятом веке разграбили, Рим, и хватило, чтобы увековечить своё имя.
– От непонятого и необъяснимого рождается злоба, эта злая энергия выхода требует. В своё время старые кладбища перенесли бы на другое место с почестями и отпеваниями. Но кому это надо было в советские годы! Тоннели и станции закладывали без всякого. Получается – спускаемся в могилы, сталкиваемся с нечистой силой. Рассказал тут одному, отмахивается: «Да чушь всё это!» Но кто на себе не испытал «чернуху» и бессилие после «тёмной» станции? Я у отца Амвросия, в храме – спрашиваю:
– Как быть?
– Самое простое – крещёным всегда нужно носить нательный крестик или икону с изображением святого, тёзки – ангела-хранителя, заступника своего.
Боб задумался:
– А другим-то что делать? «Аллах Акбар – кричать, суры из Корана? Или – «вейзмир» вопить во весь голос? Хари Кришну призывать?
– Я однажды удивился – откуда у нашего человека такая тяга неистребимая к норам, пещерам, схронам, землянкам. Тяга к таинственному. Истоки в зверином прошлом, генная память? А после душного подземелья – хочется воздух глотнуть свежий, на травах настоянный, от слова – настоящий. До головокружения. Человек, как ракетный двигатель – без кислорода двигаться не может! Наверное, и двигатель придумали именно по такому принципу. Да. И глядит человек на купол неба, возносит взор к звёздам, галактикам: может быть, там – наша праматерь жила и живёт! Отпускает на время поиграть, потом забирает дитя неразумное, малое – к себе, домой. И душа распрямится, глядя на звёзды, снег, листья, солнечные блики, и слеза подкатит, и скажешь себе – э, нет, не червяк я в земляной норе, если вижу вокруг мир удивительный, который под силу создать – только Богу. И стихи придут, как спасение от безумия вокруг, или как молитва. Нигде в мире нет такой плотности поэтов «на душу населения» – только в России.
Молчал Василич, не торопил Боба, понимал – хочет выговориться. Может быть, ищет слово точное, искреннюю фразу – непридуманную, бесхитростную. Потом эта ниточка сама в клубочек закрутится, пусть кособокий, но – настоящей, как жизнь.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?