Текст книги "Введение в литературоведение"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vvedenie-v-literaturovedenie-227205.jpg)
Автор книги: Валерий Прозоров
Жанр: Языкознание, Наука и Образование
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Лекционные материалы к курсу
Раздел 1
Предмет и назначение литературоведения
Зачем студенту лекция?
Что и с какой целью изучает наука о литературе?
Литературоведение в кругу других гуманитарных наук.
Назначение курса «Введение в литературоведение».
Первую лекцию в университетской жизни студентов есть смысл начать с обсуждения природы самого лекционного жанра. Зачем студенту лекция?
Основа нашего бытия – общение, нахождение общего пространства интересов, стремлений, забот, общего языка.
Говорим мы все вроде бы на одном языке. Но часто слышим: «У меня с ним нет общего языка», или «Мы так и не смогли найти общий язык», или «Мы говорим с тобой на разных языках!» и т. п. Все ссоры, брань, распри, все семейные, любовные, социальные, политические конфликты – следствие того, что люди не в состоянии обрести общий язык согласия, что легко и подчас бесповоротно сбиваются они на язык жесткой нетерпимости, навязчивой подозрительности, очевидного недоброжелательства, откровенной вражды.
В любом общении присутствуют, по крайней мере, две стороны: Я и Другой. Корень русского слова «другой» – друг. Слово «другой» словно бы намекает нам на то, что в общении с другим всегда существует тайная или явная надежда на счастливый шанс обретения друга.
Каким образом, каким путем? Путем взаимного поиска согласия, путем взаимного понимания.
Задача эта – одна из самых сложных и труднодостижимых на свете. Почему? Каждый из нас ограничен пределами собственного опыта. Каждый обитает в своей скорлупе, более или менее удобно, комфортно, привычно располагается в своем коконе.
Желанное общение – очень часто попытка преодоления пределов собственного опыта, бескорыстное стремление к самоограничению, к одолению нашей ограниченности тем, что мы успели уже узнать и уразуметь. Общение – умение слушать и слышать другого, возможное обогащение нашего опыта. В том числе и общение с вузовским преподавателем на лекции.
Кроме того, слово сказанное и слово услышанное – очень часто разные по своему смысловому объему, по своему содержанию слова. Например, я много раз произношу или употребляю слова-понятия «литературоведение» и «литература». И почти каждому из нас может показаться, что мы хорошо понимаем, о чем идет речь. Несомненное заблуждение!
Согласимся, что содержательное пространство этих слов до освоения нашего курса и после того, как курс будет нами изучен в более или менее полном составе, разное. По крайней мере, мы на это очень надеемся. Постепенно, от лекции к лекции, от занятия к занятию, значения профессиональных слов-понятий будут расширяться и усложняться, наполняться новыми содержательными смыслами, и наше заинтересованное, сосредоточенное общение станет от раза к разу все более продуктивным и благодарным. У нас начнет вырабатываться общий язык, язык профессионального общения.
Лекция – одна из форм (один из жанров) университетского (вузовского) речевого общения.
Какая разница в общении с преподавателем на лекции и в общении с учебником или учебным пособием того самого, скажем, лектора-преподавателя (особенно когда речь идет о филологическом образовании, предмет которого слово)?
Разница примерно такая же, как в восприятии театрального спектакля и кинофильма (видеозаписи).
В первом случае мы имеем дело с сиюминутным (часто с некоторой долей импровизации) рождением и выражением лекторской мысли. А мысль эта формируется под непосредственным воздействием этой аудитории, этого состава слушателей, с существенными поправками на атмосферу в вузовской аудитории здесь и сейчас.
Во втором речь идет о тиражированном печатном авторском тексте, предрасположенном к многократному покорному воспроизведению.
Лектору помогает сиюминутное общение с аудиторией, реакция присутствующих на обсуждаемую проблему, характер и степень их включенности в разговор. То, что актер называет дыханием зала.
Разумеется, у лектора всегда есть свой конспект, который помогает организовать лекцию, точнее ее выстроить, дать возможность слушателям записать, отметить про себя (для последующего обдумывания) все самые важные, ответственные «формулировочные» моменты. Настоящая лекция никогда не перерастает в тривиальную долгую и нудную диктовку. Иначе лекция теряет свою главную привлекательность непосредственного общения по поводу данного предмета.
Но общаемся мы не только друг с другом, но и с окружающим нас миром природы и культуры. А одно из самых таинственных явлений культуры – литература, искусство слова, то, чем ведает наша наука о литературе.
Что и с какой целью изучает литературоведение?
Ве́дение (согласно «толковому словарю живого великорусского языка», составленному выдающимся русским писателем, этнографом, лексикографом XIX В. Владимиром Ивановичем Далем) – разумение, понимание; познание. Ведать – знать, иметь о чем-либо сведение, знание, весть.
Стало быть, литература способна подать нам весть о себе?! Разумеется. И это одна из самых увлекательных сторон литературоведческого труда (о чем у нас еще пойдет речь).
Уточним только, что «литература» – понятие в историческом времени обширное. Слово латинское по происхождению (от littera – буква). Литература – сообщество букв, значков, знаков.
Литература – все обозначенное, начертанное буквами, написанное, письменно оформленное. Термин сравнительно молод. Ему не более 500 лет. Когда он мог появиться в европейской культуре? После изобретения книгопечатания, т. е. конвейерно-литерного производства книг. Случилось это в Европе около 1440 г. Золотых дел мастер Иоганн Гуттенберг в Германии первым изобрел инструмент для стандартной отливки литер – букв, типографскую краску, печатный пресс[2]2
Попутно отметим, что первые опыты печатания с гравированной на дереве формы (ксилография) известны в Китае, Корее, Японии еще в VIII в. н. э.
[Закрыть].
Европейская и вся мировая цивилизация пережила мощнейший культурный взрыв. По огромной силе своей он близок к новейшему культурному взрыву, связанному с открытием и внедрением Интернета в бытовой обиход человечества.
Рукописную книгу, ее текст и иллюстрации творили от руки, старательно, благоговейно и долго (месяцами, а подчас и годами).
Эра Гуттенберга ознаменовала переход к совершенно новому, массовому тиражированию книги.
Вспомним заодно, что книгопечатание в России основал Иван Федоров (1510–1583). Первая, точно датированная (1564 г.) русская печатная книга – «Деяния и Послания святых апостолов».
Для нас литература – прежде всего художественная литература (устаревшее, но достаточно точное – «изящная словесность»), особый вид искусства – искусство слова.
Каков объем понятия «художественная литература»?
Это далеко не все, что написано пером и напечатано. Художественная литература – это письменно оформленные словесные сочинения, создаваемые при активнейшем участии творческого воображения автора.
Заметим, что если в этом определении слово «письменно» заменить на слово «устно» и убрать упоминание об «авторе», то речь уже пойдет о фольклоре – об устном народном творчестве.
Но здесь же очень важно отметить: то, что обозначалось термином «литература» (в значении «художественная литература»), то, чем ведает наша наука, – намного древнее самого термина. Литература восходит к словесной культуре древнейших цивилизаций Египта, Китая, Индии, Иудеи, Греции, Рима…
Как именовалась художественная литература до книгопечатания? С античных времен – это поэзия, или поэтическое искусство.
Сама наука о литературе древнего происхождения. Только прежде она именовалась поэтикой. Известно сочинение Аристотеля (IV век до н. э.) «Об искусстве поэзии» (его еще называют «Поэтикой»).
Поэзия (после XV–XVI вв. чаще именуемая литературой) с древних времен изучается поэтикой (которую мы теперь зовем литературоведением – аналог немецкого слова die Literaturwissenschaft).
Дать объемное, исчерпывающе успокоительное определение понятию «художественная литература», или «поэзия» (мы будем употреблять эти понятия на правах синонимов) – задача из ряда сверхсложных.
В.Г. Белинский в статье 1840 г. «Герой нашего времени. Сочинение М. Лермонтова» предложил такое обозначение этого понятия, ставшее знаменитым и исполненное искреннего поэтического вдохновения и пафоса: «Как невидимое зерно, западает в душу художника мысль, и из этой благодатной и плодородной почвы развертывается и развивается в определенную форму, в образы, полные красоты и жизни, и наконец является совершенно особым, цельным и замкнутым в самом себе миром, в котором все части соразмерны целому, и каждая, существуя сама по себе и сама собою, составляя замкнутый в самом себе образ, в то же время существует для целого как его необходимая часть, и способствует впечатлению целого»[3]3
Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: в 13 т. М., 1954. Т. 4. С. 200.
[Закрыть].
Текст Белинского звучит здесь как стихотворение в прозе. Скажут, определение нестрогое. Верно. Но излишняя строгость не даст желаемого эффекта, скорее наоборот.
Литературно-художественных текстов на всех языках и во все эпохи неисчислимая масса. Потребность в их созидании («производстве») неутолима, пока жив человек. Общение с этими текстами – занятие привычное настолько, что наше повседневное сознание не замечает очевидной тайны этого общения. Мы перестаем удивляться настоящему чуду, привыкая к нему в нашей каждодневной практике.
Передо мной некая система знаков, букв, литер. Текст может быть написан пером, напечатан на бумаге, может существовать в современной электронной версии в Интернете. И если я понимаю язык знаков, я читаю и воспринимаю смысл текста. Набор знаков в моем сознании превращается в переживание смысла. И это превращение совершенно удивительно!
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты…
Читаю, и мне открывается некоторый строй мыслей и чувств, рождаются определенные настроения. Эти настроения заметно меняются, чередуются. Я их непосредственно ощущаю, живо ощущаю их перемены, реагирую на них.
Шли годы. Бурь порыв мятежный
Рассеял прежние мечты,
И я забыл твой голос нежный,
Твои небесные черты…
Представьте себе только: когда-то, в июле 1825 г., в Михайловском Псковской губернии поэт сочинил эти стихи, закрепил их на бумаге… с той поры их миллионы раз перепечатывали. И вот я сейчас вглядываюсь в ряды этих знаков и…происходит не что иное, как передача авторских мыслей, чувств, настроений – мне! Происходит мое общение с текстом, который очень давно был создан поэтом. Если это не чудо, то что такое тогда чудо?! Просто мы по привычке его не замечаем. Но мало ли чего мы не замечаем из того, что совсем близко, рядом! Обыкновенное чудо, достойное всяческого удивления!
Душе настало пробужденье:
И вот опять явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.
Но если в произведениях художественной литературы запечатлены и запечатаны мысли и чувства автора, его «душа в заветной лире», если я (ты), читатель, владеющий необходимым языковым кодом, в состоянии это послание понять, если оно меня (тебя) заинтересовало, трогает за живое, волнует, то, значит, в произведениях художественной литературы (в художественном тексте) содержится некий эмоционально-смысловой потенциал. Его создает автор. И его воспринимает, воссоздает читатель. Возникает таинственная (далеко еще не понятая) обратная связь между произведением и читателем.
Н.В. Гоголь признавался: «Мое дело говорить живыми образами, а не рассужденьями. Я должен выставить жизнь лицом, а не трактовать о жизни. Истина очевидная». Говорить живыми образами – главное дело художника, которое и зовется художественной литературой. Природу этой тончайшей материи изучает литературоведение.
Чтобы лучше определить смысл и назначение литературоведения, надо установить ее пределы, границы, а для этого следует опознать ее сородичей и соседей – дисциплины, входящие в содружество филологических наук, и дисциплины, смежные с литературоведением и филологией в целом.
Литературоведение включается в состав содружества филологических наук и равноправно сосуществует здесь с языкознанием (лингвистикой) – наукой о языке (языках) и, что реже вспоминается в традиционных курсах «Введения в литературоведение», с фольклористикой – наукой об устном народном творчестве.
Но, входя в состав филологических наук, литературоведение одновременно граничит со многими нефилологическими сферами познания. Среди ближайших соседей философия, эстетика, искусствознание, культурология, история, психология, социология, книговедение, краеведение и многие другие. О каждой из них первокурсники могут получить в лекции самое общее, начальное представление, прямо или косвенно соприкасающееся со сферой интересов науки о литературе, таких ее разделов и отраслей, как философия творчества, история культуры, психология художественного творчества, психология художественного восприятия, социология чтения, история литературной цензуры, литературное краеведение и других.
Обращаясь, например, к искусствознанию, следует отметить, что эта наука включает в свои обширные пределы изучение музыки, живописи, театра, кинематографа, скульптуры, декоративных искусств, архитектуры, цирка и т. д. Для разных сфер искусствознания есть и свои названия: музыковедение, театроведение, искусствоведение, киноведение…
Попутно в лекции может быть обсужден вопрос о том, чем художественная литература (искусство слова) принципиально отличается от всех других видов искусства. Ответ на этот вопрос подводит нас к удивительной стороне предмета нашего профессионального усмотрения. Стоит лишь уточнить вопрос: чем материал, из которого сотворена художественная литература, отличается от материалов всех других искусств?
Ответ таков: все другие искусства имеют дело с природным, естественным, натуральным материалом, восходят к нему, и материал этот воспринимается нами непосредственно.
Звучит ноктюрн Фредерика Шопена или вальс Иоганна Штрауса, мы (если наделены органом слуха) слушаем музыку и непосредственно ее воспринимаем. Другое дело, насколько подготовлены мы к восприятию музыкального искусства, но сейчас для нас важно другое: музыка восходит к природным звукам разной высоты и тембра, и если она звучит, то я ее слышу…
Перед нами пейзаж Исаака Левитана или картина Клода Моне… Происходит то же самое. Мы смотрим и (в меру нашей подготовленности к восприятию живописного полотна) видим. Живопись восходит к природным краскам и линиям…
Скульптура – обработанные мастерами природные камни или дерево…
Театр – природная пластика человеческих тел + природные актерские голоса и т. д.
Все искусства мира, чтобы их воспринять, мы видим и слышим. И только художественную литературу читаем.
Все искусства мира мы воспринимаем непосредственно. И только искусство слова прибегает к посредству языка, закодированного языкового текста, который, чтобы его воспринять, нуждается в непременных дополнительных усилиях и стараниях. Мало прочесть – надо еще и суметь прочитанное представить, понять, почувствовать.
Чтение художественного произведения – особое, требующее специальных творческих навыков искусство перевода текстовых знаков в мысли и чувства.
Кстати, только художественная литература (из всех искусств) нуждается в переводе с языка на язык (переводоведение – особая отрасль филологических наук: лингвостилистики и литературоведения).
С какой целью литературоведение познает поэзию – искусство слова?
Во-первых, познание тайн бытия – естественное свойство человеческой натуры. А с художественной литературой связано много тайн и загадок. Как через привычную для многих из нас процедуру чтения происходит передача мыслей и чувств автора нам на любом расстоянии и во времени? Какими энергетическими ресурсами обладает художественное произведение, способное вызывать очень разную и очень сильную читательскую реакцию? Какая связь существует между искусствами мира и чем литература принципиально от всех остальных искусств отличается?
Вопросов тьма. Подобно естествоиспытателям, проникающим в тайны материи, литературоведы «в принципе осуществляют не менее сложные задачи, стремясь постичь законы духовного творчества, разгадать тайны возникновения гениальных художественных творений, тайны их непреходящей жизненной, общечеловеческой ценности»[4]4
Покусаев Е., Жук А. Александр Павлович Скафтымов // А. Скафтымов. Нравственные искания русских писателей. Статьи и исследования о русских классиках. М., 1972. С. 22.
[Закрыть].
И во-вторых, литературоведение занимается решением множества социально значимых задач и проектов.
Это и подготовка к изданию и переизданию точно выверенных литературно-художественных, литературно-критических и других авторских текстов разных времен и народов, составление к ним необходимых научных комментариев (научного аппарата).
Это и обстоятельные, документально выверенные исследования биографий замечательных писателей, литературных критиков, публицистов.
Это и многочисленные опыты изучения историко-литературных эпох, стилей, направлений, без полноценного понимания которых оказывается искаженной история общества, народа, поколения.
Это и восстановление национальной историко-литературной памяти, строго документированное воссоздание творческой судьбы несправедливо забытых писателей и их произведений.
Это и внимательное рассмотрение богатейших связей и отношений с зарубежными словесными культурами и устным народным творчеством своего отечества и всего мира.
Известно множество серий изданий литературоведческих книг в помощь учителям и учащимся, всем, кто профессионально и любительски интересуется судьбой художественного слова.
Литературовед – неизменно активный и всегда востребованный сотрудник, советчик, помощник издательств, музеев, театров, средств массовой информации, библиотек в популяризации художественной литературы, в организации большой, как прежде говорили, культурно-массовой работы, в грамотном распространении историко-литературных знаний и представлений, в воспитании новых читательских поколений.
Каково назначение курса «Введение в литературоведение»? Какое место занимает этот курс в системе современного филологического образования?
Расписание учебных занятий первокурсника – россыпь самых разных дисциплин. Но есть в этой массе свой несомненный порядок.
Все дисциплины собственно филологической направленности относятся либо к языковедческому, либо к литературоведческому строю.
Соответственно обозначаются и две основные опорные дисциплины, помогающие освоению того и другого профессионального цикла – «Введение в языкознание» и «Введение в литературоведение».
Наш курс, говоря слогом ломоносовских времен, и является вратами в литературоведческую ученость.
«Введение в литературоведение» предшествует освоению всего ряда дисциплин, посвященных истории и теории литературы и литературной критики, всем литературно-аналитическим и литературно-творческим занятиям, предусмотренным учебными планами филолога-бакалавра.
Раздел 2
Диалогическая природа литературной науки
Объем понятия «классическая литература».
Основные характеристики литературоведческого диалога с художественным текстом. Логика различения основополагающих и историко-теоретических дисциплин литературоведения.
Для начала зададимся таким наивным вопросом: могут ли физики, химики, математики, геологи или биологи вступать в непосредственный диалог с объектами своих наук? Едва ли. Им отвечает холодное гулкое молчание. Мир атома, химических веществ, математических формул безмолвствует.
Правда, биолог слышит клекот, рык, щебет, мычание… Но ведь не к ученому-естествоиспытателю, как правило, обращены эти звуки.
В литературоведении все не так. Мы имеем здесь дело с художественными текстами, которые по самой своей загадочной природе взывают к общению.
Не будет никакого поэтического преувеличения в том, что в художественном произведении запечатлено (и запечатано) некое послание автора. К кому? Трудный вопрос. Искусство слова – не умирающая душа мастера. Мы хорошо помним пушкинское прозрение:
Нет, весь я не умру. Душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит —
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит…
Слово поэта подает о себе весть воображаемому читателю – «пииту» – поэту – читателю с разбуженным и развитым художественным вкусом и сознанием. И не только читатель выбирает книгу, но и сама «душа в заветной лире» распознает близкую, родственную читательскую душу.
Важно раз и навсегда понять: равноправны два зеркально явленных суждения:
«Я (читатель) воспринимаю текст» и
«Текст воспринимает меня (читателя)».
Первое суждение предельно ясно. Я открываю книгу и, если она на хорошо знакомом мне языке и если мне охота, я принимаюсь ее читать. Интересна мне книга, непременно дочитаю ее до конца и, может, со временем примусь перечитывать. Покажется мне книга скучной, непонятной и неинтересной, скорее всего, прерву чтение и не стану больше обращаться к ней. Как захочу, так и поступлю. В простоте душевной мне, читателю, кажется, что в диалоге с автором я полновластный хозяин положения…
На самом деле, все не так просто. Не только «я читаю книгу», но и сама «книга читает меня».
Как это понять?
Любой текст жаждет диалога, диалогического общения, читательского внимания и соучастия. Текст существует себе (в рукописном ли виде, в кожаном или картонном переплете, в бумажном варианте, в электронной версии – все равно) в молчаливом ожидании того самого желанного момента, когда он будет открыт вероятным читателем, когда читатель начнет в него вглядываться и углубляться, когда текст наконец сможет кому-то пригодиться, сможет быть кем-то воспринят, осмыслен, прочувствован.
И сам текст при этом не остается равнодушным к тому, кто принимается его читать. Текст внимательно «всматривается» в своего читателя, «примеряется» к его возможностям, к его внутренней подготовленности, к особенностям его интеллекта, душевной организации, литературной культуры.
Каким образом это происходит?
Если, скажем, мне, читателю, не нравится признанный миром классик, то, стало быть, в первую очередь это я ему, создателю совершенного текста, не пришелся по вкусу, показался скучным (или очень скучным), вялым, блеклым, неинтересным собеседником. Свое последнее слово о мире, о жизни людей автор запечатлел в тексте. И если контакт не случился, стало быть, это он, автор, со мной не захотел вступить в диалог, не ввел в свой сюжет, не впустил в свой художественный мир. А может быть, пристрастно вглядевшись, постарался быстрее распроститься, избавиться от меня, выставив за порог поэтического дома.
Захвачен я чтением, предположим, Антона Павловича Чехова, значит, совпали до какой-то степени наши с ним нравственно-поэтические координаты, состояния души.
Зеваю за книгой – она сама меня вежливо или раздраженно отторгает.
Мила мне какая-нибудь дешевая, откровенно бульварная литературная поделка, значит, автор ее нашел во мне близкого человека и готов заключить меня в свои цепкие объятия. Только так!
Здесь самое время разобраться в том, какими текстами главным образом занят литературовед-профессионал. Литературовед занимается разными по своим эстетическим достоинствам текстами. Конечно, его не может не интересовать так называемое массовое чтение, книги-однодневки, беллетристическое чтиво, различные «пробы пера» в Интернете. Особенно, когда в центре внимания литературоведа фигура читателя, чьи интересы в разные историко-литературные эпохи пестры и необыкновенно всеядны.
Но главный центр исследований литературоведа, конечно же, – классическая литература.
Каков объем этого хорошо знакомого нам понятия?
К литературной классике мы относим такие произведения национальной и мировой художественной словесности, которые обладают внутренней способностью пережить свое время и своего создателя-автора и остаться интересными, насущно необходимыми новым читательским поколениям.
Классический художественный текст подает о себе весть каждому, кто пристально и заинтересованно в него вчитывается. Но особенно благодарно открывается он профессионалу-литературоведу. Почему?
Дело в том, что опытный литературовед обладает навыками исключительно содержательного, проникновенного и благодарного, медленного чтения текста. Литературоведение – это прежде всего универсальная и социально значимая служба понимания художественного текста.
Литературовед начинается там, где ощущаются пределы обычной читательской компетенции.
Что это значит? Что такое пределы читательской компетенции?
Вот перед нами известная со школьной скамьи классическая пьеса Антона Павловича Чехова «Вишневый сад». Пытаемся ее прочесть и осмыслить. Вслушиваемся в диалоги и монологи персонажей, обращаем внимание на авторские пояснения-ремарки… Схватываем важные подробности, связанные с взаимоотношениями действующих лиц, с их разными судьбами, состояниями души, ожиданиями и тревогами. Пробуем понять, что же происходит на сцене. Так близко, так возможно спасение разоренной усадьбы Любови Андреевны Раневской. Сто́ит только, как советует Ермолай Лопахин, вырубить старый и свой век уже отживший вишневый сад, разбить землю на участки, участки выгодно продать дачникам, и все спасены.
Но герои, находясь в каком-то странном оцепенении, фактически бездействуют, словно бы не сознают, что всему конец, что имение скоро будет продано с молотка, что попадет оно в чужие руки. Что же это за люди такие? Что ими движет? Почему они друг друга не слышат и не понимают? Что вообще происходит в этом чеховском мире?
Некоторые школьные пособия и многочисленные, услужливо распространяемые через Интернет сочинения подсказывают, что все дело в остром социально-классовом конфликте, в столкновении поколений: с одной стороны, мол, старое, уходящее, вымирающее поместное дворянство (Раневская, Гаев, Симеонов-Пищик), с другой стороны, поднимающаяся, идущая им на смену буржуазия (Лопахин), с третьей – новые силы, молодые, бодрые, еще себя в полной мере не осознавшие (Аня, Петя Трофимов)… Подобные подходы к чеховской пьесе встречаем и в давних работах некоторых критиков и толкователей «Вишневого сада».
Все эти и им подобные унылые схематичные рассуждения, однако, бесконечно далеки от чеховского текста, глухи к нему, примитивно и жестко ему навязаны…
Когда же за чтение чеховской пьесы берется проницательный литературовед, оказывается, что произведение это совсем про другое.
Выдающийся русский филолог Александр Павлович Скафтымов (1890–1968) еще в 1946 г., в тяжелые, мрачные сталинские времена, написал статью, которой суждено было стать классической литературоведческой работой – «О единстве формы и содержания в «Вишневом саде» А.П. Чехова».
Придет время, и мы обстоятельно познакомимся и с этим, и с другими исследованиями талантливого ученого. Но сейчас обратим только внимание на то, как музыкально тонко слышит литературовед весть, подаваемую чеховским текстом.
Нет в пьесе острого социального конфликта. Внутренний мир каждого героя по-своему значителен. Автор обращает нас к очень личным, «субъективно-интимным» переживаниям героев, к «области чувств» грустных, трогательных, нежных, иногда наивных, иногда нескладных и смешных.
Лирический драматизм ситуации в том, что «каждый среди других – один. И отношения между ними рисуются в подчеркнутой разрозненности». Источник конфликта распознается вне воли людей. Нет здесь личного антагонизма. Отношения героев проникнуты взаимным доброжелательством. И тем не менее «они все же внутренне оказываются чужими и в жизненном процессе как бы отменяют, исключают друг друга».
«Над всей пьесой, – пишет А.П. Скафтымов, – веет мысль…о разорванности между субъективными стремлениями людей и той объективной данностью, которую они имеют и которую могут иметь»[5]5
Скафтымов А.П. Поэтика художественного произведения. М., 2007. С. 308–347.
[Закрыть].
Настоящий литературовед о сложном тексте умеет писать проникновенно, изящно и тонко. Другой выдающийся литературный критик и литературовед (известный нам и как замечательный детский поэт) Корней Иванович Чуковский (1882–1969) так скажет о литературоведческом мастерстве А.П. Скафтымова: «Когда читаешь Вашу книгу, кажется, что поднимаешься на крутую гору – и с каждым шагом перед тобой развертывается новое, чего не видел за секунду до этого. Но восходить на крутые горы трудно для людей, не привыкших думать… Книга Ваша значительно больше своего объема, оттого-то она, вот увидите, – будет поразительно живуча, окажется необычайно прочна»[6]6
Скафтымов А.П. Поэтика художественного произведения. М., 2007. С. 8.
[Закрыть].
Реальность подтвердила пророчество К.И. Чуковского. А.П. Скафтымов-литературовед умел вступать в благодарный диалог с художественными текстами русских писателей-классиков, и наследие ученого активно востребовано сегодня.
Скафтымову же принадлежит обращенный к литературоведам-профессионалам наказ: «нужно читать честно». А стало быть, нужно постоянно настраивать себя на чтение внимательное, сосредоточенное, проникновенное. И послушное! В том смысле, что нужно учиться слушать и понимать автора.
Нам ведь чаще всего только самонадеянно кажется, что мы хорошо различаем, слышим и даже понимаем других. Сплошь и рядом – самообман. Мы уже говорили о том, что процесс общения – одна из величайших по трудности своей задач бытия. Именно задач, непрестанно маячащих перед каждым из нас в повседневной перспективе.
«Состав произведения, – скажет А.П. Скафтымов, – сам в себе носит нормы его истолкования»[7]7
Там же. С. 30.
[Закрыть]. Это заключение ученого характеризует важнейшее свойство литературоведческого искусства. Речь идет о бережном, лишенном самоуверенности и всезнайства, проникновении в литературный текст. Нельзя наивно утешить себя: я стал-таки предельно честным, и отныне материал поэзии подвластен мне; отселе буду я его полновластным распорядителем! Честное литературоведческое чтение имеет в виду постоянный, непрерывный процесс, сопряженный с предельной концентрацией исследовательской энергии, внимания и соучастия…
Скафтымов напоминает об «искреннем вмешательстве души автора» в художественное творение, о повышенной чуткости к неисчерпаемым эмоционально-смысловым глубинам словесного текста, способного подавать нам весть об общей направленности произведения.
Еще о пределах читательской компетенции.
Известно, что очень многие существенные детали, подробности, особенности классического художественного текста за давностью времен становятся неясными, непонятными читателям новых поколений.
Встречаем мы, к примеру, в первой главе пушкинского «Евгения Онегина» такие стихи:
Надев широкий боливар,
Онегин едет на бульвар…
Только с помощью специального литературоведческого комментария можно понять, что означает выделенное авторским курсивом слово «боливар». Собственное пушкинское примечание «Шляпа a la Bolivar» тоже сегодня мало что скажет читателю.
Речь между тем идет о модной в среде либеральной дворянской молодежи 1820-х годов широкополой шляпе, названной по имени знаменитого революционера генерала Симона Боливара (1783–1830) – руководителя борьбы за национальную независимость испанских колоний в Южной Америке.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?