Читать книгу "Роскошная изнанка"

– Да брось ты. Неужто эта?

– Еще какая, – весьма компетентно подтвердил Олег.

– А так и не скажешь. Разве они такие бывают?

– Какие – «такие»?

– Ну… – Андрюха изобразил руками нечто распрекрасное.

Заверин, отсмеявшись, решил подчеркнуть важный момент:

– Усваивай пока информацию и имей в виду, что лично я тебе ничего не говорил. И для всех… то есть абсолютно для всех, понял?

Андрюха кивнул.

– …Будь то Юрий Васильевич Яковлев или даже сам товарищ Щёлоков, гражданка Демидова – библиотекарь четвертого разряда библиотеки имени М. А. Светлова. Усек?

– Так-то усек, только с чего меня-то спрашивать станут? Я сегодня есть, а завтра нет.

– Мечтай больше, – почему-то сказал Заверин и разлил еще по одной.

Олег порядком набрался, но держался молодцом, а вот Денискин начал понимать, что против этого титана граненого стакана слабоват. Андрюха порядком осовел, да и день был такой длинный, тяжелый. Чуя, что вот-вот сам заснет, Денискин героически кинул камушек в сонный омут:

– А вот все равно не верится.

Не такой уж сонный оказался омут, забурлил, забулькал, возмущение начало подниматься из тины и ряски. Иными словами, участковый, обиженный недоверием, дернул карандаш, прикованный шнурком к телефону, оторвал и его, и кусок листа из какого-то блокнота:

– Ну ты, недоверчивый! Сюда смотри: лимита, библиотекарша, какой у нее оклад, пусть и в Светловке?

– Да мне почем знать?

– А что хорохоришься, не верит он. – Заверин принялся черкать по бумаге. – Так, ну оклад, надбавка за высшее образование, знание иностранного языка…

Андрюха мудро молчал, благоговейно внимая. Ничего себе, глубоко знает свое население товарищ участковый. Вот уж точно – пей, да дело разумей. А тот все творил, изрыгая ругательства тогда, когда бумага рвалась, и наконец сунул Денискину под нос исписанный убористым почерком клочок бумаги.

– И что из этого следует? – осторожно спросил Андрюха.

Тогда Олег жирно все перечеркнул и выдал результат устно:

– Не-воз-мож-но! Совершенно невозможно выстроить такой быт на зарплату библиотекаря.

– Не спорю, – сообщил Денискин, но это замечание, полное смирения, вновь почему-то вызвало недовольство.

– А ремонт?! Ремонт, я тебя спрашиваю, ЖЭК ей организовал? Вся сантехника новая, потолки, полы…

Андрюха напомнил:

– Она замужем. Красивая женщина. Я и рассудил: видать, богатство со стороны мужа. Научный работник или выездной в загранку.

Заверин расхохотался. Откашлявшись, вытерев слезы, приказал:

– Быстро назвал мне три мужские вещи, увиденные в квартире Демидовой.

Андрей смутился:

– Да я не присматривался.

– Не присматривался, ага! Мешок из-под воблы вслепую разглядел, а? Да и что присматриваться, это ж сразу видно: одна живет или с мужем. Тапки, расчески, пальцы на зеркале, стульчак поднятый…

– А я там не был, – улыбнувшись, заметил Денискин.

– О, кстати. – Олег ушел в уборную.

Андрюха решил, что пора вымыть посуду, а то сейчас отрубятся, а наутро свинство будет. И приступил к выполнению намеченного, размышляя мимоходом о том, как там, вообще, гражданка Джумайло-младшая, все ли путем, как устроилась, а, главное, вспоминает ли с благодарностью?

– А вот и я, – сообщил посвежевший хозяин, вернувшись и устраиваясь за столом. – Я что хочу сказать: фантазия у тебя есть, теперь побольше ума и наблюдательности. Без обид.

– Обида для дураков. Еще по одной?

Денискин вытер тарелки, разлил, принялся болтать, переведя разговор на то, что наблюдательность – это да, дело такое, и в жизни не то, что на рыбалке:

– Ну там, ветер, течение – это я зараз примечаю. А тут даже не подумал: тетя замужем, а следов мужа нет. А между прочим, Олег, чего просто мужа не спросить, он-то должен знать, где жена? Или нет…

– Или нет.

– Хотя да. Так, но если он не живет с женой, по месту прописки, то где он живет?

Заверин, утомленный его многословием, широко зевнул:

– Там и живет. По месту прописки.

– Как он умудряется жить без вещей?

– Как именно он с ней живет – я не ведаю. А то, что прописан – это точно знаю. К слову, квартира его, еще родительская, и он там раньше жил с семейством.

– Стоп, стоп, сейчас вообще ничего не понял, – признался Андрюха, – у него еще какое-то семейство?

– Ну а как же, взрослый мужик. Все как у всех, жена, детей двое…

– Куда же они делись-то все? Или хочешь сказать, что он женился на проститутке, выгнал жену, детей, сделал новой зазнобе ремонт, купил диван – и подался вон из собственной квартиры? Все ей оставил?

– Ничего он ей не оставлял, – успокоил Олег. – Нечего ему оставлять. Демидов, он мастер смены, что ли, на кирпичном заводе. А это…

Он снова потянулся к бумажке с карандашом, Андрюха быстро убрал канцелярию с глаз долой. Поискав ее и не найдя, Заверин посчитал в мутном уме и выдал результат:

– Ну где-то сто семьдесят, может. Со всеми ночными-вечерними, за руководство… сотни две. С половиной.

– Ну а что, жить можно, если с экономией. Зато прописку она получила.

– Прописку да, – согласился Заверин и попытался заснуть сидя.

Андрюха тоже ничего не имел против того, чтобы прикорнуть. Но не давал покоя чисто прикладной момент, который хотелось бы выяснить из опыта старшего товарища. И это надо сделать именно сейчас, ведь завтра лейтенант, – к гадалке не ходи, – по-трезвому ни слова не скажет. Он потряс Олега за плечо, тот проснулся:

– А?

– Слушай, а как ты установил, что она не только библиотекарша? Неужто при поквартирном обходе?

– При нем, само собой, – ужас как уверенно заявил Заверин. Обращался, правда, к полу, то ли соблюдая режим секретности, то ли потому, что голова уже прямо не держалась. – В аккурат меня только-только на землю спустили…

«Эва как», – удивился Андрей.

– …Заявляется в кабинет хмырь в штатском, вежливая сволочь, и начинает задушевно. Крайне интересует, дескать, личность Демидовой Маргариты Кузьминичны. Какие, дескать, наблюдения, соображения, как характеризуется по месту жительства.

– В какой связи такие вопросы?

– Мне-то почем знать? Может, в гостиницах ВДНХ чего увели, то ли иной международный скандал. Мне что, я зол был на их брата, гоню с чугунной мордой: женщина благонадежная, замужем, библиотекарь, характеризуется положительно, жалоб не поступало, что-то путаете, товарищ. Тот слушал-слушал, уши у него увяли, он и попросил все письменно изложить.

– И ты изложил письменно.

– В подробностях.

– Чем закончилось?

– Отстал. Но не закончилось. Чуть погодя дежурный принялся зубоскалить: смотри-ка, у бывшего главковского Заверина какие поклонницы козырные. Один раз пришла, его искала, потом еще раз – я ей, мол, чего изволите, а она ни в какую, нужен Заверин, на другого не согласна.

«Интересно знать, что жена сказала», – подумал Андрюха, и Олег удовлетворил любопытство:

– А что в итоге. Оставила для передачи жене духи, мне – бутылку такого отменного пойла, что хоть пробкой душись. На поквартирном обходе заглянул спасибо сказать – так и познакомились.

Выпили еще. Теперь Андрей зевнул, хрустнув челюстью, извинился.

– Ничего, – разрешил Олег. – Короче. В целом Васильич, то есть товарищ капитан Яковлев, правильно завернул эту, как ее, Наталью.

– Правильно, – повторил Андрюха, – чего ей, в самом деле, о сестре беспокоиться.

– С чего?

– Чего тетке не податься невесть куда, – продолжал Денискин, – и вот так, чтобы налегке, даже телевизор не выключив. Да пес с ним, пусть горит.

– Заграничная машинка, может, и сама включается, по времени.

– И деньги-ценности на фига в пути, только мешают.

– А ты откуда знаешь… а, да, ты же слышал.

– И телеграмма сама себя отбивает, с неправильными именами.

Может, и пьян был Заверин, но все-таки не на все мозги, проснулся:

– Что городишь, какая телеграмма, от кого, откуда?

– Наталья мне показала телеграмму, – нехотя признался Андрюха, – присланную якобы сестрой Маргаритой.

– Продолжай.

– Мол, переезжаю, адрес сообщу.

– И что не так? Что из тебя надо все клещами тянуть?!

– Не надо ничего из меня тянуть! Просто в тексте и обращение, и подпись неправильные, то есть не те, которыми они друг друга всю жизнь называют.

Заверин поскреб подбородок, на котором уже колосилась рыжеватая щетина:

– Чудно́. И когда отправлена?

– С Центрального телеграфа девятнадцатого апреля.

Оказалось, что всплеск сознания участкового был кратковременным. Заверин снова сник, зевнул и пробормотал:

– Ну что, работа такая, должна быть легка на подъем и готова к свершениям…

Андрей, покосившись на ходики, тоже зевнул, но уже с закрытым ртом, и без особого энтузиазма подвел черту:

– То есть ты готов поручиться, что Маргарита жива-здорова, и сестра зря беспокоится.

Олег опрокинул то, что было еще в рюмке, и признался:

– Нет, не готов. И тебе не советую ручаться ни за кого, ни за что, никогда. Нездоровое занятие.

– Чего сам перед Натальей за меня поручился?

– Дурак потому что. Да и что мне до нее.

– А, ну да.

Вроде просто так сказано, но Заверин взъелся:

– Чего тебя разбирает-то? Сам сказал: она тебе никто. Или своих дел нет?

Денискин объяснил:

– Ну с моими делами я сам разберусь. А вот хотелось бы вашего опыта набраться. Столичного.

– Это интересно, – подумав, признал Олег, – и какого же именно набрался?

Андрюха, соорудив на физиономии самое простодушное выражение, доложил:

– Того, что, значит, работать надо только со своими. С теми, кто тебе «кто-то».

– Что ты сказал? – помедлив, переспросил Заверин.

Нет, никаких фиг в карманах. Сидит сонный пьяненький деревенский дурачок, бормочет себе:

– Я-то как подумал: если бы, скажем, моя жена пропала или сестра – это одно дело, а тут чего бегать-то?

Заверин резко поднялся, наверное, ему показалось, что разогнулся, как пружина, на деле же покачнулся, как обычный пьяница, и, чтобы не упасть, оперся о стол. И принялся прямо руками сгребать оставшуюся посуду, объедки, окурки:

– Все, все в помойку…

Андрюха остановил:

– Иди спать, я приберусь.

– Охота тебе, – пробормотал хозяин, но ушел, хватаясь за стены.

Андрюха принялся заканчивать уборку. Голову по-прежнему распирало от мыслей, но думать было лень. Неужто больше всех ему надо? Ему до этого вообще никакого дела не было. Главное – не забыть, что как завтра появится Яковлев, командировку отметить, а то суточных не видать. И немедленно сматывать удочки. А с Натальей уж как-нибудь разберется, что ему, переночевать негде?

Андрюха спохватился, глянул на ходики. Так, вот уж четверть часа, как ушел Олег, и куда запропал? Он прислушался: вода текла равномерно, как если бы под ней никто не мылся. Денискин, несколько переполошившись, подошел и дернул дверь ванной на себя. Но она была не заперта и чуть не стукнула его по лбу.

Заверин сидел в крошечной ванне, прямо в трико и майке, и вода лилась ему на выставленный затылок. Андрюха похолодел и покрылся испариной, точь-в-точь как ледяной кран. Он его завернул, осторожно потряс Заверина за плечо. Тот дернул руками, очнулся, и Денискин облился потом: у того в правой руке была опасная бритва.

– Тихо, тихо, дорогой, не надо так уж… – Андрюха, бормоча разного рода утешительную чушь, изъял колюще-режущую штуку, потом принялся вытаскивать из ванны хозяина.

Это было непросто: вроде бы тощий, но оказался отменно тяжелым, к тому же висел на руках, как мешок. Казалось, он уже был в бессознательном состоянии, но, когда Денискин потащил его руку себе на плечи, зашипел и выругался. Слева по груди под мышку у него шел глубоченный, как овраг, шрам.

В комнате уже были приготовлены спальные места, одно на диване, другое на кушетке. Все свежее, выстиранное, пусть и не глаженное, а застлано так, что ни морщинки. Денискин вытряхнул хозяина из трико и майки, потащил было на диван, но Олег, ни слова ни говоря, завалился на кушетку и тотчас отключился.

Андрюха заставил себя вернуться в ванную, принялся начищать зубы пальцем и остатками порошка, который нашел в зеркальном шкафчике. Вот, видно, что в доме мужик, все заляпано пальцами – то ли хозяину по пьянке не удавалось ухватиться за ручку, то ли просто лень протирать. И на полке за зеркалом все-все было только мужское – помазок, бритва, немытый стакан с засохшим обмылком, одеколон во флаконе, сделанном в виде олимпийского мишки, щербатый гребень.

Сиротливо жалась в углу красивая, синего цвета с мраморными прожилками коробка, запаянная в нетронутый целлофан. По английскому языку у Денискина была твердая единица, но буквы он разобрал: «Климат»[5]5
  Искаженное разговорное название духов «Climat Lancome».


[Закрыть].

Не взяла жена шлюхин подарок.

Он пробрался в комнату, рухнул на диван и немедленно заснул.

…Вот ведь, казалось, что только глаза прикрыл – и уже будят. Несмотря на то, что проспали всего-то несколько часов, Заверин был свеж, до синевы выбрит, смотрел ясно и распространял исключительно цивилизованные ароматы. На стуле рядом с диваном имелись чистая рубашка, пиджак и прочее, кроме брюк. Олег пояснил:

– Мои тебе длинны, так что походишь в своих шароварах, а пиджак как раз. Хороший пиджак, подо что угодно подойдет. Упаковывайся и айда завтракать.

Ввечеру в сумерках Андрюха не разглядывал обстановку, теперь смотрел с интересом.

Была у Олега жена, и совсем недавно. Вот зеркальная горка, на которой еще не успела скопиться «холостяцкая» пыль, была практически пуста. Не было ценной посуды, остались лишь грошовые стеклянные рюмки с фальшивой золотой каймой, несколько щербатых тарелок, графин, внутри которого покоилась некая дохлятина, скорее всего, муха.

Книги были самые бросовые – Большая советская энциклопедия, несколько книжек из серии «Советский детектив» и «Библиотеки «Дружбы народов», и «Женщина в белом», в нагрузку за сданную макулатуру.

На удивление, лежал тут и толстый бархатный фотоальбом, вещь сугубо семейная. Но когда Денискин, любопытствуя, засунул в него нос, выяснилось, что и там теперь все наполовину – только фото Олега.

Картинки были примечательные: Заверин в форме ВДВ, то есть в тельнике, голубом берете на тогда еще густых кудрях, при наградах, в обнимку с не менее боевым, хоть и не таким высоким и спортивненьким парнем, чья круглая физиономия тоже казалась знакомой. Надо же, оказывается, Заверин умеет не только скалиться, но и улыбаться в состоянии, и зря этого не делает. А вот Олег уже в цивильной одежде, на кафедре, что-то вещающий в микрофон – это, надо полагать, защита диплома. Еще одно фото, вынутое из уголков, просто вложено в альбом. Это был портрет, снятый явно в ателье, причем роскошно. Хорошее фото, хорошее было у Олега лицо. И китель отменный, да еще и с капитанскими погонами. А уж выражение – ну хоть в кино про следователей снимай. Андрюха, перевернув карточку, прочел на белой стороне строчки, выведенные убористым, но при этом четким почерком:

 
Я другом ей не был, я мужем ей не был,
Я только ходил по следам.
 

И лишь с оборотной стороны стали видны два чуть заметных прокола в глазах на фотографии. Их совершенно точно пытались выровнять, загладить, поэтому с лицевой стороны их мудрено было разглядеть.

Тут с кухни позвал хозяин:

– Ты где там?

Андрей убрал альбом, уложил, как было, отправился сперва в ванную, умылся, потом отправился питаться. Накладывая ему в тарелку яичницу с помидорами, Олег поведал:

– Жахнули знатно, а ощущаю себя свежим огурцом. Вот что значит хорошая компания и закуска. Ты молодец, готовить умеешь.

– Привычный я.

– Не, я не силен по щам-борщам, мой потолок – куриный суп.

Некоторое время заправлялись, болтая о том о сем, потом Заверин, промокая остатки хлебом, спросил:

– Ты сразу на вокзал, домой?

Денискин, жуя, напомнил:

– Не-а, еще командировку отметить. На вокзал съезжу за вещами, а там видно будет.

– А что кататься попусту? Оставайся, сразу к одиннадцати в отделение сходишь, отметишь бумажки – и свободен.

– В общем, да. Просто еще кое-что…

Заверин, подмигнув, разрешил:

– Вольно, не скрипи мозгами. Я тебе не начальник, мне никакой разницы. Передумал оставаться у нас?

– Ну а зачем?

– Как же, опыта набираться.

Андрюха весело спросил:

– На кой ляд мне такой опыт? Такого опыта у меня самого – во! – Он провел по горлу. – Выше крыши.

Заверин, скривившись, закурил, ничего не ответил. И все-таки некоторое время спустя проворчал:

– Вчера сказано было много лишнего.

Денискин, жуя, спросил как ни в чем не бывало:

– Чего сказано-то?

Олег, оценив его честные глаза и прямой взгляд, похвалил:

– Вот-вот, так держать. И дальше по жизни строй из себя дурачка, только не перебарщивай.

– С этим не переборщу, – пообещал Денискин, – само собой. Я тебе одежу позже верну, лады?

– Можешь себе оставить.

– Зачем, метнусь на Савеловский…

– Мечись сколько и куда хочешь. Ключи на крючке в прихожей. Как совсем будешь отваливать, так брось в почтовый ящик.

– Ну а если…

– Тогда не бросай.

Надевая пиджак (все-таки длинноват, но сойдет за моду такую), Андрюха спросил:

– Если дежурный спросит, что сказать?

– Я на поквартирном обходе, – сообщил Заверин и принялся убирать со стола.

Глава 6

Конечно, правильнее было бы дождаться Яковлева, сразу отметить командировку и махнуть обратно в Торфоразработку. И все-таки Денискин обошел стороной отделение и влез на конечной остановке в «пятый» трамвай, с чистой совестью уселся на свободное место и уставился в окно.

Смотреть там было не на что – за длинным облупленным забором дымил кирпичный завод, какие-то типы шли гуськом, в одинаковых робах, в сопровождении человека в форме – видать, где-то поблизости то ли колония, то ли СИЗО.

Внутри ощущалось неудобство почти физическое, точно выпрямился после долгого сидения согнувшись.

Опыта строить из себя дурачка и плевать на всех у Денискина было предостаточно. Совестливостью и чуткостью вообще не отличался, но наиграть все это – и деликатность, и внимание, и интерес к человеку, и искреннюю симпатию – он мог легко, не хуже, чем актер в театре. Он вообще все мог изобразить, с детства лицемерил и не попадался. Пока другие собратья по детдому выпендривались, показывали характеры, бузили – Андрюха гладко причесывался, мыл уши, чистил зубы, отлично учился и примерно себя вел – разумеется, будучи на виду у педагогов и воспитателей.

Его ставили в пример. Собратьев по «цыплятнику» это бесило, но желание «поучить» примерного мальчика поугасло после первой же попытки. Подловленный в укромном месте образцово-показательный хиляк на поверку оказался свирепым, чокнутым, как бешеный хомяк.

И всегда так получалось, что он в потаенной драке одерживал верх – а вот когда появлялись свидетели, кто из своих разнимал или появлялся кто-то из взрослых, Денискин умело пропускал пару-тройку ударов, чтобы предстать перед «спасителем» невинной окровавленной жертвой.

Очень скоро он завоевал авторитет, а поскольку ему разрешали больше других, в том числе и гулять свободнее, Андрюха быстро сколотил компанию из таких же шалопаев.

Сначала подламывали ларьки, потом пару раз брали квартиры на первых этажах – чуть не попались. Решили, что щипать безопаснее, но моментально осознали свою ошибку. Точнее, Андрюха осознал, поскольку он первым же попался. Остальные бросились врассыпную, а Денискин остался, ухваченный «клиентом» ничем не примечательным, гладко выбритым – казалось бы, лох лохом, а как ловко поймал за руку.

Однако хитроумный Андрюха быстро сообразил, как действовать в новой ситуации. Не вырывался, не ныл, не оправдывался, но безропотно выдержал приватную трепку – и, как оказалось, угадал со стратегией.

Дядя оказался порядочный и даже душевный. Закончив драть уши за гаражами, он по-доброму втолковывал:

– Лично я тебя засек, как только ты в мою сторону глянул. Но! – Он поднял палец, длинный, как у пианиста или врача. – Будь на моем месте среднестатистический гражданин, то проканало бы.

– Шутите, дяденька?

– Нет, – отрезал он, – родители есть?

– Не-а.

– Лет сколько?

– Двенадцать.

– Подходит, – одобрил дяденька, – теперь слушай сюда.

И изложил свое видение дальнейшей Андрюхиной карьеры. Он, дядька, видит его таланты, потому предлагает вместе «работать». Мальчишка изобразил непонимание:

– Кем?

Дяденька объяснил кем. И, как честный человек, предложил и другой вариант:

– Ну или пошли в ментуру. Посадить не посадят, молод, а раз поставят тебя на учет – и все, не отмоешься. А то и в коррекционный переведут, оттуда идиотиком выйдешь.

– Согласен.

Новый друг разрешил звать себя дядей Леней и объяснил, что от него требуется. Андрюха, выслушав и оценив, решил, что все ему подходит и он справится.

Далее было так. Где-нибудь в людном месте – желательно в универмаге, но можно и на рынке, в переполненном троллейбусе, трамвае, автобусе, – появлялся тщедушный, причесанный на пробор, чисто одетый голубоглазый парнишка, при красном отглаженном галстуке, с книжкой или даже папкой для нот.

Вел себя чинно, вежливо, уступал старшим места. Но вдруг внезапно закатывал глаза, с громким воплем обрушивался на землю, прямо на твердый асфальт, пусть и в лужи-грязь, или посреди салона общественного транспорта. Он задыхался, все лицо перекореживалось, зубы скрежетали, начинали выбивать дробь. Сердобольные граждане кидались на помощь, кто-то пытался поднять болезного, кто-то – разжать челюсти, кто-то требовал врача. Потом все резко заканчивалось. Несчастный эпилептик поднимал голову, оглушенный, озирался, принимался машинально отряхивать одежду, тонким голосом извинялся и вообще выглядел так, точно понятия не имеет, что только что с ним было. Как так случилось, что он только что был такой чистенький и здоровый, и вдруг очутился грязным, разбитым, и вокруг хлопочут люди? Очевидно, стесняясь происшедшего, он слабо, просительно, но твердо отказывался съездить к врачу, и удалялся, едва передвигая ноги и даже пошатываясь.

По мере удаления от места происшествия силы к нему возвращались, и вот уже он шагал вполне резво, можно сказать, поспешно. В месте, уговоренном заранее, его встречал дядя Леня, который уже держал наготове процент от заработанного.

Ведь пока несчастный ребенок бился в припадке несуществующей падучей, взрослый прощелыга терся среди неравнодушных, подчищая их карманы, сумки и более потаенные места от лишних материальных благ, которые в контексте развитого социализма вообще-то ни к чему. Андрюша брал денежки и всегда вежливо благодарил. Но как-то раз дядя Леня в шутку спросил:

– Или тебе сберкнижку открыть?

А Андрюша неожиданно заявил:

– Я только за, – и подмигнул честным голубым глазом.

Опешивший ворюга честно отправился в сберкассу и открыл сберкнижку на предъявителя. С тех пор в смысле дележки повелось по-другому: дядя Леня выдавал на руки лишь некоторую сумму, не особо крупную, чтобы можно было аккуратно припрятать и при шмоне не возникло подозрений, что это не честные сбережения примерного отличника. Большая часть шла на книжку, в обеспечение светлого будущего отдельно взятого Андрюши.

Вскоре мальчонка поднял вопрос о том, что хорошо бы пересмотреть процент.

– Это что ты имеешь в виду, нахал молодой? – поинтересовался старший товарищ, и мальчонка охотно пояснил:

– Не выскребайте до конца карманы публики, оставьте и мне.

– Осилишь?

– Хотеть – значит мочь, – ухмыльнулся мальчонка и неторопливо, с ленцой потащил из кармана пухлое портмоне.

Дядя Леня лишь щекой дернул. Он сам нацелился было на этот кошель, но не решился. Бумажник был в кармане очень полного пассажира, который, когда началась кутерьма с эпилепсией, сердито прикрикивал, чтобы разошлись, требуя дать воздуху «больному» и дорогу – ему, утверждая, что доктор. Кошелек так плотно зажало между тканью костюма и шарообразным животом, что вор не решился за ним лезть. А этот нахал решился, и теперь, мило улыбаясь, протягивал добычу:

– Это вам, дядь Лень.

– Орел, – хмыкнул вор, и после этого делили уже по-другому.

Проработали еще, причем довольно долго, без происшествий. Дядя Леня, вор опытный и осторожный, перестраховывался и менял географию, чтобы их тандем не примелькался. От перестраховочки вора их благосостояние не страдало: добычу в четыре руки собирали еще богаче, можно было не частить.

Жизнь протекала тихо, мирно, внешне исправно. Счет на предъявителя рос. Дядя Леня расплатился за кооператив и прощупывал барыг в Южном порту на предмет малоподержанной «Волги».

Все завершилось не вовремя и грубо, когда два жулика решили устроить «сеанс» в предновогодней колбасной электричке. Народ с деньгами в карманах ехал затовариваться к празднику. Андрюха закатил глаза под лоб, брякнулся на пол, отзывчивые граждане кинулись на выручку. Все шло как по нотам, но в разгар чеса какой-то мужик – узкоглазый, нос картошкой, настоящий валенок, – уцепился за дядю Леню, как собака боксер, а тетка, которую как раз обшаривал мальчишка, ловко ухватила и его.

Обоих свезли в задрипанное отделение, где-то в болотной глухомани на берегу канала имени Москвы. Дядя Леня, морщась, все спрашивал, чем это у них тут несет, и неужели они сами не чувствуют. Андрюху женщина, оказавшаяся ментовкой, отвела в отдельную комнату и оставила одного.

До мальчишки постепенно доходило, что сейчас будет, и он начинал коченеть. Обязательно сообщат в детдом, поставят на учет, обличат прилюдно, то есть все-все узнают, чем он занимался последние полтора года. Обязательно вскроется и история со сберкнижкой. А ведь он для всех пионер, активист, который проводил такие проникновенные политинформации, обличая стяжательство, страсть к наживе и иные язвы капитализма. По сути же он, примерный ребенок, оказывался двуличной шкурой, которая думает одно, а делает другое. Ну, это он и так про себя знал, но думать о том, что узнают и другие, будет больно. Прилюдно обгадился и подтереться нечем.

Хорошо еще, что померла старая нянька Денискина, «крестная», передавшая ему свою честную фамилию.

В зарешеченное окно было видно, как увезли дядю Леню – куда, понятно: по адресу, известному всем ворам. С Андрюхой медлили. Пришел тот мент-пассажир, поблескивая узкими калмыцкими глазками, выяснил, из какого он детского дома. При нем же позвонил, связался с заведующей.

После этого отвел Денискина в кабинет с табличкой «Начальник отделения» и начал с главного. Этим главным было то, что он, капитан Подшивалов, согласен взять его на поруки, не давать ход делу – при условии, что этот отдельно взятый дурачок согласится на перевод из Москвы в местный детдом с трудовым воспитанием.

Денискин настороженно уточнил:

– Это колония, что ли?

– Желаешь колонию – будет и колония, – пообещал Подшивалов и слово сдержал.

После того, как утрясли все переводы, капитан свозил его в подростковую Икшанскую колонию. Андрюха, который всю дорогу туда был настроен саркастически – как-никак он сызмальства в детдоме, – оттуда вернулся притихшим и просветленным.

Подшивалов, довольный педагогическим успехом, резюмировал следующим образом:

– Вот таким вот образом. Если не дурак и не хочешь ближайшие лет пять проходить в робе с номерком, набивать груши да за свиньями убирать, – делай выводы. А то у нас мигом…

Сберкнижку Андрюха, скрежеща зубами, все-таки отдал сам. Подшивалов хвалить не стал, просто хлопнул по плечу.

В новом детском доме свободного времени почти не было, порядки были строже, среди воспитателей и учителей было больше мужиков. Так что к выпускным восемнадцати годам Денискин подошел, как после бани с дезинфекцией: чистым, свежим, обновленным, с вполне годной профессией. Его приглашали работать за хорошие деньги на завод фрезерных станков, но по дороге он завернул в отделение к новому крестному, и тот, выслушав, только и сказал:

– Биография у тебя чистая, чего ж не послужить? – и отправился с ним в кадры.

Так незаметно, без воскресений, преображений и перерождений выправилась Денискинская жизнь. Исключительно потому, что в нем принял участие посторонний человек Подшивалов. Не пожалел бы он малолетнего дурака, то сидеть бы Денискину не в трамвае, а где-нибудь на Колыме.

Андрюха вдруг осознал, что ему стыдно. Ощущение было непривычное, в этом требовалось разобраться. Перед кем стыдно-то? Как ни странно, и перед покойницей нянькой Денискиной, и почему-то перед Подшиваловым, который, выслушав эту историю, наверняка пожал бы плечами – что все верно сделал. Перед Натальей… хотя эта-та тут при чем? Девчонка ничего, но никаких планов на нее Андрей не строил. Он вполне опытный человек и видит, что с ней просто так нельзя, надо жениться, а пока неохота.

Стыдно перед собой – понял Денискин и удивился еще больше. Казалось бы, со своей прожженной совестью он давным-давно обо всем мог договориться – а вот нате!

«Следующая остановка – Палиха», – объявил голос в динамике.

«Не дури. Не твое это дело. Глупо соваться. Сейчас выйдешь, сядешь на троллейбус, а лучше ножками пробежишься до Савеловского, ведь спешить-то некуда? За это время Маргарита может нагуляться и вернуться, довольная, с полным ягдташем. Да… забрать вещи, вернуться назад, сесть в «пятерку», по прямой до сто пятого, ведь Яковлев наверняка уже прибыл. Отметить бумажки, отдать шмотки Заверину…»

Какие грамотные, умные, взрослые мысли. Думать их было одно удовольствие, но Денискин делал совершенно другое. То есть просто ничего не сделал.

– Следующая остановка – «Белорусский вокзал».

«Не судьба, – решил Андрюха, – раз так, то чего бы не зайти в Светловку? За шмотьем успеется».

Он вышел из трамвая, пересек улицу Горького, порасспросил местных и напрямую через жилые кварталы добрался до Светловки.