Текст книги "Князь Евгений Петрович Оболенский"
![](/books_files/covers/thumbs_240/knyaz-evgeniy-petrovich-obolenskiy-88193.jpg)
Автор книги: Василий Богучарский
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)
«Оболенский обнял меня и сказал:
«Да, я обнимаю его и желал бы задушить в моих объятиях.
«Я им сказал:
«Господа, я оставляю у вас мои документы; молю вас, употребите их в свою пользу! В них видите вы великую душу будущего государя; она вам порукою за его царствование».
Рылеев, сильно взволнованный всем этим, не замедлил передать происшедший разговор и содержание полученных бумаг H. А. Бестужеву, который, заметив, что Ростовцев ставит свечу Богу и сатане, выразил уверенность, что они будут арестованы, если не теперь, то после присяги. Тогда Рылеев спросил: «Что же нам, полагаешь, нужно делать? «Не показывать этого письма никому, – отвечал Бестужев, – и действовать: лучше быть взятым на площади, нежели на постели. Пусть лучше узнают, за что мы погибнем, нежели будут удивляться, когда мы тайком исчезнем из общества, и никто не будет знать, где мы и за что пропали».
Рылеев бросился к Бестужеву на шею и сказал в сильном волнении:
«Я уверен был, что это будет твое мнение. И так, с Богом! Судьба наша решена. К сомнениям нашим, конечно, прибавятся все препятствия, но мы начнем. Я уверен, что погибнем, но пример останется. Принесем собою жертву для будущей свободы отечества!»
В 12-м часу вечера 13-го декабря Оболенский пришел к Ростовцеву и, обняв его, сказал:
«Так, милый друг; мы хотели действовать, но увидели свою безразсудность. Благодарю тебя, ты нас спас.
«Такая перемена меня обрадовала, – рассказывает Ростовцев, – но впоследствии я увидел, к несчастью, что это была только хитрость»[17]17
Н. К. Шильдер, «Император Николай Первый», I, 273–277.
[Закрыть].
13 декабря был составлен окончательный план действий, который состоял в том, чтобы возмутить гвардию, привести ее к Сенату, принудить Николая Павловича дать согласие на созвание депутатов от всей России для установления представительного образа правления. «Князь Оболенский прибавляет к сему, – гласит «Донесение следственной комиссии», – что до съезда депутатов, Сенат долженствовал бы учредить временное правление (из двух или трех членов Государственного Совета и одного члена из Тайного Общества, который был бы правителем дел оного), назначать и корпусных, и дивизионных командиров гвардии из людей, им известных и сдать им Петропавловскую крепость. При неудаче они полагали, как показывают согласно Трубецкой и Рылеев, выступить их города, чтобы стараться распространить возмущение». Тут же, на квартире Рылеева, были разговоры о цареубийстве и предложение Каховскому совершить этот акт, т. е. те действия, за которые особенно жестоко пострадали многие из заговорщиков.
Для приведения всего плана в исполнение главноначальствующим, или диктатором, был назначен князь Трубецкой.
На следующий день, (14 декабря) произошли известные события на Сенатской площади: возмущение части гвардии, неприбытие на площадь князя Трубецкого, передача начальствования князю Оболенскому, смерть графа Милорадовича, настойчивое требование предводителями восстания от императора Николая конституции, подавление возмущения пушечными выстрелами, арест некоторых из заговорщиков в тот же вечер…
Затем последовали деятельность следственной комиссии, Верховный уголовный суд, тяжкая кара декабристам…
Верховный суд прызнал за Оболенским следующие вины:
«Поручик князь Оболенский. Участвовал в умысле на цареубийство одобрением выбора лица, к тому предназначенного; по разрушении Союза Благоденствия установил вместе с другими тайное Северное Общество; управлял оным и принял на себя приуготовлять главные средства к мятежу; лично действовал в оных с оружием, с пролитием крови, ранив штыком графа Милорадовича, возбуждал других и принял на себя в мятеже начальство»[18]18
Всеподданнейший доклад Верховного Уголовного Суда, Полн. Собр. Зак. Российск. Имп. (1825–1827 гг.), т. I, стр. 465.
[Закрыть].
За эти преступления суд приговорил Оболенского к отсечению головы. При конфирмации смертная казнь была заменена ссылкою в каторжные работы без срока[19]19
Ibid.
[Закрыть].
Приговор осужденным, сопровождаемый лишением их дворянского достоинства и всех других прав состояния (при этом был зажжен целый костер, в который бросались мундиры, ордена и другие знаки отличия осужденных), был объявлен им 14 июля 1826 года. В этот же день были повешены признанные судом главными виновниками заговора: П. И. Пестель, К. Ф. Рылеев, С. И. Муравьев-Апостол, М. И. Бестужев-Рюмин и П. А. Каховский.
Через три дня после того (17 июля) начальник главного штаба сообщил военному министру высочайшее повеление о немедленном отправлении восьми осужденных по назначению. В числе этих восьми был и Оболенский.
Издатель «Записок княгини М. H. Волконской», князь М. С. Волконский, приложил к ним, извлеченное из архивов III отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии, следующее подлинное по делу об отправке Волконского, Оболенского и др. лиц высочайшее повеление, изложенное в сообщении начальника главного штаба военному министру:
«Из числа приговоренных в каторжные работы – восемь человек, а именно: Сергея Трубецкого, Евгения Оболенского, Артамона Муравьева, Василия Давыдова, Якубовича, Сергея Волконского, Борисова 1-го и Борисова 2-го, немедленно отправить закованными в двух партиях, имея при каждом преступнике одного жандарма и при каждых 4-х одного фельдъегеря, в Иркутск к гражданскому губернатору Цейдлеру, коему сообщить Высочайшую волю, дабы сии преступники были употребляемы, как следует, в работу и поступлено было с ними во всех отношениях поустановленному на каторжных положению; чтобы он назначил для неослабного и строгого за ними смотрения надежного чиновника, за выбор коего он ответствует и чтобы он о состоянии их ежемесячно доносил в собственные руки Его Величества через Главный Штаб».[20]20
«Записки княгини М. H. Волконской», Приложение VIII, 136.
[Закрыть]
Кроме того, было приказано везти осужденных не через Москву, а по Ярославскому тракту.
На основании этого повеления, Оболенский уже 21 июля 1826 г. находился на пути в Сибирь. Многие подробности из жизни его там читатель найдет в прилагаемых здесь же «Воспоминаниях» самого Евгения Петровича, но некоторые сведения мы заимствуем еще из помещенных в «Историческом Вестнике», писем Оболенского к мужу его сестры, А. B. Протасьеву. В письме, написанном 12 марта 1830 года (первом письме из Сибири, отправленном притом нелегально), находятся, между прочим, такие строки:
«Милый друг и брат! Вот уже пятый год, что пера не брал в руки и не изливал никому своих чувствований: давно желал я сказать тебе то, что у меня на душе, давно хотел тебе передать то, что со мною было в продолжение сего долгого времени, но должен был покориться обстоятельствам… 21 июля 1826 года выехал я из крепости. Не стану я тебе говорить, что я чувствовал, расставаясь навсегда со всем тем, что оживляло мою жизнь… После трехнедельного пути достигли мы, наконец, Иркутска, откуда послали нас по заводам для назначенной нам каторжной работы. Я и Якубович попали на соловаренный завод (Усолье) в 60 верстах от Иркутска. Приехав к месту нашего назначения, дали нам неделю отдыха, после которого дали топоры в руки и послали в лес рубить дрова. Бодро пошли мы с Якубовичем с топором за поясом и начали валить лес, и крупный, и мелкий. Работа казалась сначала тяжелою, но впоследствии привычка несколько уменьшала её тягость. В течение шестинедельного нашего пребывания на сем заводе мы были свободны, жили на своей квартире, ходили на работу в которое время вздумается, и, признаюсь, самая каторга была довольно сносная, исключая отношений к местному начальству, которые везде и всегда довольно неприятны».
Такие сравнительно льготные условия жизни продолжались, однако, не долго, и 6 октября того же года Оболенский был уже в Иркутске, откуда немедленно его, вместе с другими, отправили в Нерчинск.
«Прибыв туда (в Нерчинск), – продолжает свое письмо Оболенский – послали нас в острог или, лучше сказать, в тюрьму, в которой поделаны были для каждого клетки в два аршина длины и в полтора ширины. Нас выпускали из клеток, как зверей, на работу, на обед и ужин и опять запирали. Работа была под землей на 70 и более сажень. Урочные наши работы были наравне со всеми каторжными в заводе, от которых мы отличались единственно тем, что нас держали после работы в клетках, а они все пользуются свободою, исключая тех, кой впадают после ссылки на заводы в преступления, за которые их наказывают и сажают на известное время в тюрьму. Не стану тебе описывать, любезный друг, подземное царство, которое ты можешь узнать от всякого, бывшего в горных заводах… Но ты можешь себе представить, каково нам было в тюрьме, если работа в горе была для нас временем приятнейшим, нежели заключение домашнее. Дни праздничные были для нас точно днями наказания: в душной клетке, где едва можно повернуться, миллион клопов и разной гадины осыпали тебя с головы до ног и не давали покоя. Присоедини к тому грубое обращение начальства, которое, привыкши обращаться с каторжными, поставляло себе обязательностью нас осыпать ругательствами, называя нас всеми ругательными именами. К тому же должен тебе сказать, что к нам приставлен был от Иркутского губернатора квартальный, который должен был смотреть за нами, а от горного начальства офицер горный[21]21
Это и был тот самый Рик, о котором говорит в своих «Воспоминаниях» Оболенский. (См. ниже).
[Закрыть], которому также поручено было смотреть за нами. Горное начальство боялось донесений квартального, и потому строгость умножало; квартальный же боялся горных, и таким образом нас окружали две неприязненные силы, которые старались только увеличить наши тягости. С февраля месяца на нас надели железа, а с весной нас велено употреблять только на работы над землею, что, по их мнению, значило облегчение в работе, а по нашему увеличение тягости работы, которая под землею легче. Впрочем, ко всему можно привыкнуть, исключая того, что оскорбляет человеческое достоинство. В сем последнем мы, действительно, получили облегчение, потому что начальник заводов (Бурнашов)[22]22
В своих «Воспоминаниях» Оболенский говорит о Бурнашове, как о человеке страшно грубом, который во время столкновения заключенных с Риком грозил наказать их плетьми.
[Закрыть] реже начал нас посещать и потому мы уже не слышали слова слишком оскорбительные. К тому же присутствие наших истинных ангелов-хранителей, княгинь Трубецкой и Волконской, доставляло нам и отраду, и утешение…[23]23
Одно время даже те помещения для заключенных в Благодатском руднике, которые описывает здесь Оболенский, показались начальству, повидиному, слишком роскошными, и оно заключило в каждую из таких клеток по несколько человек. По крайней мере, вот – какое описание Благодатского рудника находим мы в «Записках княгини М. H. Волконской»:
«Тюрьма состояла из двух комнат, разделенных большими холодными сенями. Одна из них была занята беглыми каторжниками; другая была предназначена нашим государственным преступникам… Вдоль стен комнаты находились сделанные из досок некоторого рода конуры или клетки, назначенные для заключенных. Надо было подняться на две ступени, чтобы войти в них. Отделение Сергея (Волконского) имело только три аршина в длину и два в ширину Оно было так низко, что в нем нельзя было стоять. Он занимал его вместе с Трубецким и Оболенским. Последний, для кровати которого не было места, велел прикрепить для себя доски над кроватью Трубецкого. Таким образом эти отделения являлись маленькими тюрьмами в стенах самой тюрьмы». Стр. 46).
[Закрыть] Оставленный отцом, не получая от него ни строки впродолжение двух лет, я думал, что обречен на всегдашнее забвение от него и от всех вас. Время хотя не примирило меня с сей мыслью, но, по крайней мере, заставило философствовать поневоле и убеждаться, что нет ничего постоянного в мире; так прожили мы, любезный друг, в Нерчинских рудниках или заводах, в Благодатском руднике, до октября месяца; тут повезли нас в Читу, где уже были собраны все нынешние жители Читинской тюрьмы. Нас было восемь в Нерчинске: Трубецкой, Волконский, Артамон Муравьев, Давыдов, Якубович, два брата Борисовых и я. Радостно обнялись мы с товарищами». В Чите условия жизни были гораздо лучше, чем в Нерчинске. Оболенский описывает их так: «целый день у нас, как в солдатских казармах, (т. е. в тех, в которых когда-то жили многие декабристы при своих полках), которые ты довольно часто посещал: шум, споры о предметах философских, ученых и тому подобное, которое большею частью служит к тому, чтобы убить часа три или четыре долгих наших дней. Встаю я рано, читаю, занимаюсь кой-чем умственным, пока все спят и тишина не нарушена; потом опять читаю, но для препровождения времени больше, нежели для занятия. Несколько часов в день посвящаю механическим трудам: столярничаю, шью или подобное что-нибудь делаю. На казенную работу ходим мы через день. Наша обязанность смолоть муки десять фунтов на ручных мельницах. Для меня работа не тяжела, потому что, слава Богу, силы физические доселе меня не оставляют; но для тех, у которых грудь слаба, работа эта тяжеленька. Летом начинаются у нас работы каждый день и утром и вечером: мы делаем дороги, починяем старые, ровняем улицы так, чтобы везде проехать, как шаром прокатить. Сверх того, у нас собственный наш огород: на сто человек заготовить запас на зиму – немаловажный труд: 105 гряд каждый день полить занимает, по крайней мере, часов пять или шесть в день. Осенью мы собираем овощи с гряд, квасим капусту, свеклу, укладываем картофель, репу, морковь и другие овощи для зимнего продовольствия и таким образом невидимо настает октябрь, и зимния долгия ночи опять заставляют обращаться к трудам умственным».[24]24
«Исторический Вестник», 1890 г., I, 116, 118, 120–123, 126. Это интересное письмо Оболенского, вместе с другими его письмами (не имеющими особенного значения), помещено в вышеназванном журнале г. Головниским, который снабдил их многими примечаниями. Однако, было бы много лучше, если бы письма эти были напечатаны без примечаний г. Головинского, который испещрил их ошибками. Так, на стр. 123 в числе читинских узников он называет Бестужева – Марлинского и Ал. Ник. Муравьева. которые никогда в Чите не бывали; на стр. 121 утверждает, что Ледантю вышла замуж в Сибири за Анненкова. тогда как на самом деле на ней женился Ивашов, а за Анненкова вышла Гебль: на стр. 145, – что Оболенский при жизни ничего не печатал, тогда как его «Записки», о самом существовании которых г. Головинский, очевидно, не знал, напечатаны в 1861, а Оболенский умер в 1865 году, – и т. д.
[Закрыть] Жизнь узников в Чите и затем Петровске, куда они были переведены летом 1830 года, известна из воспоминаний многих декабристов и потому на этом предмете мы больше останавливаться не будем: то же однообразие, та же монотонность в труде и отдыхе, та же тоска. Благодаря сокращениям сроков, являвшихся результатом различных торжественных событий русской жизни, Евгению Оболенскому пришлось пробыть в каторге не всю жизнь, а лишь до 1839 года, когда он был, наконец, перечислен в ссыльно-поселенцы и водворен на поселение сначала в Туринске, а затем Ялуторовске, Тобольской губернии. Там он провел в изгнании еще 17 лет жизни, прилагая усилия к тому, чтобы не дать себя окончательно заесть тоске и стараясь по возможности быть полезным окружавшим его людям. Известна та добрая память, которую оставили по себе декабристы во всей Сибири. Наконец, в 1856 году появился известный манифест, которым находившимся еще в живых декабристам, разрешалось «возвратиться с семействами из Сибири и жить, где пожелают в пределах Империи, за исключением только С.-Петербурга и Москвы»[25]25
Полное Собр. Зак., т. XXXI, ст. 30883.
[Закрыть].На основании этого манифеста, Оболенский возвратился в Россию, где и прожил, интересуясь всеми вопросами наступившей эпохи преобразований, еще почти десять лет. В это время у него началась, между прочим, переписка с тем самым Яковом Ростовцевым, который некогда был его сослуживцем, а теперь из подпоручика стал, разумеется, генерал-адьютантом, главным начальником военно-учебных заведений, графом… Известна та роль, которую играл Ростовцев в Николаевскую эпоху, известен и его «либерализм» в эпоху либеральную… Но мягкий, добрый и думавший уже о могиле Оболенский не помнил зла…
Последние годы своей жизни он провел в Калуге, где и скончался 26 февраля 1865 года на 64-м году жизни. Незадолго перед тем он похоронил одного из своих лучших друзей и соузников, М. М. Нарышкина, и написал сам теплый некролог усопшего, помещенный в № 3, за 1865 год аксаковской газеты – «День». Едва прошло две недели, как в той же газете появился и некролог Евгения Петровича Оболенского, написанный также его соузником, бароном А. П. росеном.
«Евгений Петрович Оболенский, – говорилось в этом некрологе – начал свое поприще в военной службе, был старшим адьютантом при начальнике всей пехоты гвардейского корпуса. В конце 1825 года кончилось его поприще и началось другое, новое, переполненное страданиями и лишениями всякого рода и продолжавшееся до 1856 года 21 августа, до манифеста Александра II». Далее следует прямо описание его кончины[26]26
«День», 1865 г., № 18.
[Закрыть].
Вот каким осторожным и глухим языком только и возможно было говорить о крупном деятеле общественного движения времени царствования Александра I даже в знаменитую «эпоху великих реформ»…
К прилагаемым здесь «Воспоминаниям» Е. П. Оболенского, мы сочли нужным сделать некоторые примечания.
В. БогучарскийОбщественные движения в России в первую половину XIX в., т. 1, СПБ, 1905.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.