Текст книги "Музыкальные вечера в Дахау"

Глава IV
«Приказ о комиссарах»

Сначала стреляйте, потом допрашивайте!

(Авторство приписывают Г. Герингу)

Русские – звери! У нас кровь лучше, сердце тверже, нервы крепче.

(Из речи Гиммлера в Доме летчиков. Берлин, 09.06.1942)

Одной из целей войны нацистской Германии против СССР, как это не раз подчеркивала геббельсовская пропаганда, было «уничтожение большевистского мировоззрения». Ветеран вермахта немецкий писатель Хайнц Хейне, известный исследователь истории НСДАП и СС, пишет: «Гитлер 30 марта 1941 г. собрал в новой рейхсканцелярии 200–250 высших офицеров вермахта и выступил перед ними с речью: «Война против России не может вестись по-рыцарски. Это война идеологий и расовых различий. Восточная кампания будет самой жестокой из всех. Большевизм – это социальное преступление, – кричал фюрер, – комиссары и сотрудники НКВД – преступники, и с ними следует обращаться как с преступниками! Комиссары придерживаются взглядов, прямо противоположных национал-социализму, следовательно, комиссары должны быть уничтожены». Итогом этой речи Гитлера стал самый преступный приказ в немецкой военной истории: так называемый приказ о комиссарах, обязывающий фронтовых командиров обращаться с захваченными комиссарами и политработниками Красной Армии не как с военнопленными, а как с политическими преступниками, которых следует ликвидировать на месте или передать для казни в полицию безопасности».

Один из разработчиков «приказа о комиссарах» заместитель начальника штаба ОКВ Вальтер Варлимонт в своей книге «В ставке Гитлера…» пишет: «Это была та самая речь Гитлера, которая положила начало «приказу о комиссарах» и декрету относительно порядка действия военно-полевых судов в районе проведения «Барбароссы», известному под кратким названием «приказ «Барбаросса».

План ликвидации политработников Красной Армии вермахт подготовил задолго до вторжения Германии в Советский Союз. На Нюрнбергском процессе генерал Варлимонт под присягой подтвердил, что Гитлер на совещании высших немецких чинов в конце марта 1941 г. заявил «о необходимости применения специальных мер против политкомиссаров Красной Армии. Комиссары не должны рассматриваться в качестве военнопленных, их следует уничтожать на месте или передавать особым группам СС и СД, следующим за немецкой армией». Обо всех расстрелах политработников Красной Армии в целях осуществления контроля за выполнением «приказа о комиссарах» незамедлительно докладывалось руководству РСХА в Берлин.

8 июня 1941 г. замначальника штаба ОКВ генерал Варлимонт подписал директиву ОКВ № 44822/41 от 6 июня 1941 г. «Указания об обращении с политическими комиссарами». Именно эта директива в большинстве источников названа «приказом о комиссарах» (Kommissarbefehl). Некоторые исследователи таковым документом считают директиву главной ставки фюрера от 12 мая 1941 г. «Обращение с захваченными в плен политическими и военными русскими руководящими работниками», а также директиву, направленную Гитлером в адрес ОКВ 31 марта 1941 г. (Kommissar Erlass – «Указ о комиссарах»). Согласно этим документам комиссары Красной Армии подлежали расстрелу на месте, поскольку считались «подлинными носителями большевистской идеологии» и «представляли особую угрозу германской безопасности».

В вермахте насаждался демонический образ политрука – «красного угнетателя», который под «дулом пистолета гнал красноармейцев в бой». В инструкции, изданной ОКВ, говорилось: «Каждый, кто взглянул в лицо любого красного комиссара, узнает, что такое большевизм. Мы бы оскорбили животных, если бы отыскали их черты в этих еврейских рожах». Войскам внушалась мысль, что комиссары являются инициаторами азиатских методов ведения войны, поэтому к ним следует относиться со всей беспощадностью, а соблюдение в отношении комиссаров международных законов недопустимо. Они не являются военнопленными и после сортировки подлежат уничтожению.

«Приказ о комиссарах» приравнивал советских политруков к партизанам. Слово «комиссар» в нацистской терминологии фактически было синонимом слова «еврей». «Приказ о комиссарах» на начальной стадии войны способствовал тому, что часть политруков – по разным оценкам, от 7 до 8 тысяч – были уничтожены» (Жуков Д., Ковтун И. Русские эсэсовцы).

Из показаний генерала Варлимонта на Нюрнбергском процессе (МНП, документ СССР-263): «Гитлер заявил, что он предпринимает специальные меры против политических работников и комиссаров советской армии, война против СССР будет не обычной войной, это будет борьба противоположных идеологий. Поэтому политических работников и комиссаров Красной Армии нельзя считать обычными военнопленными. Я признаю документ, озаглавленный «Директивы об обращении с ответственными политическими работниками… согласно заданию, полученному 31 марта 1941 г.». В документе говорится, что советские политработники и комиссары, взятые в плен, должны быть выделены и уничтожены».

Письменные показания Варлимонта, Олендорфа (бывшего начальника III управления РСХА) и Лахузена (начальника отдела контрразведки абвера) подтверждают тщательность, с которой выполнялся этот приказ. Армия, гестапо, СС и СД, как показывают многочисленные документы, действовали сообща. «Интерес вермахта к выполнению приказа был настолько высок, что штаб одной из групп армий сделал в Берлин запрос: следует ли рассматривать политруков в качестве политических комиссаров и надо ли с ними обращаться соответственно? Этот случай весьма показателен, так как в «приказе о комиссарах» политруки вообще не упоминались. Запрос генералов вермахта способствовал тому, что политруков, которых в РККА было гораздо больше комиссаров, также стали включать в расстрельные списки» (Штрайт Кристиан. Вермахт и советские военнопленные в 1941–1945 гг.).

«Приказ о комиссарах» 8 июня 1941 г. разослали в группы армий. Учитывая содержание приказа, был установлен необычайно строгий порядок сохранения его в тайне: письменные экземпляры поступали только в штабы армий и выше, а на более низком уровне приказ распространялся устно. За несколько дней до нападения на СССР «приказ о комиссарах» стали зачитывать в войсках, причем его интерпретация была доверена средним командирам. Их понимание задачи нередко было куда более широким, чем сам приказ.

Рядовой Руди Махке, попав в плен, показал: «Наш капитан Финкельберг делал в роте доклад о Красной Армии за два дня до начала похода. Кратко были обсуждены знаки различия, затем он сказал, что в плен никого брать не нужно – это лишние едоки и вообще это раса, истребление которой является прогрессом. Комиссары, которых можно узнать по советской звезде на рукаве, настоящие черти в образе человеческом, их надо без колебаний расстреливать. Невыполнение этого приказа будет стоить жизни нам самим».

Из показаний немецкого солдата Гарри Марека: «21 июня, за день до начала войны против России, мы от наших офицеров получили следующий приказ: комиссаров Красной Армии необходимо расстреливать на месте, не надо с ними церемониться. С ранеными русскими также нечего долго возиться: их надо просто прикончить на месте». Из показаний солдата Вольфганга Шарте: «За день до нашего выступления против Советского Союза офицеры нам заявили следующее: «Если вы по пути встретите русских комиссаров, которых можно узнать по советской звезде на рукаве, и русских женщин в форме, то их немедленно нужно расстреливать. Кто этого не сделает и не выполнит приказа, тот будет привлечен к ответственности и наказан».

В июле 1941 г. руководство вермахта, СС и РСХА пришло к общему соглашению о необходимости всех «неблагонадежных», а под ними понимались комиссары, политработники, функционеры ВКП(б), «фанатичные коммунисты», евреи – члены партии, отсеивать из общей массы военнопленных и переводить в концлагеря для дальнейшего уничтожения. На Востоке экзекуции разрешалось проводить без заключения в концлагерь. Вермахт брал на себя обязанность оказывать содействие в поисках «неблагонадежных» пленных для дальнейшей передачи в гестапо.

По тайному распоряжению Гитлера и в соответствии с инструкцией ОКВ от 06.06.1941 г. «Основы, определяющие пребывание в лагерях политических комиссаров» специальные команды СС, СД и гестапо разыскивали комиссаров в лагерях военнопленных и отправляли их затем в концлагерь, где ликвидировали. Командование вермахта внимательно следило за реализацией «приказа о комиссарах». Даже тогда, когда нацистам не удавалось сразу обнаружить комиссаров, их выявляли при помощи информаторов и предателей, а затем расстреливали.

Из воспоминаний М. В. Темкина: «Среди военнопленных находились отдельные подлецы и негодяи, которые за окурок, тарелку брюквенного супа, кусочек хлеба выдавали политруков, комиссаров и евреев; без таких предателей гестапо никогда бы не удалось выявить их в лагере. Каждое утро военнопленные вызывались в гестапо по доносу. Утром 7 ноября 1941 г. меня вызвали и повели в гестапо, которое находилось за пределами лагеря. В гестапо меня встретили выкриками: «С праздником!» Били недолго, но мне казалось, что это длится вечно. Затем приступили к допросу. Сидело трое гестаповцев. Один допрашивал, второй вел протокол допроса, третий держал большую столовую ложку и бил меня ею, не переставая, по голове. Потом делали перерыв, затем снова ставили меня в угол и били ногами по костяшкам моих ног – это был их излюбленный метод избиения. Первое время я на вопросы отвечал отрицательно, но, после того как убедился, что выхода никакого нет, что все равно меня убьют, расстреляют, понял – нечего отпираться. После этого я решил признаться и стал на все вопросы отвечать утвердительно.

На вопрос – большевик, отвечал – большевик, коммунист – коммунист, еврей – еврей. Я думал только об одном – пусть поскорее расстреляют и прекратятся избиения. Для убедительности они спрашивали, евреи ли моя мать, отец, бабушка, дедушка; на все я отвечал – да. Мои показания занесли в протокол, и гестаповец, который меня допрашивал, распорядился меня увести, а вдогонку конвою крикнул: «Ремень заберите у него, не то еще повесится». И меня увели.

Ежедневно утром камера открывалась и на пороге появлялись гестаповцы разных чинов. Давалась команда: «Ауфштейн!» (Встать, смирно!) Один из гестаповцев на каждого в отдельности поочередно указывал пальцем, а заключенный должен был ответить, кто он, за что сидит. Фамилии их не интересовали. Каждый стоящий в строю отвечал: политрук, комиссар, еврей – никто этого уже не скрывал. Вели себя с достоинством. Когда заключенные называли себя, гестаповцы, присутствующие при этом, водили у себя пальцем по горлу и говорили: «Капут!» Обратно уже никто не возвращался – всех расстреливали.

…Мы находились в таком состоянии, что мыться самостоятельно не могли. Нас мыли и терли щетками люди в полосатых костюмах – кто они, мы пока не знали. Когда нас вымыли, всем выдали белье: полосатые брюки и куртки, а также деревянные колодки. После того как все оделись, нам приказали построиться. Какой-то лагерник в полосатом костюме на чистом русском языке объявил: «Вы знаете, куда вы попали? Это один из самых известных в Германии концлагерей – Дахау». И вкратце он объяснил нам, какой существует в лагере порядок. Беспрекословное подчинение и исполнение всех указаний любого заключенного, поставленного над нами старшим, за малейшее неповиновение – смерть и крематорий.

На следующий день поступил приказ всех переписать, а списки передать кому положено. И переводчики приступили к составлению списков. Переводчики хотели нам помочь и решили не записывать нас политруками и комиссарами. Вместо званий политрук, старший политрук записывали – лейтенант, старший лейтенант. Были среди нас один батальонный комиссар и один полковой комиссар. Обоих записать офицерскими званиями побоялись, так как эсэсовцы и руководство лагеря могли узнать – это было очень рискованно. Самое активное участие принимал в этом переводчик, немец-коммунист. Он говорил, что ему все равно не выйти живым отсюда, и всем военнопленным приписывал воинские звания – лейтенант, старший лейтенант; все он взял на себя. Мне, говорил, терять нечего. Таким образом полкового комиссара записали полковником. В списках оставили нетронутым звание только одного батальонного комиссара, а меня записали как «гальб юдэ» – полуеврей.

После того как в лагере стало известно, что среди русских военнопленных офицеров есть один комиссар и один «гальб юдэ», каждый день к нам приходили эсэсовцы – рядовые, офицеры и даже генералы, чтобы посмотреть на русского комиссара и полуеврея. На комиссара все глядели как на какое-то чудище. На нас ходили смотреть как на редких зверей в зоопарке. Меня ставили на табурет, приказывали смотреть прямо, повернуть голову направо, затем налево, расстегнуть одежду и показать грудь. Эсэсовцы внимательно меня рассматривали и между собой кивали утвердительно: «Я, я, дас ист гальб юдэ!» (Да, да, это полуеврей!)»

Важно подчеркнуть, что «приказ о комиссарах» появился в результате заблаговременного планирования и предшествовал нападению Германии на Советский Союз. Пропаганда, которая велась в войсках, постоянно внушала немецким солдатам, что жизнь советских военнопленных и гражданских лиц ничего не стоит, что с захватом СССР связано спасение Германии от ада и самого страшного проявления варварства – «еврейско-русского большевизма» – позора всех цивилизаций. Для комиссаров не существует никаких ценностей, они ни во что не верят, и в этом крестовом походе «красные безбожники» будут истреблены. «Приказ о комиссарах» – это символ политики уничтожения идеологических противников.

Приказ преследовал цель устранить любое сопротивление, которое угрожало немецкому господству на востоке Европы. «В борьбе с большевизмом на соблюдение принципов международного права рассчитывать не приходится. От политкомиссаров всех мастей, как носителей духа сопротивления, следует ожидать исполненного ненависти, жестокого и бесчеловечного отношения к нашим военнопленным. Поэтому войска должны сознавать: в этой борьбе нет места пощаде и оглядке на международное право, поэтому схваченных в бою или при сопротивлении комиссаров следует уничтожать на месте».

Из письменных показаний, которые дал под присягой гауптштурмфюрер СС Курт Линдов: «В лагерях для военнопленных на Восточном фронте существовали небольшие оперативные команды, айнзатцкоманды, возглавляемые младшим офицерским составом тайной полиции (гестапо). Эти команды были приданы начальникам лагерей, и их обязанностью было выделять тех военнопленных, которые являлись кандидатами на казнь, и докладывать о них в управление тайной полиции».

Айнзатцкоманды (4–6 человек, позднее – 3–4 человека) выискивали в лагерях «опасных и подозрительных» лиц, которых либо сразу убивали, либо отправляли на казнь в концлагерь. В «отборах» были заняты многие чины вермахта и СС. Сотрудник гестапо, СД или абвера ежедневно допрашивал до 50 человек. В ряды военнопленных постоянно внедрялись информаторы и агенты. «Отобранных» военнопленных переправляли в концлагеря, где подвергали пыткам, унизительным экспериментам, медицинским опытам, а затем уничтожали. В Заксенхаузене и Бухенвальде пленных убивали выстрелами в затылок, их трупы сжигали в крематориях. Этот «метод» также использовался в Дахау, Флоссенбюрге, Гросс-Розене, Нойенгамме, Маутхаузене.

Из показаний группенфюрера СС Олендорфа, начальника айнзатцгруппы «Д», действовавшей в Крыму и на Кавказе: «Обычно местом казни был ров, предназначенный для танковой обороны. К такому рву и привозили ровно столько людей, сколько могло быть в нем погребено. Это делалось для того, чтобы сократить время ликвидации жертв. Я не давал разрешения на казнь отдельных лиц. Расстреливали только группы людей – либо прямо в упор, либо стоя на коленях, как обычно расстреливали солдат. Трупы сбрасывали в ров. Я никогда не допускал, чтобы стрелял один определенный человек, и приказывал стрелять одновременно нескольким солдатам, чтобы избежать персональной ответственности за расстрел.

Некоторые группенфюреры требовали, чтобы жертвы сначала легли на землю, чтобы затем покончить с ними выстрелом в затылок. Я не одобрял такой метод, потому что это обрекало бы на бесконечные страдания как сами жертвы, так и тех, кто совершал эту казнь». (Удивительная «гуманность»!)

Эймен, представитель обвинения от США: «Скажите, знаете ли вы, сколько всего человек было уничтожено и ликвидировано оперативной группой «Д» за период вашего руководства?

Олендорф: С июня 1941 г. по июнь 1942 г. оперативные команды сообщили, что уничтожено примерно 90 тысяч человек.

Эймен: После того как они были расстреляны, что делали с их телами?

Олендорф: Их хоронили в этой яме или в противотанковом рву».

Начальник главного управления имперской безопасности (РСХА) Рейнхард Гейдрих в директиве от 02.07.1941, адресованной верховным фюрерам полиции и СС в оккупированных областях, поставил руководителям полиции безопасности и СД задачу по уничтожению коммунистов и евреев: «Экзекуции подлежат все профессиональные коммунистические деятели; партийные работники высшего и среднего звена областных и районных комитетов, а также активисты из низов; народные комиссары; евреи, занимавшие партийные и государственные посты; другие экстремистские элементы, если они не могут быть использованы для получения сведений политического или экономического характера».

В июле 1941 г. на территории рейха была введена новая редакция «приказа о комиссарах», содержание и действие которого решено было «усовершенствовать» и распространить на «расово неполноценные элементы». Согласно приказу № 8 от 17 июля 1941 г., подписанному начальником РСХА Гейдрихом, особые команды полиции безопасности и СД, направленные в стационарные и транзитные лагеря, должны были проводить селекцию с целью уничтожения «еврейско-большевистских комиссаров». Учитывая, что для гитлеровцев комиссары и евреи представляли одно и то же неразрывное понятие, ранее осуществлявшийся раздельный отбор комиссаров и евреев был объединен и преобразован в единый отбор «комиссаров-евреев». Вера в идентичность большевизма и еврейства легла на плодородную почву. Теперь любой еврей – рядовой член партии приравнивался к комиссару и подлежал немедленной ликвидации. В этой пропаганде начиная с середины 30-х годов принимал посильное участие и вермахт, на листовках которого еще в 1935 г. «господа комиссары и партруководители» назывались не иначе как «грязные жиды» (Фёрстер Юрген. Штутгарт, 1983).

«Отобранных» переводили в концлагеря для дальнейшего уничтожения. Оберштурмфюрер СС Мартин Шермер, ответственный за исполнение данного приказа в VII военном округе (Мюнхен), 15 ноября 1941 г. докладывал, что проверке подверглись 3088 советских военнопленных, находящихся в VII округе. Из них в качестве «обязательно изолируемых» значились 410 человек, среди которых 145 – «фанатичные коммунисты», 85 – «подстрекатели и воры», 69 – «интеллигенты», 47 – «неизлечимо больные», 35 – «беглецы», 25 – «евреи», 4 – «активисты и офицеры». Из отчета видно, что отсутствовали четкие критерии для отбора и что вермахт и СС стремились уничтожать не только политических противников, но и неизлечимых больных и раненых, не способных работать.

Из воспоминаний Н. А. Фишмана: «Нас, новоприбывших, сразу же построили в две шеренги и оставили молча стоять под палящим солнцем в ожидании лагерного начальства под надзором полицейских и переводчика. Стояли мы очень долго. За это время несколько человек упали, потеряв сознание от жары, жажды, ран и слабости. Их отнесли в сторону и уложили на землю под палящим солнцем. Появилось лагерное начальство – офицер, фельдфебель и два солдата-автоматчика. Последовала команда: «Комиссары, евреи, выйти из строя!» Несколько человек вышло. Команду повторили, но никто больше из строя не выходил. Я стоял оцепенев, не понимая реальности происходящего. Офицер и сопровождающий его фельдфебель медленно шли вдоль строя, останавливаясь, внимательно вглядываясь в глаза и лица стоящих в строю. Офицер поднимал хлыст, упирал в грудь очередного военнопленного и говорил: «Ты». Это значило: выйти из строя.

Не забыть тех секунд, когда офицер остановился напротив меня, посмотрел в глаза и пошел дальше. Смерть моя прошла мимо. Через несколько шагов он ткнул в кого-то хлыстом. Таким образом он извлек из строя человек 15–20, руководствуясь единственно своей властью и интуицией. Их построили перед строем в шеренгу и приказали поднять лежащих на земле и идти к воротам. Там всех загрузили в грузовик, который, в сопровождении охраны, выехал за ворота. Через несколько минут мы, оставшиеся в строю, услышали раздавшиеся за каменным забором автоматные очереди. Всех, кто был в грузовике, расстреляли».

Гитлер на секретном совещании 16 июля 1941 г. так определил задачи оккупационной политики в России: «Основной принцип заключается в том, чтобы освоить огромный «пирог». Для этого необходимо, во-первых, им овладеть, во-вторых, управлять и, в-третьих, эксплуатировать. Вся Прибалтика, Крым, волжские колонии, Бакинская область должны принадлежать рейху. Создание военной державы русских западнее Урала необходимо полностью исключить, хотя бы нам для этого пришлось воевать сто лет. Гигантское пространство надо как можно скорее усмирить. Лучше всего этого можно достичь путем расстрела каждого, кто бросит хотя бы косой взгляд на немца. Необходимо ввести железный закон: никогда не должно быть позволено, чтобы оружие носил кто-либо иной, кроме немцев!

Война с Россией – важная глава в борьбе немецкой нации за существование. Это защита европейской культуры от московитско-азиатского потопа и отпор еврейскому большевизму. Целью этой битвы должно быть разрушение сегодняшней России, поэтому борьба должна вестись с беспрецедентной суровостью. Планирование и осуществление каждой военной операции необходимо проводить с железной решимостью, врага надо уничтожать безжалостно и тотально. В особенности не следует щадить приверженцев современного русского большевизма. Надо раз и навсегда искоренить еврейско-большевистскую систему, которая никогда больше не посягнет на наше европейское жизненное пространство» (Юрген Фёрстер).

В сентябре 1941 г., находясь в оккупированном Париже, Гитлер вновь подчеркнул: «Азиаты и большевики должны быть выселены из Европы, закончится 250-летний период азиатчины. Урал будет границей. Новая Россия до Урала будет «нашей Индией». Русское пространство станет для нас тем, чем была для Англии Индия». Историки X. Хеер и К. Науман утверждают, что война, которую Гитлер начал готовить с первых дней своего прихода к власти, могла быть, по его собственному убеждению, только войной на уничтожение. Это означало, что Гитлер ставил задачу покончить с «еврейским большевизмом» и полностью оккупировать европейскую территорию Советского Союза, уничтожив большую часть населения.

17 июля 1941 г. в гестапо был издан приказ, предусматривавший уничтожение всех потенциально «опасных для национал-социализма» советских военнопленных. Приказ гласил: «Задачей командиров зипо (полиция безопасности) и СД, находящихся в шталагах, является политическая проверка всех заключенных лагеря, дальнейшая их «обработка» и устранение всех нежелательных или политически преступных элементов, которые должны быть уничтожены. Командиры зипо и СД также должны выявить среди заключенных тех лиц, которые кажутся надежными, независимо от того, являются ли они коммунистами или нет, для использования их в целях разведки внутри самого лагеря и позднее, если это окажется целесообразным, на оккупированных территориях. Путем использования таких информаторов должны быть выявлены все преступные элементы среди военнопленных».

П. Е. Андреев, взятый в плен в августе 1941 г., в своей книге «Война глазами солдата» пишет: «Нас построили в шеренгу и стали пересчитывать. Из караульного помещения вышел офицер. На нем была красивая, черного цвета форма с красно-белой повязкой на рукаве и фашистской свастикой. В руках то ли трость, то ли плеть, я так и не понял. Действовал он ею как учитель указкой. Переводчик сказал, чтобы все находящиеся в строю командиры и комиссары вышли на пять шагов вперед. Фашистский офицер говорил резко и угрожающе. В таком же тоне переводил переводчик: «Командиры и комиссары, не вышедшие из строя, будут расстреляны на месте».

Вышедшим из строя приказали построиться в шеренгу около караульного помещения, снять шинели и вещевые мешки. Офицер начал осматривать рукава гимнастерок, отыскивая политруков по нашитым на них звездочкам. У некоторых от звездочек остались лишь еле заметные следы. Попадая в плен, эти люди точно знали, что их ждет, поэтому пытались замаскироваться под рядовых бойцов. Но фашисты хорошо знали об этих уловках, поэтому осматривали подозреваемых пленных особенно тщательно. Затем начался поиск евреев. Зная, что добровольно никто не сознается в своей принадлежности к этой национальности, эсэсовец проходил вдоль шеренги и направлял трость на того или иного человека, выкрикивая: «Юда». Заподозренных оказалось человек восемь. Не все среди них были евреями, конечно, но фашистов это не волновало».

«Гитлеровцы не брали политруков в плен – расстреливали на месте. На поле боя они были первоочередной целью для вражеских снайперов. Их потери сопоставимы с потерями строевых командиров. Вопреки антисоветской пропаганде, не жалевшей сил, чтобы опорочить и «демонизировать» комиссаров Красной Армии, слова «Коммунисты, вперед!» не были на фронте пустым звуком – иначе нацисты не испытывали бы к политрукам столь лютой ненависти» (Премилов И. А. Исповедь политрука).

О том, как воевали комиссары и политруки, рассказывает П. Г. Мясоедов, генерал-майор, доктор военных наук: «Так вот, о политруках. Их на фронте погибло не меньше, а то и больше, чем нас, командиров. Был у нас такой – Брыкин. Я командир взвода, а он – парторг роты, то есть надо мной. Потом я поднялся выше, заместителем командира батальона. Не важно. В 1942 г. лежу в госпитале. Он приходит. Мне 19 лет, а ему за 30. И вдруг говорит: «Завидую я тебе, Паша». – «А чего мне завидовать?» Мы ведь иной раз в атаку вместе шли, я с одного фланга бойцов поднимаю, он – с другого.

– Да ты, Паша, не понял самого главного. Я потому тебе завидую, что ты окапываешься, как солдат. Бежишь быстро, знаешь, когда падать, когда подниматься. Я бежать так не могу. Стрелять, как ты, не могу. Народ зажигаю: давай, ребята, воюй! А сам в атаке мало на что годен.

Я тогда подумал: «А ведь действительно, его не учили воевать, он пришел после гражданского вуза, назначили командиром. «За Родину! За Сталина!» – иди и умирай. Нет боеприпасов. Кого за ними послать? Зам по строю убит, самому нельзя. Значит – политрука. Я много комиссаров на фронте пережил. Я больше скажу: командиром на войне мог стать почти любой, а вот комиссаром – нет, далеко не любой».

Рассказывает В. И. Малютин, участник войны и Парада Победы на Красной площади в Москве: «Работа политрука на фронте не имела пределов «от» и «до». Политрук должен во время боя показать образец мужества, подняться в атаку: «За мной!» Кончился бой – командиры могут отдохнуть, а он обязан проверить, покормили или нет солдат, посмотреть, какое у каждого моральное состояние. Ведь как бывало: приходит маршевая рота – пополнение. Потери у нас большие. Командир батальона распределяет, кому в какой взвод идти. И сразу в бой. Одного убили, другого ранили и повезли в госпиталь, третий подвиг совершил, а их фамилии еще не успели узнать. Политрук и должен знать, где боец, как его зовут, что с ним. Эта работа была не каждому по плечу».

Из рассказа заместителя политрука А. А. Петросяна: «Противник ввел в бой свои резервы. Обстановка была сложная, напряженная. Выносить раненых с поля боя было очень трудно. Командование поручило мне во что бы то ни стало эвакуировать раненых бойцов и командиров.

Когда я подобрался к одному раненому, чтобы вынести его в безопасное место, ко мне подползли два человека в форме Красной Армии – один со знаками различия старшего лейтенанта, другой – старшины. Неожиданно они схватили меня за руки, зажали рот и стали бить. Это были переодетые немцы. Я долго сопротивлялся, но двое одолели меня. Избив, они отобрали наган, гранаты, сумку с бутылками. Затем они поволокли меня в лес, затащили в какую-то землянку. Здесь было шумно. Разговаривали немцы – мужчины и женщины. Вся эта полупьяная компания набросилась на меня. Вначале они связали мне руки, потом стали обыскивать карманы.

Вскоре в землянку зашел еще один офицер. Он несколько раз ударил меня по лицу. Изловчившись, я укусил злодея за ухо. Офицер застонал, закружился, схватил лезвие бритвы и в бешенстве раз десять саданул меня лезвием в грудь. При виде крови все мерзавцы пришли в неописуемый восторг. Они смеялись, громко выкрикивали: «Вот тебе, молодой комиссар!»

После этого начали обыскивать меня. В маленьком кармане гимнастерки они нашли звездочку. Офицер, схватив ее, сказал что-то женщинам. Затем они приложили эту звездочку к моей правой щеке и стали вырезать очертания звездочки на коже. Несмотря на боль, я не произнес ни одного слова. Тогда офицер стал вырезать звездочку и на левой щеке.

В это время в землянку вошел второй офицер. По чину он был старше всех присутствующих. Он подошел ко мне и предложил папиросу. Я отказался. Офицер показал мне несколько фотокарточек. Он хотел убедить меня в том, что снятые на них люди добровольно сдались немцам. Меня хотели заставить подписать бумажку, озаглавленную «Обращение к русским солдатам». Я отказался, заявив при этом: «Умру, но никогда не изменю своей Родине!»

Офицер, сохраняя внешнее хладнокровие, продолжал беседу. Вдруг он, как бы невзначай, спросил номер нашей части и ее расположение. Я ничего не ответил. Тогда офицер встал, прошелся по землянке и отрывисто сказал: «Мы решили вас расстрелять!» Ко мне подбежали немцы и сорвали с меня одежду. Сняв нательное белье, они начали избивать меня. От нестерпимой боли закружилась голова. Я упал. После всех издевательств враги вывели меня на улицу. Здесь около землянки лежали два замученных красноармейца. Лица их были изрезаны ножами.

«Могилу рой на троих!» – крикнул мне немецкий ефрейтор. Я взял лопату и стал копать. Два офицера и ефрейтор наблюдали за работой. Они вынесли к могиле отобранные у меня гранаты и бутылки с горючим. Вскоре сюда подкатил мотоцикл. Это был, вероятно, связной из штаба. Он отозвал офицеров в сторону и что-то им передал. Ефрейтор, охранявший меня, стал прислушиваться к разговору.