Текст книги "Люди и куклы (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/lyudi-i-kukly-sbornik-72973.jpg)
Автор книги: Василий Ливанов
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Он притронулся рукой в коричневой перчатке к козырьку кепи, прощаясь.
Наталья Владимировна пересела в закрытый автомобиль.
Когда автомобиль обгонял рабочего в просторной синей блузе, который помогал велосипедисту везти помятую машину, то велосипедист, отвечая Наталье Владимировне, приветливо кивнул ей вслед.
Наталья Владимировна Тарханова – молодая русская актриса – сидела в закрытом автомобиле, откинувшись на упругую кожаную спинку сиденья. Кромов – рядом.
– Я ездила в Жювези смотреть авиаполеты. Это фантастика! Вы тоже ими интересуетесь, Алексей Алексеевич?
– Интересоваться новинками техники входит в обязанности военного атташе.
В окне автомобиля уже проплывали центральные улицы и площади города.
Потом велосипедист напишет сестре из Парижа: «Насчет велосипеда я думал было, что скоро получу вознаграждение, но дело затянулось. Сужусь. Надеюсь выиграть. Ехал я из Жювези, и автомобиль раздавил мой велосипед (я успел соскочить). Публика помогла мне записать номер, дала свидетелей. Я узнал владельца автомобиля (виконт, черт его дери) и теперь сужусь с ним (через адвоката). Ездить теперь все равно не стал бы: холодно (хотя зато хорошая зима, прелесть для прогулок пешком)».
III
Сентябрь 1914 года. Накануне
Мальчишка-газетчик метался между прохожими и выкрикивал:
– Последние новости! Последние новости! Доблестные французские войска нанесли сокрушительное поражение проклятым бошам на реке Марне! Русские прорвали фронт на юго-востоке. Последние новости!
Заметив среди прохожих русского офицера, мальчишка устремился к нему.
– Купите газету, мосье! – И вдруг заорал на всю улицу: – Да здравствуют наши русские союзники! Да здравствует Франция!
Прохожие стали останавливаться. Образовалась небольшая толпа.
Офицер, улыбаясь, протиснулся сквозь толпу и скрылся за дверью Русской военной миссии.
Пятеро русских и двое французов прилежно трудились за своими столами, когда офицер вошел в комнату.
Служащие представительства оторвались от дел и, разглядев полковничьи золотые погоны, встали по стойке «смирно».
– Здравствуйте. – Вошедший оглядывал стоящих за столами мужчин. – Садитесь, садитесь, господа.
Нарядный полковник остановил свой взгляд на широкоплечем блондине в унтер-офицерских погонах, явно выделяющемся строгой военной выправкой, и двинулся к его столу.
– Скажите, пожалуйста, полковник граф Кромов?.. – Рука, обтянутая белой замшевой перчаткой, повисла в воздухе в направлении к двери в кабинет атташе.
– Так точно, ваше высокоблагородие.
Полковник с улыбкой снова обратился к унтер-офицеру:
– Мне ваше лицо кажется знакомым…
– Так точно. Унтер-офицер ее императорского высочества Восьмого уланского Вознесенского полка – Полбышев!
– А… – протянул полковник приветливо, но сразу было ясно, что он так и не припомнил ничего. – Садитесь же, господа, – повторил он и отошел от Полбышева.
Алексей Алексеевич Кромов, в наброшенной на плечи шубе, водил пальцем левой руки по бесконечной колонке цифр на листе бумаги, а правой щелкал костяшками больших канцелярских счетов. Он был настолько погружен в свое занятие за заваленным бумагами столом, что не заметил, как дверь в кабинет приоткрылась и заглянул нарядный полковник.
Кромов трудился, а гость рассматривал его, и по лицу гостя бродила улыбка.
Кромов поднял голову и сразу увидел гостя. И тогда гость тихонько запел:
Ласки не жди от далекой отчизны,
Слез за Мукден иль хвалы за Артур.
Встретят упреки тебя, укоризны,
Старый маньчжур, старый маньчжур.
Последние слова они пропели вместе, и гость ступил в кабинет. Крепко, дружески обнялись.
– Алексей, почти седой…
– Французы говорят: ничто так не старит, как годы. А мы говорим: седина в голову – бес в ребро.
– Ой ли? Что-то обстановка для беса самая плачевная. Кто бы мог подумать, что Алексей Кромов превратится в канцелярскую крысу.
– В седую канцелярскую крысу. А ты, Вадим, ничуть не изменился.
– Ты думаешь? Ну уж так и быть, у полковника Горчакова нет тайн от военного атташе.
И гость снял фуражку. Между взбитых кудрявых висков открылась лысина.
– Куда ж ты кудри дел? – Алексей Алексеевич в комическом ужасе всплеснул руками.
– Вот вились, вились и все вывелись. А ты что закутался, как эскимос?
– Мерзну!
– А камин на что?
– Дымит, черт. Мы уж не раз угорали.
– Ничего удивительного. Париж. Приедешь – угоришь.
– Угар – это ерунда. Сумасшедшие изобретатели замучили совсем. Сегодня один с утра явился с визитной карточкой от моей жены. Изобрел беспламенный порох. Представляешь? Высыпал мне на стол какую-то пакость и поджег. Уверял, что не загорится. Еле всем представительством потушили. Сколько раз просил Лиз не посылать ко мне всяких идиотов!
– Мадам Кромова по-прежнему неотразима?
– Сам увидишь. Каким попутным ветром тебя к нам занесло?
– Это военная тайна.
– Значит, ты ко мне по делам.
– Да. Штаб Верховного командования…
– Пойдем поговорим. Я знаю одно подходящее местечко. Принимаешь приглашение старого парижанина?
…Они сидели в кафе на Итальянском бульваре, за тем же столиком.
– Когда началась эта всемирная бойня, я утешался тем, – волнуясь, признавался Алексей Алексеевич, – что если здесь, за границей, мне трудно, то хотя бы дома, в России, меня понимают.
– Нет, Алексей. – Горчаков быстро заговорил, понизив голос: – Прошлое позорное поражение их ничему не научило. Дальше парадных маневров в Красном Селе они не мыслят. А Распутин торгует Россией, как цыган на конской ярмарке.
– Если бы это не ты говорил, Вадим, я бы усомнился. Сердце отказывается верить. Неужели ни у кого недостанет мужества раскрыть глаза государю?
– Древние говорили, что если боги хотят наказать кого, то лишают разума. Государь слабоумен… России нужна твердая власть.
– Где же выход?
– Ты, Кромов, – наш, с тобой я могу быть откровенен. Необходим парламент, конечно под нашим контролем. У нас сильная партия, мы надеемся победить. Либеральные толстосумы тоже организовались в партию, но с ними можно поладить, если не захлестнет слева. Вся Россия теперь распалась на партии.
– Давно известно, где соберутся трое русских, сразу же возникают четыре политические партии.
IV
Октябрь 1917 года. Благотворительный концерт
Посол Временного правительства в Париже Маклаков устроил благотворительный концерт в здании посольства.
Была приглашена знаменитая в Париже русская певица Наталья Тарханова. Перед началом концерта дипломаты, их жены, приглашенная актриса, ее аккомпаниатор и два именитых французских гостя коротали время за беседой и коктейлями.
Кромов остановился у окна, отвел рукой складки шторы. Над ночным затемненным Парижем черным скелетом высилась громада Эйфелевой башни.
Внезапно вспыхнули лучи прожекторов. В их перекрестье повисла светло-желтая масса в форме толстой сигары.
– Смотрите – цеппелин! – Наталья Владимировна Тарханова придерживала рукой штору. – Неужели снова будут бросать бомбы?..
Из-за ее плеча выглядывал молодой дипломат, начальник протокола, которого здесь запросто звали «милый Жорж».
Цеппелин поплыл, стараясь выскользнуть из слепящих лучей, сопровождаемый белыми облачками разрывов шрапнели. Выскользнул. Прожекторы, пошарив в небе, погасли.
– Вы, граф, согласны с Мопассаном, что Эйфелева башня давит Париж своей пошлостью? – важно спросил «милый Жорж».
– Не согласен. Очень удачное сооружение для установки пулеметного гнезда против вот таких цеппелинов, – ответил Кромов.
Наталья Владимировна смеялась.
– Я забыл, что спрашиваю военного атташе, – пробормотал «милый Жорж» и отошел к гостям.
– Алексей Алексеевич! – Актриса смотрела на Кромова своими широко расставленными посерьезневшими глазами. – Жорж сейчас сказал мне под страшным секретом, что вы оставляете свою должность и возвращаетесь в Россию… Я… Я не хочу этому верить…
– Дамы и господа, – торжественно возгласил посол Маклаков, приняв от лакея бокал, – я рад, что наш благотворительный концерт в пользу вдов и сирот русских солдат, погибших при защите прекрасной Франции, проходит в дни, когда Временное правительство России, которое я имею честь представлять, призывает наш народ к войне до победного конца. – И, картинно отставив локоть, пригубил из бокала.
Гости последовали его примеру.
Кромов произнес, обращаясь ко всем:
– Вы не находите, господа, что в сочетании слов «Временное правительство» для русского уха есть что-то комическое?
Маклаков побагровел. Он пригладил на висках и без того заглаженные редкие волосы и сказал с наигранным упреком:
– Побойтесь Бога, Алексей Алексеевич! Мы не одни, здесь наши гости, союзники…
– Вы имеете в виду барона Манжена? – Кромов вежливо поклонился в сторону толстощекого немолодого француза с угольно-черными нафабренными усиками, который расположился в креслах рядом с женой Кромова, красавицей Елизаветой Витальевной. – Этот ваш гость не понимает по-русски. А мосье де Гринье – мой коллега по обеспечению союзных армий – по-русски понимает и знает, что мы, русские, обычно засекречиваем то, о чем узнаем последними.
Худощавый, подтянутый де Гринье озорно улыбался Кромову.
– Тогда позвольте вас спросить, – Маклаков все еще старался сдержаться, ему с трудом это удавалось, – зачем вы все это говорите, для кого?
– Для вас, представителей Временного правительства в Париже. Мой предшественник, передавая дела, произнес напутствие. Чтобы служить России, сказал он, необходимо соблюдать только одно правило – ни в чем никогда не проявлять инициативы: «Дела не делай, от дела не бегай». А я сдуру этому напутствию не следовал. Господин Керенский настаивает на моей немедленной отставке с поста военного атташе. И тут же истерическая телеграмма: Керенский просит, умоляет меня не покидать пост во имя Родины. Вы думаете, что он оценил мою многолетнюю инициативу на этом посту? Нет. Просто ему доложили, что в заграничных банках двести пятьдесят миллионов золотом на русские военные заказы и эти деньги можно получить лишь за моей личной подписью. Господин Керенский с легким сердцем перечеркнет все мои усилия во имя России, как только получит всю сумму. Но для этого я должен быть убежден, что передаю военные кредиты в надежные, а не временные руки. А пока… – Кромов оглянулся.
На пустом светлом пространстве стены между ребристыми пилястрами проступал большой темный прямоугольник. Уродливый толстый крюк торчал над верхним краем темного пятна.
– А пока вы, господа, сняли портрет государя и не знаете, что повесить взамен.
– А что вы предлагаете, Алексей Алексеевич?
– Ну, хотя бы зеркало. Как-никак, господа, вы на сегодняшний день представители новой власти. Вот бы и отражались временами в зеркале.
– Это контрреволюция, – определил советник.
– У нас просто разное представление о революции, господин советник. – Кромов даже не удосужился повернуть голову в его сторону. – Мой отец говорил, что настоящая русская революция будет тогда, когда народ пойдет с топориками. А тогда, насколько я понимаю, никому из нас не поздоровится.
Если посол багровел, то советник побледнел.
– Вы играете с огнем, господин полковник.
– Мне не привыкать. Я – военный.
Посол счел нужным вмешаться:
– Вы сгущаете краски, граф. В России высоко ценят ваши выдающиеся заслуги. Ваша честность…
Кромов не дал ему договорить:
– Неужели у нас уже пришли к такой катастрофе, что честность является заслугой?
– Господа! – Жена Кромова как бы нехотя поднялась, соболий палантин сполз в кресло, открыв покатые матовые плечи. – Господа, мы собрались слушать музыку, а ты, Алекс, вечно затеешь какие-то скучные споры. Я женщина, мне нет дела до вашей политики… Это невыносимо, в конце концов. Для женщины всегда прав тот, кто умеет ухаживать за ней, проявлять внимание. А русский он, француз, англичанин или… мне решительно все равно.
Мужчины рассмеялись, кое-кто из дам зааплодировал.
– Шарман, шарман!
– Русские мужчины так утомительны, – капризно пожаловалась она по-французски. И снова по-русски: – Одна мадемуазель Тарханова, кажется, слушала тебя, Алекс, и то из вежливости.
Наталья Владимировна смутилась.
– Может быть, не только из вежливости, – игриво предположил молодой начальник протокола. – Граф – красивый мужчина.
– Правда? – Мадам Кромова умело разыграла удивление. – Вот сразу заметно, милый Жорж, что вы мало разбираетесь в женской психологии. Впрочем, когда Алекс в военной форме, я ему многое прощаю…
В гостиную ступила новая фигура. Смокинг сидел на фигуре безупречно.
– Господин посол, – произнесла фигура бесцветным голосом, – прикажете начинать?
Все поднялись и двинулись к выходу.
На рояле – высокий бронзовый канделябр о шести свечах. Второй такой же поставили на пол, с краю маленькой эстрады, у ног певицы. Наталья Владимировна, опираясь правой рукой на крышку рояля, склонилась в поклоне. Небольшой зал, из которого сыпались аплодисменты, тонул в темноте. Наталья Владимировна выпрямилась, приготовилась. Она хорошо представляла себе, что очень эффектно выглядит в темном подсвете свечей, и порадовалась, что выбрала для концерта это красное бархатное платье.
Кто-то в темном зале кашлянул, наступила тишина.
Наталья Владимировна кивнула аккомпаниатору.
Утро туманное, утро седое…
Ослепленная светом свечей, она не видела, как между стульями к послу пробрался безликий человек в смокинге и что-то шепнул на ухо. Посол пошептался с советником. Шепот зашелестел по рядам от кресла к креслу. Мужчины стали подниматься и покидать зал.
За ними потянулись дамы.
Зал быстро пустел.
Наталья Владимировна пела:
Вспомнишь и лица, давно позабытые…
Что за шум из зала?
Она продолжала петь, и вдруг рояль умолк. Аккомпаниатор, привстав над стулом, вглядывался в темноту зала. С грохотом что-то упало, наверное стул.
Наталья Владимировна шагнула к самому краю маленькой эстрады, загораживаясь ладонью от света свечей.
– Что происходит? – прекрасным голосом, каким пела, спросила она. – Дайте свет.
Шум стих. Люстра осветила зал. В боковых дверях мелькнул чей-то черный смокинг и исчез. Маленький зал был пуст. В центральном проходе лежал стул.
Почти в центре третьего ряда одиноко сидел Алексей Алексеевич Кромов.
– Что случилось? – Наталья Владимировна растерялась. – Пожар?
– Не пугайтесь, Наталья Владимировна, – ответил Кромов. – Пожар, но очень далеко. В России.
V
Ноябрь 1917 года. Полбышев
Полковник Алексей Алексеевич Кромов обычно являлся на службу раньше всех своих сотрудников, но в это осеннее ненастное утро он сильно запаздывал. Впрочем, его сотрудники, которые в этот час, как правило, уже трудились каждый за своим столом, перебрасываясь короткими репликами исключительно по делу, в это утро за свои рабочие места так и не сели.
Они сгрудились вокруг пожилого бухгалтера, который им что-то неутомимо объяснял, поминутно сдвигая на лоб очки в железной оправе и тыча пальцем в исписанный цифрами лист, который он держал перед своим носом.
Только один человек не участвовал в этом обсуждении. Человек этот был унтер-офицер Георгий Иванович Полбышев.
Нельзя сказать, чтоб его совсем не интересовало происходящее в комнате. Время от времени он поднимал свое курносое лицо от бумаг, которые прилежно просматривал, и косился в сторону сотрудников, прислушиваясь к их разговору.
Тогда до него доносилось:
– В одном только Банк-де-Франс сто двадцать пять миллионов! С ума сойти! – вскрикивал штабс-капитан Шабашников, хватаясь за пушистую бородку. – Да это же…
– Господа, давайте споем, господа, – совсем некстати предлагал коллегам бравый поручик Чоб, который с утра где-то «клюкнул». – Что-нибудь трогательное…
На него зашикали – и снова совещаться:
– Ведь надо же решать, как преподнести…
И опять бухгалтер бубнил свое, тыча в цифры на листе.
Полбышев ерошил светлые, выгоревшие свои волосы и углублялся в дела.
– Хорошо, что его сиятельство штата не раздувал, а то бы… представляете? – таращил глазки прапорщик Кока Лещинский.
– Куда это французы сбежали? – пьяно недоумевал поручик.
– А при чем тут французы? Ихней доли тут нет, – категорически заявлял Шабашников.
И снова бухгалтер: «бу-бу-бу», «бу-бу-бу».
Полковник Кромов вошел в комнату внезапно. Сотрудники бросились по своим местам и вытянулись по стойке «смирно».
– Здравствуйте, господа. – Алексей Алексеевич снял шляпу.
Сотрудники впервые видели его в штатском: серое пальто с бархатным воротничком, брюки, ботинки.
– Здравия желаем, господин полковник, – нестройно ответили сотрудники.
– А почему наши французские коллеги отсутствуют? – осведомился атташе.
– Не могу знать, господин полковник. Не явились, – как старший среди сотрудников по чину, ответил штабс-капитан Шабашников.
– Не явились, – зачем-то повторил Кромов и посмотрел на подкладку своей шляпы, словно искал там ответ.
– Позвольте обратиться, ваше сиятельство. – Бухгалтер явно волновался, очки сползли на самый кончик носа.
– Обращайтесь… – Кромов продолжал разглядывать подкладку шляпы.
– Вы в штатском по каким-нибудь веским причинам или просто так?..
– По причинам. – Кромов высоко поднял голову и обвел взглядом своих сотрудников. – Сегодня, господа, официально подтверждено известие, что новое большевистское правительство России, разорвав союзнические обязательства, вышло из войны. Отсутствие наших французских коллег показывает, что французское командование отозвало своих сотрудников. Для нас это означает, что мы больше не существуем как учреждение. Я не могу оставить своей должности военного атташе России, пока не буду знать, кому мне сдать дела и военные суммы. Прошу вас подготовить бумаги по своим отделам и передать мне в архив. Это займет у вас не больше часа. После можете считать себя свободными, господа, и действовать по своему усмотрению.
Алексей Алексеевич твердыми шагами пересек комнату и, переступая порог своего кабинета, обернулся. Будто хотел что-то сказать своим сотрудникам. Все стояли навытяжку, задержав дыхание. Им показалось, что в глазах Кромова блеснули слезы. Он молча шагнул в кабинет и притворил за собой дверь.
Сотрудники некоторое время еще стояли навытяжку и вдруг, словно очнувшись, дружно устремились к бухгалтерскому столу. Все, кроме Полбышева. Он опустился на стул и занялся бумагами.
Но дверь в кабинет, скрипнув, приоткрылась, и сотрудники снова замерли.
– Глеб Ипполитович, – обратился Кромов к бухгалтеру, – представьте мне общий итог, чтобы я мог выдать сотрудникам последнее жалованье.
Кромов плотно закрыл дверь в кабинет, подошел к камину, поворошил обгоревшие поленья. Вернулся к столу, стал быстро просматривать бумаги, раскладывая их на две стопки. Потом левую, большую, отнес к камину, уложил на дрова и зажег. Пламя вспыхнуло, сухие дрова занялись быстро.
Алексей Алексеевич пододвинул ногой стул к шкафу и стал просматривать бумаги в папках, которые он вытаскивал с полок и складывал на стул. В камин полетели новые кипы листов. Огонь разгорался, потрескивали дрова.
Кромов сидел у стола и курил. Дверцы шкафа были распахнуты, полки пусты. Перед ним на столе лежали всего две папки, туго перевязанные тесьмой. Камин догорал.
Вдруг Алексей Алексеевич торопливо загасил папиросу, подошел к сейфу, повернул ручку замка, потянул на себя дверцу.
Из глубины сейфа достал тяжелый, вороненой стали пистолет. Держа его в руке, провел ладонью вдоль ствола. Сел, не выпуская оружия, о чем-то глубоко задумался. Потом резко поднялся, отдернул занавеску на стене. Некоторое время, не двигаясь, разглядывал испещренную синими и красными линиями карту военных действий, положил на стол пистолет и сорвал карту со стены. Запихал ее в камин. Смотрел, как язычки пламени медленно выбиваются где-то в районе Карпатских гор.
В дверь деликатно постучали.
Стук повторился громче, настойчивей.
Дверь приоткрылась.
Кромов резко обернулся и встретился глазами с Полбышевым. Некоторое время они пристально смотрели друг на друга. Полбышев отвел глаза. Алексей Алексеевич проследил его взгляд. Полбышев заметил пистолет на столе.
– Простите, господин полковник, – сказал Полбышев хрипло, – тут техническая документация. – В руках у него была увесистая папка.
Он ступил в комнату и, прижавшись спиной к двери, затворил ее.
Кромов подошел и взял папку из рук Полбышева. Но тот не сразу ее выпустил. Глаза их встретились.
Пока Кромов увязывал папку с двумя оставшимися, Полбышев, нагнувшись над столом, прочел надпись на медной дощечке рукояти пистолета вслух:
– «Поручику Кромову Алексею Алексеевичу за храбрость, проявленную в деле под Ляояном». Разлюбили поручика Кромова, господин полковник? – спросил Полбышев.
– Глупости говоришь. – Алексей Алексеевич взял со стола пистолет, сунул в карман брюк, отвернулся к окну.
Полбышев не уходил.
– Иди, Георгий Иванович, – тихо попросил Кромов, не оборачиваясь.
Полбышев двинулся к двери. Его остановил голос Кромова:
– Отвоевались за веру, царя и Отечество. Кончено.
Лицо Полбышева стало суровым, жестким.
– Рано нам прощаться, Алексей Алексеевич. Что, немец Россию покорил или японец? Русские там. Русские. Такие же, как вы да я. А где наша не пропадала?
Он подождал ответа. Кромов молчал. Полбышев вышел.
Когда Полбышев вернулся в комнату сотрудников, бухгалтер Глеб Ипполитович спросил его:
– Вы ведь, Георгий Иванович, с господином полковником еще в Маньчжурскую кампанию вместе служили?
– Так точно, – ответил Полбышев. – Имел честь быть вестовым Алексея Алексеевича.
Сотрудники во главе с бухгалтером обступили Полбышева.
– Так как он отнесется к нашему предложению? – вкрадчиво спросил бухгалтер.
– Банковские суммы между нами поделить? – Полбышев почесал за ухом, наморщил лоб.
– Ведь нам отчитываться теперь не перед кем. – Бухгалтер потер очки и водрузил их на место. – Деньги, так сказать, пропадут зря… Учитывая беспорочную службу, так сказать… Коллегиально, конфиденциально… совершенно секретно… А?
– Совершенно секретно, говорите? – Полбышев подкрутил усы. – Если вас интересует мое мнение, господа, то я вам так скажу: даже начинать такой разговор с господином полковником не советую! Его сиятельство человек, конечно, душевный, но…
– Плевать я хотел на тонкости, – прервал его штабс-капитан Шабашников. – Трибуналу теперь не предадут, кончился трибунал. На дуэль тоже не вызовет. Ну, накричит, в крайности. Решайтесь, господа.
– Если вы такой решительный, вы и доложите графу, – предложил Кока Лещинский. – А мы поддержим.
– Не в деньгах счастье, – радостно сообщил поручик Чоб.
– Нашел время нализаться, – огрызнулся Шабашников.
– Меня, господа, увольте. – Полбышев улыбнулся. – Вам больше достанется.
– Вы не шутите?
– Никак нет. – Полбышев нахмурился.
– Ну, я иду, господа. – Шабашников застегнулся на все пуговицы, одернул мундир.
– С Богом. – Глеб Ипполитович перекрестил штабс-капитана.
Шабашников подошел к двери в кабинет атташе, решительно постучал, вошел и притворил за собой дверь.
Сотрудники в комнате замерли, затаили дыхание. Но из-за массивной двери не долетал ни один звук.
Бухгалтер на цыпочках подкрался к двери и уже хотел приложиться к ней ухом, как створка раскрылась и штабс-капитан Шабашников возник на пороге. За ним виднелся Алексей Алексеевич, который держал его за шиворот. Так, за шиворот, Кромов стремительно проволок Шабашникова через всю комнату и, отворив ногой входную дверь, с силой толкнул в нее ретивого капитана. Тот полетел вниз, считая ступеньки.
Два французских офицера дружно расступились на лестнице, давая капитану дорогу.
Полковник Кромов стоял в распахнутых дверях. Французы отдали ему честь.
– Мосье Кромов! – четко доложил один из офицеров. – Господин полковник! Господин военный министр просит вас прибыть к нему на срочное совещание. Немедленно. Автомобиль у подъезда.
VI
Дружеское предложение
Военный министр поднялся из кресла, обошел свой внушительный письменный стол и, улыбаясь, протянув Кромову обе руки, двинулся ему навстречу.
– Здравствуйте, господин Кромов, – сказал министр. – Надеюсь, вы извинили мою настойчивость?
– Добрый день, господин министр.
Изящным жестом указав Кромову на кресло у стола, министр занял свое место.
– Надеюсь, очаровательная мадам Кромова здорова? Помнится, она говорила, что плохо переносит пасмурную погоду.
– Благодарю вас, господин министр. Погода в этом году действительно не из лучших.
– О да.
Помолчали.
– К сожалению, – сказал министр, – ничего нового о политической обстановке сообщить вам не могу. Ничего утешительного ни в настоящей ситуации, ни в прогнозах. Господин Кромов… – Министр замялся, подыскивая точные слова. – В течение последних лет мы встречались с вами как официальные лица. И должен заметить, что мне, как военному министру Франции, эти встречи всегда приносили глубокое деловое удовлетворение. И не только потому, что мы встречались как союзники. Вы меня понимаете?
– Надеюсь, что да, господин министр.
– Прекрасно! Теперь я хочу воспользоваться тем, что на вас нет военного мундира, и задать вам один вопрос, неофициальный. Вы разрешите?
– Сделайте одолжение, господин министр.
– Что вы собираетесь предпринять в ближайшем будущем? Вы лично, граф Кромов?
Министр откинулся на спинку кресла.
Алексей Алексеевич не сдержал тяжелого вздоха. Это не ускользнуло от внимания министра. Он тонко улыбнулся.
– Мне кажется, я понимаю ваше душевное состояние как военного человека и патриота, столько сил и способностей отдавшего ради победы общего нашего дела в эту кампанию, – мягко, с теплыми нотками в голосе сказал министр. – Скажите, вы намерены возвращаться в Россию?
– В ближайшем будущем, господин министр, это вряд ли возможно.
– Мы, французы, пережили не одну революцию. Может быть, именно этот солидный опыт, – продолжал министр, – дает мне сейчас моральное право принять участие в вашей судьбе. Вы начали свою службу в Париже в котором году?
– В девятьсот девятом.
– Восемь лет, восемь лет. Вы смело можете считать себя французом, граф. Более того – парижанином.
– Я польщен.
– Это не только мое мнение. Ваша многолетняя служба в Париже в качестве военного атташе недаром принесла вам высшую французскую военную награду – офицерский крест Почетного легиона. Так не льстят.
– Благодарю вас, господин министр.
– Друзья трудно приобретаются, граф, и их больно терять. Вы сейчас, без преувеличения, самый дорогой русский друг Франции. Мы не хотим, чтобы наша дружба, проверенная в боях, погибла по не зависящим от нас обстоятельствам.
Кромов посмотрел собеседнику прямо в лицо. Министр продолжал, улыбаясь:
– Я уполномочен французским правительством предложить вам, граф, мой полковник, перейти на службу во французскую армию. Это дружеское предложение и деловое. Ваши личные качества, ваш военный опыт дороги Франции, и, поверьте мне, мы сумеем оценить ваши достоинства.
Кромов сидел, глубоко задумавшись. Министр долго не прерывал молчания.
– Вы удивлены, мой генерал?
– Господин министр?
– Я не оговорился, французским правительством принято решение: в случае вашего согласия присвоить вам чин генерала французской армии. Одна ваша подпись, и вы приобретаете вторую родину, а Франция – рыцаря без страха и упрека.
Кромов и военный министр снова взглянули друг на друга. Министр перестал улыбаться и опустил глаза.
– Господин военный министр, – сказал Алексей Алексеевич. – Ваше предложение настолько неожиданно и серьезно, что я прошу дать мне время на достойный ответ.
Военный министр действительно неплохо узнал за эти годы русского полковника графа Кромова и понял, что разговор окончен.
Прощаясь, министр задержал руку Кромова в своей.
– Не забывайте, граф, – сказал министр, – что двери этого кабинета всегда открыты для вас.
VII
Апрель 1918 года. В Марсельском порту
Кромов широко шагал между горами грузов. Рядом с ним, безуспешно пытаясь попасть в ногу, семенил толстенький человек с пачкой квитанций в руках. Алексей Алексеевич уверенно выбирал путь в лабиринте узких проходов. Спутник его бормотал на ходу:
– Я не представляю себе, мосье, как вы остановите работающую на полном ходу машину. Это не так-то просто. Грузы с русским казенным добром будут прибывать еще полгода, не меньше.
Они вышли на грузовой причал. Раскачивались стрелы подъемных кранов, скрипели лебедки, росли на глазах штабеля грузов – огромных мешков и ящиков, на которых чернели таинственные значки таможенных и фирменных маркировок. Шла разгрузка. Под высоким черным бортом транспортера суетились рабочие-грузчики, цепляя к стреле крана очередной ящик. Слышались голоса работающих, долетал чей-то смех.
– Как я буду ликвидировать дело – это моя забота, мосье Морешаль. – Кромов следил за разгрузкой. – Если вы считаете, что грузы будут идти полгода, я вам выплачу жалованье вперед за полгода. Продавать всё – решительно всё. Со складов, с причалов, а если транспорт еще в море – продавайте прямо в море. Деньги на мой счет в Банк-де-Франс. Какие вы хотите комиссионные?
– Э-э-э… мне кажется, что два процента, мосье…
– Будете получать пять.
– О мосье!
– При большой оптовой покупке уступайте не более одной трети.
– Я сделаю все, что в моих силах, мосье.
Кромов сунул руку за отворот пальто, вынул бумагу:
– Вот вам доверенность на право распродажи. Отныне вы, мосье Морешаль, – частное деловое лицо.
– Я оправдаю ваше доверие, мосье мой полковник. О господи! – Мосье Морешаль не мог удержать растерянную улыбку. – Кто бы мог подумать? Еще вчера…
– Алло, мосье Морешаль! – донеслось с транспорта.
Грузчики столпились у самого борта. Они были видны по пояс. Стрела с прицепленным к ней ящиком со скрежетом потянула груз на причал.
– Стой! Стой! – замахал руками один из рабочих. Ящик завис в воздухе. Грузчик крикнул:
– Мы знаем: мосье, который разговаривает с вами, – русский. Мы хотим его спросить.
– Спрашивайте, – отозвался Кромов.
– Что происходит у вас на родине, мосье? Мы тут спорим. Симон говорит, что ваши русские рабочие…
– У меня нет никаких сведений о том, что происходит в России, – прервал грузчика Кромов. Но тот не унимался:
– А Симон – это наш товарищ Симон Дарье, – вот он, он говорит…
Мосье Морешаль вдруг пришел в ярость.
– Симон Дарье? – заорал он. – Почему остановили разгрузку? Опять этот Симон Дарье?! Я вас всех оштрафую!
И мосье Морешаль трусцой побежал по трапу. Ящик дернулся и со скрипом стал удаляться от борта.
VIII
Май 1918 года. Гости из России
Солнечные блики дрожат и вспыхивают на рябой под ветром поверхности пруда. Мальчик медленно входит в воду осторожно ступает, нащупывая дно ногой при каждом шаге. Оступился, передернул узкими плечами, поймал равновесие. Потом повернулся назад всем корпусом. Оказалось, что у мальчика связаны руки. Обращенные внутрь ладонями, они связаны в запястьях несколькими обводами матерчатого пояска. Вытянув вперед связанные руки, лег на воду и поплыл прочь от берега, энергично работая ногами, выбрасывая из воды руки с растопыренными пальцами. Вода захлестывает его, летят, сверкая, брызги.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?