Текст книги "Тени Предвечного монстра. Шестая история из цикла «Анекдоты для Геракла»"

– Наверное, – решил Сизоворонкин, – поблагодарить меня хочет, за такой подарок.

Он решительно сунул в тянущиеся к нему губы горлышко Грааля, и выражение глаз Расия стало меняться – паника резко уступила место откровенному желанию. Теперь уже не женщина, а мужчина стал активным: рывок, и озвученная стариком парочка бултыхнулась в воду. А там, между прочим, начали проявлять признаки жизни другие мадонны. Но это, как малодушно решил Лешка, были уже не его проблемы.

Он поскакал вниз гигантскими прыжками, обретая на бегу одежду, приличествующую официальному визиту. Таковой Сизоворонкин посчитал привычный камуфляж. Так что совсем скоро перед стариком стоял воин, вооруженный боевым ножом на поясном ремне, и боевой фляжкой – на том же ремне, только с другого бока. Здесь, внизу, Лешке пришлось еще раз открыть в изумлении рот. Потому что этот атлант был не только чудовищно стар, но обладал, к тому же, нормальным человеческим ростом. То есть – учитывая сгорбленную годами спину – был по грудь полубогу, в которую он и ткнул пальцем:

– Ты не Лайза, и не Пид…

– Упаси меня боги! – прервал его Алексей, – я Сизоворонкин, и очень этим горжусь.

– Юля?

– Нет, Лариса.

– Ой… а я, кажется, не туда попал…

– Куууууда!!! Мне и сюда нравится, продолжай, не останавливайся!

Старик улыбнулся, покатал меж на удивление крепких зубов незнакомое имя, точнее фамилию, и склонил голову:

– Я – Эразм. Так понимаю, что сегодня бесплотному духу придется удовлетвориться тобой.

– Хорошо, что не Маразм… или, прости господи, Оргазм!

Под словом «удовлетворять» он понимал совсем другое, что мог представить себе старый атлант, или неведомый дух, но кивнул: «Веди!».

За пределами Храма Чистоты царило солнце. Лешка не умел говорить со звездами, каковой – если верить ученым – было земное светило, но сейчас он невольно поежился. Солнышко словно замерло в тревоге, даже подсказывало ему: «Беги отсюда, парень!».

– Куда бежать? – даже отмахнулся рукой Сизоворонкин, успокаиваясь, – мы же на острове!

Наверное, он сказал это вслух. Потому что Эразм, мелко семенящий ногами рядом, вдруг промолвил:

– Вот и мы сказали, что не уйдем с родного острова, когда грозный Посейдон поклялся стереть его с груди океана.

– За что? – вспомнил Лешка бога, который обычно вполне спокойно сидел рядом со старшим братом.

– За то, что мы в своей гордыне и безрассудстве поставили его супругу выше владыки вод. Здесь (он махнул рукой на второй храм) мы прежде воспевали гимны божественной Клейто.

– А кому воспеваете сейчас? – спросил Сизоворонкин, уже зная ответ.

– Бесплотному духу, что поселился здесь, никаких гимнов не требуется.

– Ага, он живыми атлантами питается? – предположил Алексей.

– Напротив, – хмуро ответил Эразм, – он говорит, что сам наделяет очередных избранников частичкой себя.

– То-то, я погляжу, все у вас ходят такие веселые, с приподнятым духом.

– Лучше бы нас постигла кара Посейдона, – вырвалось у старика, – тогда бы в памяти грядущих цивилизаций мы остались гордым, свободолюбивым народом, постигнувшим все, или почти все тайны бытия.

Он не удержался, и плюнул в сторону медитирующего дохляка, мимо которого они как раз проходили. Попал. Но тощий даже не отреагировал, не отер лицо – не говоря уже о том, чтобы огреть чем-то наглеца.

Сын делится впечатлениями от проведенного дня в детском саду:

– Мам, у меня Вася сегодня отобрал конфету!

– А ты что?

– А я в ответ плюнул ему в морду!

– Сынок, ну в кого ты у меня такой невоспитанный? Не в морду, а в… лицо!

– Мать, отец… В Атлантиде только я помню, кто это такие. Все остальные…, – старик махнул рукой.

Другой ладонью он почесал пониже спины, ничуть не стесняясь полубога. Видимо, его тощая задница тоже не забыла заботливой ладони отца… Или матери. Сизоворонкин решил подбодрить старика – может потому, что тот чтил родителей.

– Не переживай, Эразм – именно такими вас и будут представлять далекие потомки.

– Спасибо, тебе, чужеземец.

– А я тут причем? – Сизоворонкин не стал присваивать чужой заслуги, – Платона благодари…

– Не знаю такого, – задумчиво протянул Эразм.

Но Лешка не слушал его; ему тоже чуть взгрустнулось. Он вдруг осознал, что за все время странствий ни разу не вспомнил родителей, а они, конечно же, сейчас примчались из своей деревеньки, сидят рядом с пребывающим в коме отпрыском.

– Наверное, – подумал он, – с воспитанием у древних атлантов было получше.

Мама наказала сына. Сидит, надулся… Подходит отец, спрашивает:

– Что, Тимоха, строгая у тебя мама? На что ребенок невозмутимо ответил:

– Пап, это у тебя выбор был… а мне такая досталась…

Атлант – словно в подтверждение – еще раз почесал мягкое место; как раз перед входом в храм незримого духа.

Огромное помещение было пустым. Алексей даже пожалел Растия, а заодно и Лайзу – принимать в чресла тот самый дух им пришлось бы прямо на каменном полу.

– А где, кстати, дух? – он повернулся к Эразму, но не обнаружил рядом никого.

Старик стоял у раскрытой двери, причем спиной к нему – словно не желал видеть то непотребство, что обычно творилось в этом заполненном лишь эхом храме.

– Нет, не только эхо, – Сизоворонкин вдруг понял, что атмосфера в огромном замкнутом пространстве отличается от наружной; что вся она заполнена чем-то чуждым, чего никак не должно было существовать в этом мире.

Он остановился в центре храма, снял с пояса Грааль, поболтал им, заполнив помещение звонким бульканьем, и спросил, ни к кому, вроде бы, не обращаясь:

– Будешь?

Не дожидаясь ответа, он жадно отхлебнул из кубка; настолько торопливо, что на пол плеснулась густая капля мальвазии. И тут же отступил на пару шагов, потому что вокруг этой капли зародился прозрачный вихрь. Он стремительно рос; в какой-то момент родился и звук. Под неумолкаемый вопль Сущего перед полубогом рождалась знакомая фигура. Она была бесплотной, но вполне узнаваемой.

– Знакомые все лица, – воскликнул Сизоворонкин, как только перевел дух после могучего глотка, – вернее лицо.

У призрака на широченных плечах была только одна голова – правая.

– Значит, брюнет, – напряг память Лешка, – Вул. Не хочешь прогуляться к братцу?

– Хочу, – заполнило ответом зал, – но не могу.

– Что? Не знаешь, где он прячется? – наудачу спросил Алексей – а вдруг проговорится; не придется потом адресок искать.

– Знаю главное, – хохотнул Вул, – он сейчас занят тем же, чем и я. Растит гнездо новой жизни. Настоящей жизни.

– Это ты сейчас про Атлантиду говоришь? – вскипел Сизоворонкин, – испохабил целый остров, превратил остров в лежбище бледных опарышей! Еще и хвалишься этим?!!

Он плеснул, не думая, из кубка прямо в физиономию призрака. Мальвазия, точнее огневка, в которую превратился волшебный напиток, пролетела сквозь туманное лицо, ничуть не повредив ему. Кажется, бледные краски даже заиграли сочнее; а сам Вул захохотал, подняв голову к куполу. Потому он не увидел, как в руке противника оказался меч-кладенец. Острое лезвие пронзило колыхавшийся силуэт, и храм теперь заполнил пронзительный визг. Внутри полутьмы, клубящейся в призраке, сверкали молнии – словно меч повредил провода электрического прибора, и теперь короткое замыкание превращалось в длинное, и никак не могло замкнуться до конца.

Школа. Урок труда. Учитель

– Основное правило техники безопасности – пальцы в розетку не совать!

Ученик:

– Так они туда не влезают.

– А ты гвоздики возьми, придурок!

Сизоворонкин потянул меч из раны, которая была суть входом в чуждый мир, и визг начал менять тональность на победную.

– Гвоздики, – протянул задумчиво Алексей, останавливая движение острого лезвия, – точнее старые ржавые гнутые гвозди на двести… нет, лучше на пятьсот!

Артефакт, видимо, мог слышать не только устные команды; ему хватило образа в мыслях хозяина. Сквозь прозрачное тело Двухглавого монстра было видно, как меч в одно мгновение превратился в устрашающего вида кошку, какими пираты притягивают купеческие корабли во время лихого абордажа. Только вот острых зазубренных (и даже ржавых – как заказывали) лап на пятьсот миллиметров у этой кошки было не три, а штук двадцать. Теперь вслед рывку руки полубога дернулась и призрачная тень. А следом мироздание разорвал рев смертельно раненого демона. Сизоворонкин не пожалел сил и времени, похлестал прозрачной тушкой, которая намертво сидела – как громадная рыбина – на крючках, об каменный пол; убедился, что пыли на нее за сотни, а может быть, тысячи лет, не скопилось. Потом он на мгновение замер, не сразу сообразив – а что дальше-то делать?

Подсказал Грааль, дернувшись на поясе – словно в него тоже попала одна из молний. Сизоворонкин хищно ощерился, вспомнив сказку об Аладдине: «Будет и у меня волшебная лампа с джинном!». Что бы ему подумать, как это скажется на крепости мальвазии?! Он и подумал – после того, как дух иного мира, извивавшийся, словно червь в предсмертных судорогах, втянулся в Грааль, который тут же самопроизвольно запечатался. Лешка кивнул головой, обращаясь сразу к обоим артефактам:

– Настоящее вино должно настояться, набрать букет… ну, или отрыгнуться.

Грааль в его руке ощутимо вздрогнул, словно Вул внутри него обиделся, что его обозвали отрыжкой. И все – процесс на этом закончился. Кладенец занял свое место в ножнах, а волшебный сосуд призывно чернел открытым горлышком. Но Сизоворонкин – даже в эйфории от одержанной виктории – попробовать не решился. Сам. У него был на примете другой кандидат в демоны – старый атлант.

– У нас вся деревня грибами отравилась.

– Что, сразу все?

– Не, сначала один. А потом на его поминках односельчане доели оставшееся…

В пару мгновений Алексей оказался рядом с Эразмом и протянул ему кубок с пожеланием:

– Выпей, друг-атлант, в честь нашей победы, которая принесла твоему народу свободу.

Атлант отказываться не стал, надолго прильнул к сосуду. А потом повернул к Лешке голову со счастливым возгласом:

– Свобода!!!

Обе руки его тем временем тянулись вперед – словно опытный пловец готовился нырнуть в волну, заполнившую весь горизонт. Гигантское количество воды, посланной сюда Посейдоном, уже закрутило веселыми белыми барашками гребень, готовое смыть с лица земли греховный остров.

– Заклинание отложенной кары, – вспомнил Сизоворонкин термин, который, наверное, когда-то слышал краем уха.

Он ничуть не испугался, ведь с ним было благословение олимпийских богов (Посейдона в том числе), да еще три артефакта в придачу; один из них так и не успел насладить его вкусом настоянного на демоне напитка. Изогнувшаяся волна мягко подхватила его, и понесла на гребне, в кипении белоснежной пены – словно Афродиту. Вот только понесла его не к горизонту, а внутрь храма, шмякнув о противоположную стену, и выбив из груди дыхание вместе с сознанием. Так что гибели Атлантиды Алексей Сизоворонкин не увидел.

Эсэмэска:

– Привет! Пойдешь с нами бухать? Мы тут набрали несколько ящиков выпивки!

Ответная эсэмэска:

– Блин, конечно пойду! А кто это?

– А кто это? – задал Сизоворонкин самому себе.

Молодой смуглолицый парнишка в халате желтого цвета никак не мог быть атлантом. Живые озорные глаза показывали, что этот человек окружающий мир любит, ценит и, быть может, не стесняется пользоваться им. Хотя – судя по мудрости, которой в этих глазах было не меньше – мир им тоже попользовался; достаточно жестоко.

– Может, ты поэтому и ушел из него, – безмолвно спросил у незнакомца Алексей, – или тебя банально выгнали?

– Никто меня никуда не гнал, – звучным голосом ответил паренек-индус; а ведь Сизоворонкин был уверен, что ни одного слова вслух не произнес, – я сам ушел от бренного мира, чтобы думать здесь о вечном.

Лешка невольно вспомнил летающих атлантов; спросил скептически – словно парень действительно умел читать мысли собеседника:

– А так могешь?

Незнакомец улыбнулся уголками губ и действительно воспарил в полуметре над каменным полом пещеры.

– Теперь ты, – улыбнулся он шире, и Сизоворонкин тоже взмахнул руками, словно крыльями.

Он взлетел даже выше хозяина пещеры, и оттуда, побалансировав, и прочувствовав упругую твердость воздуха, протянул парню Грааль:

– Давай, за знакомство!

– Давай, – принял тот сосуд в обе руки, словно величайшую ценность мира (и ведь не ошибся, гад!), – будем знакомы. Я Сиддхартха, князь Гаутама.

Пока князь медленно цедил мальвазию с демоническим привкусом, Сизоворонкин шарил в памяти, пытаясь вспомнить – откуда ему известно это имя? Не вспомнил, хотя движение головы Гаутамы, когда тот оценивал божественный вкус напитка, и усмехался его потугам, было до жути знакомым.

– Дорогой, ты помнишь, как Шэрон Стоун в «Основном инстинкте», в полицейском участке, ножку на ножку закладывала?

– Конечно, помню!

– Вот это ты, сволочь, не забыл! А хлеба домой купить!

Наконец хозяин пещеры вернул сосуд, и прервал умственные мучения Алексея.

– Люди назовут меня Буддой, просвещенным, – усмехнулся он, заставив Сизоворонкина поперхнуться.

– Точно, – воскликнул, наконец, Лешка, – вот так же болтал головой китайский болванчик дома у Наташки.

– Я не болванчик, и не китайский, – совсем чуть-чуть обиделся юный мудрец, и – неожиданно – спросил, – а кто такая Шэрон Стоун?

Алексей прогнал в уме, как в калейдоскопе, самые пикантные картинки фильма, останавливаясь в очень ответственных – на его взгляд – местах. Потом, без перерыва, «включил» запись какого-то немецкого порнофильма, название которого давно забыл. Будда дрожащей рукой выдернул из ладони полубога Грааль. Через пару минут его лицо было опять непроницаемым и торжественным – словно он был готов возвестить о том, что миссия Сизоворонкина невыполнима.

– Выполнима, – успокоил Алексея князь Гаутама, – путь в Шамбалу есть, и я готов указать тебе его.

– Ага, – догадался Лешка, – есть условие. Как всегда, чертовски трудное и практически невыполнимое? Одно, хоть?

На лице, которое совсем скоро должно будет обрести приятную округлость, появилась шкодливая улыбка истинного Будды.

– Все очень просто, гость из будущего. Я готов проводить тебя к своему другу, царю Шамбалы Сучандре, если ты сможешь удивить меня.

– Да вы что, сговорились?! – практически простонал Сизоворонкин, – здесь Сучандра, там вообще был Пиди… Его – царя этого – что, действительно так звали?

Будда посмотрел на Лешку с уважением:

– А что, то обстоятельство, что Шамбала действительно существует, и туда можно попасть – даже такому, как ты – тебя не удивило?

– Знал бы ты, о будущий великий мудрец, где я только не был, чего я там изведал…

– А ты где отдыхал?

– Нигде, я летать боюсь.

– Так ты выпей!

– Да когда выпью, мне и тут хорошо.

Мудрец отхлебнул еще пару глотков из Грааля, заглянул поглубже в память Сизоворонкина и завис. А тот, хмыкнув: «То-то же!», сказал:

– Загадаю я тебе, о Будда, загадку. А пока ты будешь ее разгадывать, я пробегусь по Шамбале – где она, говоришь, находится?

– Я еще ничего не говорил, – усмехнулся такой наивной уловке индус, – хотя никакого секрета нет – когда-то это место назовут Средней Азией.

– Врешь! – выдохнул Лешка, – я понимаю – виноград, дыни, урюк. Но кругом одни узбеки?!! Или киргизы?

– Они еще не пришли туда, – усмехнулся Гаутама, – когда придут, вот тогда Шамбале и придет конец… Хотя он наступает уже сейчас. Чувствую, что Сучандре там приходится очень нелегко. Ну, давай свою загадку.

Он даже ладошками потер в нетерпении, и Сизоворонкин выудил из памяти анекдот, который Будда знать не мог – завалы Лешкиной коллекции даже самый мудрый человек разбирал бы годами.

– Дрова, хлам и стелька – какой глагол объединяет эти слова?

Мудрец завис – и умом, и телом – а Лешка медленно проплыл мимо него, а потом сквозь мягкий камень.

Через секунды, или столетия, он так же медленно выплыл в долину, залитую солнцем. Глаза, которые полуденное светило залило ослепительным огнем, закрылись сами, и Сизоворонкин кубарем покатился вниз по крутому откосу. Был он в этом полете не первым; туда годами падали крупные валуны и мелкие камушки – вот в них наш герой и упал. Так что обозреть сверху страну счастья, в которую будут когда-нибудь стремиться миллионы людей, не получилось.

– Значит, – воскликнул он, бодро хромая к видневшемуся впереди стаду, – пощупаю ее руками.

Она никак не могла уснуть. Начала считать овец… Потом познакомилась с пастухом, и тут такое понеслось…

В Шамбале овечек пасли девушки. Сразу трое.

– Чтобы бараны не разбежались, – понял Алексей, не сходя с места.

Пастушки тем временем совсем забыли об овцах, с тупым безразличием взиравших на то, как пастушки ловко загоняют тушку полубога в западню. Ну, как загоняют! Они просто неторопливо окружали Сизоворонкина, в то время, как тот застыл в ступоре. Алексей привык за последнее время, что его окружают девушки божественные, во всех смыслах этого слова – даже если они жили не на Олимпе. Здесь же «красавицы» были на редкость уродливы. Он и застыл-то на месте, потому что не смог сразу решить, в ком из пастушек уродства больше?

Кстати, окружали они его не благодаря хитроумной тактике, а из-за врожденной, или благоприобретенной колченогости. «Красавица», отличавшаяся клоком свалявшейся соломы на голове вместо прически, здорово припадала на левую ногу и потому забирала сильно вправо. Ее черноволосая визави, кажется, правой ноги совсем не имела; ну, или высохла она у нее, как деревяшка, причем, очень короткая.

Ну а центр нападения обе ноги имел (имела) одинаковой длины и степени изогнутости, которая заставила бы отступить в панике все татаро-монгольское войско – женские ножки были выгнуты буквой «Х». Ее масть, или окрас, Сизоворонкин определить не смог, поскольку предводительница тройки блистала на солнце абсолютной загорелой лысиной.

– У тебя все подруги страшные!

– А у тебя все друзья пьют!

– Да потому и пьют, что у тебя все подруги страшные!

Алексей машинально, в каком-то замедленном ступоре, отхлебнул из ставшего неимоверно тяжелым Грааля. В глотку провалилась кислющая жидкость, тут же запросившаяся обратно. Она заставила Сизоворонкина вздрогнуть и подскочить на месте, разворачиваясь для стремительного бегства. Подскочить, кстати не получилось, да и бегство вряд ли можно было назвать стремительным. Сразу же закололо в боку; ноги никак не хотели успевать за мыслью, которая устремилась к далеким спасительным горам. В-общем, все словно вернулось назад – к тому «прекрасному» мгновению, когда Лешка улепетывал от телохранителей Камня. Только сейчас не было темного пустыря; была залитая солнцем равнина, заросшая маками, словно объемным красным ковром, по которому слабый ветерок гнал волны. Сизоворонкин успел разглядеть в этом ковре проплешину – прямо по курсу темнела глубокая яма. Да что там яма?! Ямка – для полубога, который взвился в воздух, чтобы перелететь эти несчастные полтора метра. Правая толчковая нога подогнулась, и Лешкина тушка даже не долетела до середины ямы, где масляно блестел свежезаостренный кол. Голова с силой приложилась о стенку ловушки – прямо в то место, где, словно нарочно, из почвы торчал камешек, совсем немного не доросший до валуна. Последней мыслью, пронзившей угасающее сознание Сизоворонкина, было:

– Блин, теперь и на затылке рог вырастет…

Сколько он пребывал в черном забытьи?

– Лучше бы я там и оставался! – простонал про себя Алексей.

Появившись на пляже, Верочка поняла, что делать тату в виде мухи на попке – это была очень плохая идея!

Лешку никогда не смущали обнаженные женские тела; скорее притягивали, если не сказать больше. Но эта громадная женская задница в полуметре от его лица!.. Освещенная каким-то мечущимся в замкнутом пространстве огнем, она привлекала к себе внимание прежде всего громадным чирьем, что лиловел на левой ягодице. И не только его, Лешкино внимание. Внушительную горку фурункула обстоятельно обнюхивал огромный таракан рыжего цвета. Сизоворонкина всего обдало волной теплого воздуха, когда буквально в миллиметре от его носа пронеслось что-то невообразимо мощное, с противным звуком впечатавшееся в телеса. Останки таракана брызнули во все стороны сквозь пальцы огромной женской ладони, утвердившейся на попище, задрожавшей, словно ядреный студень.

– А может быть, – успел подумать Лешка, в ужасе закрывший глаза, – и останки фурункула?

В то же мгновение какая-то силища вздернула Сизоворонкина как котенка, и усадила его на камне. Спинкой этого жесткого «кресла» тоже служил камень; только вертикальный – стена пещеры. Ударившись об нее недавно приобретенным затылочным «рогом», Лешка едва удержал внутри себя сознание. Громкого болезненного вскрика он удержать не смог. Впрочем, крик этот тут же поменял тональность – стал воплем воплощенного ужаса – с подвыванием, стучанием зубов и вздыбливанием прически на ушибленном затылке. Причем, неизвестно было – что больше сейчас подвергало в панику Алексея – мясистое женское лицо, заменившее собой всю остальную вселенную (настолько близко оно оказалось от Лешкиного), или осознание того факта, что на камни опиралось сейчас не тело полубога, а та громадная туша, которая когда-то начинала бег в неизвестность с крыльца ресторана «Лагуна».

Совсем добили Сизоворонкина слова этой женщины – не так смысл, как то, что процедила она их сквозь зубы, которые произвели бы фурор на любой британской вечеринке – на чистейшем русском языке. А ведь какая-то ипостась бывшего полубога надеялась, что способность к мгновенному изучению языков тоже исчезла безвозвратно; что его не будут мучить хотя бы грязными измышлениями.

Женщина тем временем назвалась:

– Можешь называть меня Гулей – Прекрасным цветком.

Это только в сказках женщин любят за боевой и колючий характер. А в жизни – за борщ, кружевные труселя и за молчание.

Лешка не успел даже кивнуть, так же, как и представиться самому – что велела элементарная джентльменская вежливость. Он почувствовал, как железные женские пальцы сжали в кулак все, что замерло под внушительным животом тридцатичетырехлетнего бухгалтера. Сам Сизоворонкин наблюдать за этим процессом не мог – тоже пузо мешало. Сейчас он видел лишь край какой-то изодранной меховой набедренной повязки, в которую – как он надеялся – превратился чудо-костюм Геры.

– А где Грааль?! Где кладенец?!! – наконец вспомнил он.

Вопросы были; ответов – нет. Так что Алексей совсем не обиделся, когда тетка с презрением, и даже возмущением выпустила и мех повязки, и сморщенную плоть.

– Дохляк, – вынесла она вердикт, – жирный неповоротливый дохляк, которому один путь – на костер.

Сизоворонкин, только что баюкающий в душе рану, нанесенную утратой артефактов, тут же забыл о них. Теперь он понял, что за отсветы причудливо скакали по стенам огромной пещеры. Женщина с ворчанием освободила ему обзор, и Лешка увидел костер, жарко трещавший посреди каменного жилища. А потом и его обитателей – сидящих, лежащих, и медленно снующих по пещере. И на всех – до кого дотягивался его взгляд – лежала печать уродливости. А что еще могло скрываться в темных углах, откуда доносились непонятные звуки?!

– И это все Шамбала?!! – потрясенно подумал Алексей.

Плоская грудь, узкий зад, волосатые ноги, шрамы, большой нос, крупные ладони и ступни, шерсть на лице… Удивительно, как одни и те же признаки одних людей украшают, а других уродуют.

В пещере, в нынешней столице Шамбалы, все эти признаки были перетасованы в ее обитателях с чудовищной непосредственностью. Так что невозможно было определить с первого взгляда, кто грызет крупный мосол с остатками мяса – мужчина, или женщина, и кто кого насилует, сопя, в освещаемом костре углу. Сизоворонкина едва не вывернуло наружу остатками мальвазии, когда он понял, в чей мосол увлеченно вгрызается нечесаная одноногая красотка. Кость явно была человеческой; может быть, даже подошла бы тетке вместо протеза.

– На его месте мог быть ты, – кто-то внутри ядовито захихикал, явно имея в виду жертву такого гастрономического изыска; Алексей был рад даже такому собеседнику.

Он излил на него свое главное страдание:

– Ты не знаешь, где мой Грааль с кладенцом?

– А вот – перед тобой, – еще язвительней ответил незнакомец внутри.

И действительно – рядом лежала какая-то глиняная корчага, в которой что-то блестело на донышке, и суковатая короткая палка; она – судя по всему – изображала из себя дубинку. Корчага тоже не отличалась изысканностью форм, но Сизоворонкин схватил ее дрожащими руками, словно это была величайшая ценность мира. Жидкость в ней была по-прежнему отвратительно-кислой, словно дух Вула окончательно прокис в ней. Но Лешка пил и пил, и никак не мог напиться. Лишь негромкое вежливое покашливание рядом заставило его оторваться от Грааля. Зато вторая ладонь тут же цапнула с каменного пола кладенец.

Впрочем, незнакомец рядом не проявил никаких враждебных чувств; больше того – он смотрел на Сизоворонкина с какой-то необъяснимой, но от этого не менее великой, надеждой. Смотрел глазами на голове, которая на непропорционально широких плечах располагалась слева – так, что рядом вполне поместилась бы еще одна.

– Здравствуй, Вельзе, – ничуть не удивился Алексей, не выпуская, впрочем, из руки дубинку.

– Здесь меня зовут Сучандрой, – печально сообщил старый знакомец.

Во мне таится интересная смесь достоинств двух талантливых людей: Эйнштейна и Шварценеггера. Мозги от Шварценеггера, а фигура от Эйнштейна.

Сизоворонкин прикрыл один глаз, чтобы голова собеседника зрительно приняла правильное положение.

– Ага, – даже обрадовался он, – ты тоже говоришь по-русски!

– Я сюда этот язык и принес, – еще печальнее заявил бывший недодьявол и нынешний царь кошмарной Шамбалы, – до моего исхода в этом райском уголке языков не знали – они просто не были нужны.

– А почему русский? – не унимался Алексей.

– А какой еще? – удивился Вельзе, – ведь на нем ты говорил с нами в Предвечной тьме, у алтаря.

Сизоворонкин даже приосанился сидя; его самоуважение явно подросло – после того, как он узнал, что стал родоначальником первого языка в тварном мире.

– Ну и как, – повел он рукой с чашей, – удалось построить мир своей мечты?

Лицо царя приняло теперь виноватое выражение. Одновременно оно выражало вселенскую растерянность и немой вопрос: «Что теперь делать?!».

И Сизоворонкин – именно скромный российский бухгалтер, а не полубог – дал себе слово:

– Сделаю все, чтобы мечта человечества стала такой, какой она была прежде!

Подумать было легко; труднее было исполнить. Главное – непонятно было, с чего начинать. Первой мыслью было стукнуть Вельзе-Сучандру по макушке деревянным кладенцом, и запихать его в глиняный Грааль, к заждавшемуся братцу.

На рынке.

– Почем огурцы?

– По шестьдесят.

– Засунь их себе в ж..!

– Не могу. Там уже помидоры по восемьдесят…

Увы – размеры ни дьявола, ни чаши не гарантировали, что замысел будет доведен до победного конца, и что долгожданное воссоединение Вельзевула состоится. В нынешний сосуд, в котором волшебства осталось разве что на донышке, с трудом поместились бы огурец, да пара помидоров весьма скромных размеров. Внутри Сизоворонкина опять кто-то захихикал.

– А ты кто такой? – рассердился Алексей.

– Я писец! – гордо заявил внутренний голос, – твой персональный писец. Толстый, жирный писец на сто сорок килограммов; и я, наконец, пришел к тебе. Ты рад?

– Рад! Еще как рад!!! – вскочил с каменного сидения Лешка, – спасибо за подсказку!

Изумленный волшебный зверек истаял в душе, оставив о себе лишь один намек – прийти в загруженную нелегкими думами голову Сизоворонкина он мог только из какого-то анекдота. А на этом поле – Лешка не сомневался – переиграть его не мог никто! Анекдот – только этим можно было расшевелить здешнее «общество», заставить вернуться на лица улыбки.

Туристы попадают в руки людоедов. Вождь говорит

– Кто расскажет новый анекдот – того отпустим. Предупреждаю сразу – интернет есть.

Судя по всему, вай-фая в пещере не было. Компьютеров тоже. Зато была великолепная память, и могучий талант рассказчика. Сизоворонкин отодвинул местного владыку в сторону и открыл рот. Он говорил и говорил, и голос его крепчал, заставив огонь костра испуганно вжаться в темные головни. Зато светлели вокруг лица, расправлялись плечи. Наконец раздался первый смешок. Скоро все вокруг хохотали, и громче всех – Сучандра. В какой-то момент он не выдержал, и затряс головой, которая, кажется, даже переместилась ближе к центру широких плеч. От этого движения во все стороны полетели слезы, выступившие у владыки от хохота. Одна из них попала в Грааль; она – как позже сообразил Сизоворонкин – и содержала в себе суть Предвечной души.

Парень, находясь в коме много месяцев, пришел в себя. Его сестра все это время была рядом. Открыв глаза, он с благодарностью сказал ей:

– Ты была со мной в самое трудное время. Когда меня уволили – ты поддерживала меня. Когда в меня выстрелили и ранили – ты была рядом со мной. Когда мой бизнес прогорел – ты меня не бросила. Когда мы потеряли последнюю надежду – ты была со мной. Когда мое здоровье стало совсем плохим – ты все равно оставалась со мной. Как я благодарен тебе за это!

– Не за что, блин! Мы же сиамские близнецы, дебил!

Жидкость в сосуде, а это была уже фляжка, с какой Лешка скатился в это царство, бурлила, словно там шумно праздновали соединение сиамские близнецы Предвечного мира, и просилась наружу – в рот своего хозяина. А когда она там оказалась, мальвазия с острым, чуть перечным вкусом, переменила мир. Тело снова стало ловким и упругим; так что прыжок из пещеры Алексей сделал очень удачной – с одной стороны. С той, что он позволил Лешке оказаться в другой пещере – опять напротив медитирующего Будды. А с другой, он же заставил испустить из могучей груди горестный вздох. Полубога проводили взглядами красотки, каких еще следовало поискать – разве что олимпийские богини могли посмотреть на таких без зависти. Особенно жадно и волнующе устремилась к нему в неосуществленной мечте пышнотелая красавица Гуля, пальцы которой, как надеялся Алексей, уже не несли на себе следы раздавленного таракана. Единственное, что мог послать ей Сизоворонкин вместе с воздушным поцелуем – обещание вернуться; когда-нибудь… потом…

Помни: ты единственная и неповторимая. Как и все остальные.

Сизоворонкин покинул мир много лучше того, который так негостеприимно принял его.

– А ведь там еще где-то три пастушки пасут свое стадо! – помечтал он.

Впервые в жизни Сизоворонкину захотелось стать (на время, конечно), глупеньким пушистым барашком.

– Какие еще бараны? – недовольно проворчал Будда, не открывая глаз, – мне бы с дровами, хламом и стелькой разобраться…

Алексей не стал мешать мудрецу, погруженному в умственные изыскания на ближайшие пять тысяч лет. Он осторожно шагнул из пещеры…