Текст книги "Неисправимый бабник. Книга 2"
![](/books_files/covers/thumbs_240/neispravimyy-babnik-kniga-2-281728.jpg)
Автор книги: Василий Варга
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)
Василий Варга
Неисправимый бабник. Книга 2
СОВРЕМЕННИКИ И КЛАССИКИ
![](i_001.jpg)
© Василий Варга, 2023
© Интернациональный Союз писателей, 2023
Часть первая
Глава первая
Путешествие в неизвестный мир
1
То, что Лиза собирается замуж, знал весь факультет, а девчонки с курса, где учился Витя, рассуждали, как бы его спасти. Предложений было много, но никто не решился подойти к жениху, взять его за руку и потащить в парк, чтобы там в тени деревьев впиться ему в губы и сказать: «Не делай глупости». Тогда делегация направилась к декану факультета Шадуре.
– Помогите, спасите нашего однокурсника, эта дылда затянет его в яму. Мы потеряем хорошего студента.
– Хорошо, позовите его, я попробую с ним побеседовать.
Витя был старостой курса, думал, что Вера Александровна поведет речь об участии студентов в первомайской демонстрации, и зашел к декану как ни в чем не бывало, с высоко поднятой головой.
– Садитесь, Виктор Васильевич, – сказала декан и внимательно стала всматриваться в жениха, будто впервые его видела. – Вы что, женитесь на первом курсе… на этой неряшливой дылде? Вы себя не цените. Такой красивый мальчик, и если… Откажитесь, пока не поздно. Она ленивая, неряшливая. Я уже устала от звонков ее папы.
– Надо же на ком-то жениться. Выходите вы за меня замуж, Вера Александровна.
– Серьезно? Впрочем, если тебя приодеть, подкормить, то с тобой не стыдно выйти на улицу, – сказала Вера Александровна, еще внимательнее всматриваясь в лицо своего студента.
Витя испугался и сказал очередную глупость:
– Но уже поздно, Вера Александровна.
– Поздно? Она что, беременна? Тогда все, разговор окончен. Мне вас жаль. Все, свободен.
– Но я с ней в постели не был. Я могу жениться на ком угодно, в том числе и на вас. Выходите за меня замуж.
– Серьезно? Ну и дела. Знаешь, мне нужна помощь. Машины нет, мужа нет, дети дома голодные сидят. Сходи со мной на рынок за продуктами.
– С превеликим удовольствием, Вера Александровна.
В шесть вечера они были на рынке «Озерки». Вера Александровна набрала так много, целый мешок, под которым Витя гнулся как носильщик.
– Ну, теперь поехали трамваем. Выдержишь?
– Постараюсь.
– Ну ты молодец, «жених».
Трамвай, набитый до отказа, направлялся к вокзалу, пришлось делать пересадку и ехать еще очень далеко. Вера Александровна смотрела на своего «жениха» маслеными глазами, говорила ученым языком, который Витя не совсем понимал, уходил глубоко в себя, а там звучал голос: «Она не для тебя, ты не для нее. Хочешь быть слугой ее и ее детей, соглашайся на все».
Дома их встретили три живых существа: двое детишек и собака, и все были голодные. Как только мать их накормила, мальчишка лет семи стал пулять в «нового папу» детскими игрушками, а когда попадал, радовался и хохотал.
Витя посматривал на роскошную кровать и думал, что он будет делать, если… Хорошо знал, что Вера Александровна голодная. Она еще молодая, и так долго говеть – беда. Но тут раздался звонок. Хозяйка сняла трубку и сразу преобразилась.
– Через сорок минут буду, Иван Иванович, дорогой.
Она быстро собралась и исчезла, не сказав никому ни слова.
Витя посидел десять минут, а потом сказал мальчику:
– Женя, скажи матери, что меня вызвал комендант общежития и я ждать ее не мог.
* * *
И вот 29 апреля, за день до свадьбы, Витя с радостью сообщил Лизе, что квартира найдена и сегодня они должны поехать посмотреть, а если понравится, могут остаться до утра. А вдруг не понравится: нет двойных рам, стены тонкие, и когда она будет кричать во время потери девственности, соседи услышат, сбегутся узнать, не душат ли молодую жену в порыве страсти.
– Эдик, наш комсорг, что-то там присмотрел. Нам надо вдвоем поехать, самим убедиться, подходит нам это или нет.
– Я – хоть на край света. Прямо сегодня? Во сколько, в котором часу? Ты только скажи. У меня небольшое свиданье с подругой. Кажется, часиков в шесть вечера.
– Я всех твоих подруг знаю. С кем же это ты свиданьичать собралась? Я очень ревнив, учти. Беды могу наделать, вдвоем не расхлебаем потом.
У Лизы забегали глаза, но она тут же взяла себя в руки.
– Это… папина племянница, она приехала из другого города, я должна ее встретить. Она проездом, в Ленинград едет, а то я бы ее пригласила на свадьбу. Ты что, ревнуешь? Ах ты глупенький! Да я люблю только тебя. Ты не надейся, что я буду якшаться еще с кем-то, давать тебе повод мне изменять. Нет, этого не будет. Я – однолюб. А потом, как можно? Ты что? Ты давай назначай время осмотра квартиры на пять часов, чтоб я успела к шести вернуться.
– Договорились.
– Тогда до пяти вечера, возлюбленный мой! Козлик мой! – сказала Лиза, помахав ему ручкой.
Витя открыл дверь храма науки, поднялся на третий этаж, в пятьдесят вторую аудиторию, где грыз марксистские талмуды его курс. Историю КПСС преподавал профессор Павлов. Он с пеной у рта доказывал, что через двадцать лет будет построен коммунизм.
«Долго ждать, – подумал Витя. – Если бы ждать не двадцать лет, а два года, можно было бы уговорить Таню и жениться на ней. Лиза что-то не внушает доверия. Уж больно она эксцентричная. Тело, правда, роскошное. Она такая мягкая и, должно быть, очень вкусная…»
Оставался один день до свадьбы. Ровно в пять часов недалеко от здания университета собрались три человека – Витя, Лиза и Эдик, – чтобы поехать посмотреть квартиру. Лиза немного нервничала, часто посматривала то на часы, то на стоявшую поодаль машину, на которую Витя даже не обратил внимания, и вдруг сказала:
– Мой дорогой завтрашний муженек! Сходи-ка в аптеку, возьми мне что-то от головной боли – у меня голова разболелась. Я тут постою с Эдиком, подожду тебя. Будь другом, пожалей свою возлюбленную. Родина не забудет тебя. Приму таблетку, избавлюсь от головной боли – и едем осматривать свое жилье, может, и останемся на всю ночь. А почему бы и нет?
– Я сейчас, – сказал Витя и тут же бросился в аптеку, благо она была недалеко, совсем рядом, на углу.
Витя купил таблетки цитрамона и тут же вернулся, но Лизы уже не было. Эдик стоял один, и у него был растерянный вид.
– А Лиза где? Что случилось?
2
Эдик пожал плечами. Он не знал, как вести себя, что отвечать.
– Где Лиза? Говори! Ее вызвали в деканат?
– Я не знаю, говорить тебе или нет? – растерялся Эдик.
– Говори!
– Как только ты вошел в аптеку, подъехала машина, та, что стояла поодаль, остановилась возле нас, дверь открылась, Лиза, ничего не сказав, поспешно села на заднее сиденье между двух плечистых амбалов, и машина тут же скрылась. У меня это в голове не укладывается. Это все как в детективе – похищение невесты. Только, похоже, что невесту похитили добровольно, с ее согласия. В последний раз оттрахаться. Они ее так быстро увезли, что она не успела мне сказать ни слова. Я только услышал ее: «Быстрее, любимчики мои, трахальщики мои!». Как ты оцениваешь эту ситуацию?
– Ничего, это, должно быть, племянники ее отца, – сказал Витя. – Эдик, не говори об этом никому, хорошо?
Эдик сам был влюблен в свою сокурсницу Нелю Красик, с которой они всегда ходили вместе, только не в обнимку, потому что Эдик таскал два чемодана с томами Ленина, а Неля – два чемодана с произведениями Маркса-Энгельса: руки у них всегда были заняты. Зато сердца были переплетены, как у Ленина с Инессой Арманд.
– Да это не мое дело, конечно. Просто мы с тобой к такому не привыкли. Эх, суки! Неужели и моя Неля на такое способна? Я бы ей вырезал все, что у нее между ног.
– Ничего, привыкнешь, – сказал Витя. – Но я в долгу не останусь.
– Зачем тогда женишься? Наши девчонки не понимают твоего поступка. Твоя пассия всегда приходит на занятия налегке, даже сумки с конспектами у нее нет. Под глазами синяки, губы покусаны. Где твои глаза?
– Любовь слепа и нас лишает глаз. Мотор уже запущен, остановить нельзя.
– Еще не поздно, – сказал Эдик.
– Пойдем смотреть квартиру. Она никуда не денется. Это сука ушла на последнюю случку с кобелями. Сколько их было, два?
– С водителем – три.
– Она кобылка здоровая. Выдержит и троих.
* * *
Лиза казнила себя за свой поступок, но не могла отказаться от последнего кайфа, который ее ожидал. Она пошла на это как всякая порядочная девушка, которой предстоит замужество, чтобы покончить с этим раз и навсегда. Как говорится, по последнему.
– Ты что пригорюнилась, кобылка? – спросил Жора, друг Кости из горного института, запуская ей руку в трусы. – Жениха пожалела? Хватит и ему, у тебя этого добра – хоть отбавляй. Ухайдакаешь нас троих сегодня и завяжешь на этом. До поры до времени…
– Знал бы мой папа, какая у него дочь распутная! – вздохнула Лиза и достала платок, чтоб вытереть влажные глаза.
– Ну, кисочка, не расстраивайся, все будет хорошо. Такого кайфа с мужем ты никогда не получишь, – сказал Костя и чмокнул ее в щеку.
– Распутные вы, мужики, вот что я вам должна сказать. А вино у вас есть? Я напьюсь с расстройства. Отдаваться вам буду только пьяная.
– Ты должна быть пьяная от любви. На этот раз попробуем втроем, но для этого ты должна встать на четвереньки. А вино будет потом, – сказал Жора.
– Групповуха? Как интересно. А еще кто-нибудь кроме меня будет? – поинтересовалась Лиза.
– Две чувихи уже ждут. У нас будет групповуха. Ты ведь любишь групповой секс.
– Мог бы и не говорить, я не такая распутная, как вы думаете. Не все, что делается, надо высвечивать. Ой, забыла!
Купите конфет, я хочу конфет, много конфет. Я хочу, чтоб было сладко. Уж если кайф, то по полной программе, – примирительно запричитала Лиза. – Я буду сосать сначала конфетку, а уж потом… сосиску.
– Будет тебе сладко, не переживай, – сказал Жора и прилип к ее губам.
Лиза потеряла ориентацию. Последний голос совести где-то внутри сознания едва заметным импульсом послал ей в мозг сигнал, что он временно покидает ее. Ладно, пропадать, так с музыкой. И Лиза, высвободившись из объятий Жоры, тихо спросила:
– Скоро ли приедем?
* * *
Наступил один из самых драматичных дней в жизни Вити – 30 апреля, к которому он готовился спокойно и безразлично, как Печорин к дуэли.
«Куда и к кому она могла поехать за день до регистрации брака? Ведь раньше она от меня не убегала. Возможно, она просто манипулировала, специально выбирала дни: когда встречалась со мной, а когда со своим Костей или Жорой, физруком пионерского лагеря. Возможно, она уже беременная и я стану отцом чужого ребенка? Вот почему она так торопится выйти замуж. Дудки, никуда я не поеду».
Он уже отгладил брюки, принялся за рубашку, потом почистил туфли, облачился во все свежее, отглаженное и нашел, что недурно выглядит.
«Все сокурсники уехали на занятия, и хорошо, что уехали, потому что ничего не будет, Лиза сама не приедет. Если она накануне свадьбы позволила себе уехать на машине, значит, она колебалась, выбирала между мной и еще кем-то другим, и этот другой, испугавшись, что ее потеряет, буквально в последний момент решился, приехал за ней, похитил ее. Да, это похищение невесты. Ее похитили. Она, бедняжка, ничего не могла сделать, ей, видимо, угрожали. Эх, меня там не было, я бы им накостылял… Лиза, прелестная девочка, где ты сейчас, что с тобой происходит? Наверное, ты ищешь предлога, чтобы выйти за дверь, спуститься в магазин купить соку, а потом ты будешь бежать к загсу, чтобы там, увидев меня, пасть в мои объятия. А я… я спасу тебя, я схвачу тебя за руку и прорвусь в зал регистрации, и мы оба потребуем, чтобы нас немедленного расписали, чтобы нам уже ничто и никто не угрожал». Это не он думал: мысли сами лезли в дурную голову. Не он ими управлял, они им управляли. Быть может, в самые критические минуты жизни человека спасительные или губительные мысли управляют им. Вот и сейчас, подталкиваемый дурными мыслями, Витя выскочил из комнаты, не захлопнув за собой дверь, помчался к трамвайной остановке и вскочил в вагон уже на ходу, но в загс все равно немного опоздал.
«Ее точно нет: похитили. Надо искать полицию, где тут полиция?»
– Полиция! Вы не знаете, где здесь полиция?
– Что случилось? – спросил Эдик, приглашенный в качестве свидетеля. Он возник как из-под земли. – Ты почему опаздываешь? Я уже подумал: «Молодец, не приедет». Так и надо было сделать.
– Лиза! Где она? Ее вчера похитили, она, бедняжка, где-нибудь лежит со связанными руками и ногами, – лепетал Витя в страшном возбуждении.
– Да вот она стоит, покусанная вся. Успокойся. Видать, ее всю ночь пороли и отпустили только под утро, чтоб успела съездить домой переодеться. Мне жалко тебя. Вляпался ты, вот что. Может, тебе лучше драпануть, пока не поздно?
* * *
Лиза стояла у входа в белой, немного помятой фате, сонная, с опухшими, покрасневшими веками. Шея ниже мочек ушей в синяках, следы укусов и в районе нижней челюсти, а это скрыть было невозможно. Витя впервые почувствовал к ней горячую ненависть и жалость. Сопротивлялась, должно быть, бедняжка.
– Ты почему опаздываешь, мой дорогой козлик? Я уже нервничаю стою. Может, думаю, машина его сбила, или руку сломал, или, чем черт не шутит, перед свадьбой решил в последний раз гульнуть и какая-нибудь сучка из него, моего козла, всю ночь соки тянула, а? Ну-ка, признавайся, муженек мой ненаглядный. Я… кастрирую тебя!
– Сколько мужиков тебя пороло всю ночь, что ты такая сонная и покусанная? – тихонько спросил он ее, приложив губы к самому уху.
– Глупый, я еще девушка, – шепнула она как ни в чем не бывало. – Ты в этом убедишься сам.
– Я сейчас повернусь и сбегу от тебя, ты просто сука паршивая и бл… – сказал Витя со злостью.
– Только попробуй, мой папочка всю полицию поднимет на ноги. Ты сможешь прожить каких-то два-три дня, но никак не дольше, учти. Я вполне серьезно.
– Гражданин Славский, гражданка Сковородкина! Вас просят в зал регистрации брака! Уже вторично. Жених появился?
– Он здесь, – сказала Лиза, держа Витю под руку и волоча его в зал.
Он робко упирался, но Лиза была довольно сильной кобылкой, крепко запустила пальцы в подреберье – очевидно, прием самбо. Он негромко взвыл и покорился.
Прошла какая-то церемония с поздравлениями, с шампанским и даже с жирным противным поцелуем, которым наградила Витю его покусанная невеста.
– Согласны ли вы?..
Лиза умудрилась запустить когти в ребра с правой стороны. Это было так больно! При этом она наклонилась к уху жениха и повторяла одно и то же: «Да, да, ну скажи да, если ты мужчина, не то…»
– Да-а, – выдавил из себя Витя и уронил голову на плечо как перед казнью, когда сообщают, что в помиловании отказано.
– Поздравляю вас…
Что было дальше, он помнил слабо. В час дня все было кончено. Эдик махнул рукой, первый выскочил из зала и растворился в уличной толпе.
– Ну, муженек, теперь ты мой! – сказала Лиза, будто ей только что подарили куклу. – Радуйся, что ты обрел такую красавицу. А теперь топай к себе в общежитие. Ты мне больше не нужен. Вернее, пока не нужен. Приедешь к нам завтра к десяти часам вечера. На этот час назначена свадьба. Ты, конечно, гол как сокол, даже букет цветов не принесешь. Но я уже смирилась. Отец в знак протеста еще несколько дней останется в больнице на обследовании. Ему что-то опять в голову стукнуло про этих дипломатов. Он мне накануне позвонил и говорит: «Дочка, не выходи за этого голяка замуж. Он козел. С такой красотой за дипломата надо выходить. Если ты меня не послушаешь, меня на твоей свадьбе не будет». А я вот решилась. Цени. Ты всю жизнь должен быть мне благодарен. Я мужественная женщина, как жена декабриста. Давай дуй. Эй, такси!
3
Витя отправился в общежитие трамваем, а она – на такси.
«Что произошло, – думал он по дороге, – неужели я женился? Какая ерунда. Этого быть не может. У меня есть Таня, сокурсница, я должен держаться ее. Она умнее, практичнее меня, я буду ее слушаться, я буду подчиняться ей, как своему командиру в армии, а эту покусанную суку я просто не желаю видеть. Не может быть, чтоб она была моей женой. Все это только сон и не более того. Я сейчас просыпаюсь. Боже! Какое страшное пробуждение!»
Витя проехал общежитие и вышел на конечной остановке, у транспортного института. Рядом – ботанический сад. Райский уголок. «Как пахнут роскошные цветы! Сколько зелени. Завтра май – завтра же свадьба, день траура по загубленной молодости и независимости. Как хорошо одному: иди куда хочешь, делай что хочешь. Цветы приветствуют тебя, ни в чем не упрекают, не корят, не фальшивят. Вот они растут рядом, независимо друг от друга, поэтому они и прекрасны, целомудренны. Только люди грязные, они злы и лживы, они не мыслят себе жизни без того, чтобы кому-то не делать зла, им без этого скучно; чувство какой-то ущербности не отступает от них. Надо все бросить – все! – и уехать в Карпаты, в леса, там есть уголки, где можно спрятаться, отдохнуть, побыть с собой наедине».
* * *
Эдик заехал за Витей в общежитие, и они вдвоем отправились к десяти часам на свадьбу.
– Ты не принимай все это близко к сердцу, – утешал Эдик Витю по пути к теще. – Лиза – дочь полковника, выросла в тепличных условиях, привыкла, что ей все можно. Ты теперь старайся, чтоб она при тебе, живом муже, не гуляла. Вот что важно. А то, что она уехала пороться накануне свадьбы, это, конечно, ее не украшает, но, может быть, она решилась на такое в последний раз.
– А ты как поступил бы в этом случае? – спросил Витя.
– Я? Трудно сказать. Я посмотрел бы, что сказал Ленин по этому поводу. Наверно, так же, как и ты: простил бы. Маркс говорит о слабости женщины, значит, она не может устоять перед сексом. У него, видать, жена была слабой и не могла устоять перед мужчиной. Любовь – это, брат, очень сложная штука. Иногда она выше нас. Во всяком случае, на какое-то время. Ты вот не смог найти в себе мужества и убежать вчера от нее из загса. Значит, крепко любишь ее. Думаю, что крепкой любовью сможешь удержать ее, обуздаешь ее натуру. Ну а чтоб не было обидно, гульнешь где-нибудь и сам, отомстишь ей, в долгу не останешься.
– Ты просто гений, Эдик, – обрадовался Витя, и перед ним тут же встал образ Тани. – Если даже у Маркса жена погуливала, то что тогда говорить о Лизе.
– Лиза тоже смахивает на еврейку, ты не находишь? – спросил Эдик.
– Нет, она не еврейка, это точно, – сказал Витя, и в его мозгу снова возник образ Тани.
«Завтра же побегу к ней, чтоб ее увидеть, чтоб насладиться ее чистым, светлым образом. Я буду лелеять этот образ, он будет всегда со мной. Таня никогда не откажет мне в том, чтоб я иногда приходил к ней на работу поговорить, полюбоваться на нее».
Даже Эдик не знал, какие спасительные мысли бродили в голове Вити, когда они поднялись на второй этаж и стали нажимать на кнопку звонка.
Лиза все в той же белой фате открыла дверь, бросилась мужу на шею, впилась ему в губы и сказала:
– Не злись на меня, муженек. Что бы ты ни думал обо мне, я все равно тебя люблю больше всех, и я доказала это. Теперь я – твоя и только твоя. К черту этих дипломатов, к черту горняков-инженеров. Ты, нищий филолог, неудачливый поэт в рваных штанишках, нестираной рубашке и туфельках, которые просят каши, заменил мне всех остальных. Какие еще доказательства тебе нужны?
Это были страшные слова. Страшные оттого, что каждое слово – правда. Витя советский пролетарий, все имущество которого может уместиться в маленький чемоданчик. И неудачник он, и совершенно бездарный поэт. Ему не удалось напечатать ни одной строчки из своих стихов. Он так дурно поступил с этим письмом в Раховский райком партии. Зачем было поднимать голос за правду в царстве тьмы? Ему надо было остаться в полиции и не соваться в этот обком. Он уже мог бы быть лейтенантом, разоблачать уголовных преступников, а преступники и их деяния иногда прекрасные темы для повестей и рассказов, а то и для романа. Он потерял самостоятельность и пошел на поводу у Лизы, которая вполне искренне считает, что булочки растут на дереве.
– Да, Лиза, ты права. Я слишком преувеличиваю. Мне кажется, что тебя прошлой ночью пользовала целая рота солдат. Эти следы укусов. Может, они у тебя по всему телу. Мне так жалко тебя и за себя обидно. Я мог бы тебя тоже укусить…
– Дурачок ты мой ненаглядный! Козлик мой! Да по мне никто не ползал, клянусь. Так, малость выпили в честь праздника Первое мая, и моя подруга – она с отклонением, представляешь? – меня покусала. А я ей оплеуху дала. Такой смех был, ты представить себе не можешь. Ну, идем, миленький, уж все за столом сидят, нас дожидаются.
За столом действительно уже сидели гости. Человек восемь или девять.
– Горько-о! – закричали все хором.
Лиза впилась в губы Вите под бурные аплодисменты. Они были все такими же мягкими, страстными, парализующими волю. Лиза как змея. Прежде чем проглотить лягушку, змея парализует ее волю, и лягушка сама лезет в открытую пасть. Точно так же и Витя растворялся в Лизиных губах. Он обмяк, прилип к ней всем телом, взгляд его стал теплым, влюбленным, и он нежно и незаметно стал поглаживать ее в районе бедра.
Выпили, закусили, опять было «горько», оно повторялось бессчетное количество раз. У Вити уже губы болели от поцелуев, но теперь он ждал главного. Теперь он ждал, когда все разойдутся и они с Лизой, этой гордой, ранее недоступной барыней, взойдут на брачное ложе, где, кроме них двоих, никого в мире существовать не будет. И он утонет в ней, растворится вместе со всеми своими бедами и невероятной неустроенностью в жизни.
Как медленно тянулось время, как медленно гости тянули водку, вино и шампанское и как противно кричали «горько»! Под это «горько» можно было только целоваться, а ему хотелось большего. И кажется, Лизе этого тоже хочется.
Ну вот, слава богу, уже четвертый час ночи, гости начали клевать носами. Теща стала убирать со стола посуду. Сокурсницы Лизы, Тоня, Маша и Саша, одеваются в прихожей, собираются уходить. Трамваи еще не ходят. Идти им всем пешком около пятнадцати километров.
Лиза, теперь уже законная жена, подошла к мужу и сказала:
– Поезжай-ка в общежитие досыпать. Я не хочу оставлять тебя здесь, чтоб ты лез ко мне. Первая ночь у нас будет там, на квартире, которую ты снял для нас. Мать не должна ничего видеть, ничего знать.
– А чего знать, чего видеть? – удивился Витя. – Ты же девушка, и если будет простынь в крови, это ведь естественно.
– Дурачок, ты ничего не понимаешь. Я же тебе уже сказала: я такая страстная, такая страстная, кричать начну, волосы на себе рвать, а может, и тебя лысым сделаю, мы вдвоем начнем кричать от радости и боли, мать перепугается. Короче, иди, не нервируй меня. Я тоже тебя хочу. Сейчас как ухвачусь, оторву, а ты без него поедешь в свое общежитие. Уезжай, пока не поздно, слышишь, хорек невоспитанный? – она надвинулась на него грудью, теперь уже не женской, а грудью жены, полицейской дочки.
Витя перепугался, захлопал глазами, оделся и вместе со всеми гостями отправился в центр города, а оттуда еще пять километров до общежития.
Гости молчали, никто не спрашивал Витю, что случилось, почему он не остался. Только Тоня взяла его под руку, тесно прижалась к нему и шепнула на ухо:
– Мне жалко тебя.
– Если ты меня действительно жалеешь, останься со мной. Я брошу все, и мы уедем на край света, – шепнул он ей на ухо.
– Чудак, так это не делается. Ты мог бы раньше мне сказать эти слова, но не смог этого сделать. А теперь ты говоришь так от отчаяния. Я не знаю, что бы я сделала, если бы мой муж выставил меня в первую же брачную ночь.
– Все, я больше к ней не вернусь. Никогда.
– Вернешься. Она сама за тобой завтра приедет. Ты любишь Лизу. Ты и сейчас любишь ее. Она хорошая сучка. У нас на курсе никто не любит ее. Ты по собственной воле попал к ней в зубы. Теперь будешь расхлебывать. Много кровушки она тебе попортит. Все еще впереди.
– Тоня, не говори никому ничего, хорошо?
– Можешь спать спокойно. Я бы так никогда не поступила, как она. Лиза – героиня твоего романа двадцатого века, в девятнадцатом таких не было. Правду ты говорил: любовь слепа…
4
Он добрался до своего общежития с восходом солнца. Сна как ни бывало. Куда идти? В ботанический сад. В ботаническом саду – ни души. Все граждане от мала до велика находились в сонном состоянии после вчерашней первомайской демонстрации.
Витя зашел в буфет транспортного института, съел бутерброд с колбасой и направился в общежитие. Он впервые испытал радость от той свободы, которая у него была сейчас.
«Нет, я эту свободу уже не променяю ни на что, я лучше останусь один, как-нибудь проживу. Я больше никогда-никогда не женюсь. Женитьба – это дурное дело: она не может принести счастье».
Но у входа в общежитие его уже ждала Лиза во всей своей распутной красе.
– Ну что ж, муженек! Я знаю, как ты тоскуешь по мне, и поэтому приехала за тобой. Я вся уже горю, я так тебя хочу, места себе не нахожу. Я уже пожалела, что отправила тебя досыпать в общежитие. Мать сразу заснула, да так крепко, хоть стреляй. Мы могли любиться до потери пульса, я могла кричать от боли при потере девственности сколько угодно – мать ни за что бы не услышала. Ты не обиделся, мой золотой, что я тебя, может, несколько грубовато вытолкала из дому, хоть ты уже имел на меня полное право? Я теперь – твоя, а ты мой до гробовой доски. Ты понимаешь это? Ты должен не ходить, а летать от счастья. Но я думаю, что ты после первой брачной ночи будешь летать, счастливчик. Лишь бы мне не было очень больно. А это отдельная комната у хозяев? А то мало ли как может получиться: хозяева подумают, что ты меня душишь, и прибегут еще, а мы в это время… Ну, ты сам понимаешь.
На Лизе было платье с высоким воротником, чтобы спрятать следы укусов, а лицо она порядочно оштукатурила различными мазями, да еще улыбка до ушей – все это завораживающе действовало на молодого мужа, у которого раньше не было даже элементарного уюта, а не то что такого роскошного тела. А сколько обещаний, сколько восторгов! Может, это действительно некий рай земной. Бог с ней! Покусали ее, но не съели. Видать, она вошла во вкус. Ее одарили, она одарила тех, кто увозил ее, а теперь она одарит и Витю, несчастного, неприкаянного студента. Витя уже знал, что женщина – это и дьявол, и божество одновременно. Он испытал это с Олей, которая сначала унесла его в неведомую даль, а потом бросила.
– Я сейчас, – сказал он Лизе. – Поднимусь в свою комнату, соберу учебники. Подожди немного.
Когда Витя спустился с чемоданом в руках, Лиза уже сидела в такси.
– Сначала домой, – сказала она. – Захватим с собой все, что мать наготовила, а потом поедем в этот поселок, как он называется… Клочко? Значит, в Клочко, и пусть для нас никого в мире, кроме нас, не существует.
* * *
Вечером они приехали в поселок Клочко, на квартиру. Лиза после солидной дозы спиртного легла в кровать в одежде. Витя выкурил очередную папиросу, а потом спросил:
– Ты так и будешь лежать в одежде?
– Я предоставляю тебе уникальную возможность освободить меня от всего, что на мне надето. Ты этого так долго добивался, мой непризнанный поэт, мой козлик, или, как сказал бы папа, козел. Так что давай, действуй. Приступай к делу, не пожирай меня голодными глазами. Ой, больно. Мама! Я умираю!
– Ты что кричишь? Я даже не раздел тебя, а тебе уже больно. Ты хорошая артистка, нет, аферистка, вот кто ты есть.
– Ну миленький, я вся горю.
Она лежала, запрокинув голову, с закрытыми глазами, очевидно представляя Костю или Жору, но никак не своего мужа.
Пружинная кровать прогнулась под ней, она ушла куда-то вниз, и то, куда он с трудом добрался, было холодным, слизким, без единой мышцы, как у коровы, родивший десять телят. Но даже здесь, на брачном ложе, она вела себя так, будто она королева и делает великую милость рабу, позволяя ему прикоснуться к ее нечистому телу, излучающему флюиды распутства и морального разложения.
Даже синяки от укусов, отчетливо выступающие ниже ключиц, не отрезвили его. И только некоторое время спустя Витя понял, что его супруга – это вторая Аня, та самая Аня, которая соблазнила его впервые, когда он возвращался из армии. Именно Аня утверждала, что она еще девственница, отдаваясь ему в период менструации, но оказалось, что у этой девственницы было уже несколько абортов и больше сотни мужиков.
Только Лиза громче и дольше кричала от «боли», думая, что ее муж настоящий лопух и в этих вопросах разбирается как свинья в апельсинах.
Витя поднялся, налил себе стакан спиртного, выпил залпом и заплакал.
– Ну что ты плачешь, мой козлик? Я лишилась девственности и то не плачу. Мне для тебя ничегошеньки не жалко.
– Я плачу от своей наивности. Я действительно дурак, романтик и дурак, всегда принимал желаемое за действительное. И тебя, грязную, похотливую суку, воспринимал как нечто светлое, желанное, способное принести радость. А ты… не лги мне. Ты лишилась девственности примерно в четырнадцать лет, а потом все годы распутничала и, видимо, делала аборты, потому что там у тебя как у семидесятилетней старухи. Сколько абортов ты сделала, распутная бл…? А потом, отдаваться во время менструации… какая грязь! Ты грязная, противная баба. Я ненавижу тебя. Твоя подружка, которую ты якобы так берегла, похожа на половой орган… дохлой коровы. Никогда больше… У нас есть мыло? Хозяйственное мыло, вода и полотенце? Я пойду отмываться…
– Дурак ты и наглец. Я все делаю для того, чтоб у нас была крепкая семья. Ради этого женщины идут даже на обман. И я вынуждена была это сделать ради… нас двоих. А что касается потери девственности, мне было шестнадцать лет, я неудачно присела в лесу, когда папа повел меня на сбор грибов, и мне штырь туда вошел, девственная плева порвалась. Меня даже в больницу возили. А ты говоришь. Впрочем, давай спать. Теперь ты мой, а я – твоя… до гробовой доски. Принимай меня такую, какая есть, – я ведь у тебя тоже не первая, правда? Так что обижаться нечего: у нас равноправие. Ты гулял, и я где-то гульнула, один разок.
– А перед свадьбой у тебя была групповуха, так что ли?
– Не говори ерунду. Лучше давай… не вспоминать об этом. Что было, то прошло.
– Если у тебя будет ребенок, то это будет коллективный, не так ли?
– Замолчи, плебей! Радовался бы, что отхватил дочь полковника, а не копался в грязи, как муха в навозе.
5
Вскоре мать уехала на Кубань к сестре, а Никандр Иванович – в Сочи, на курорт. Молодые переехали в поселок Фрунзе, на квартиру родителей. Здесь, руководствуясь тезисом равноправия женщины и мужчины, Витя ходил по магазинам, покупал картошку, мясо, дома готовил, убирал квартиру, а Лиза спала до двенадцати часов дня. И так каждый день.
– Надо бы нам служанку найти, – сказал как-то Витя, когда Лиза соизволила выставить ножку из-под одеяла и сладко потянулась. – Я просто не успеваю. Весеннюю сессию надо сдавать, и тебе, кстати, тоже. Исключат ведь тебя из университета.
– Ничего подобного. У меня будет ребенок, а беременную студентку никто не имеет право отчислять.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?