Текст книги "Неисправимый бабник. Книга 2"
![](/books_files/covers/thumbs_240/neispravimyy-babnik-kniga-2-281728.jpg)
Автор книги: Василий Варга
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 4 страниц)
Он налил граненый стакан водки, выпил как газированную воду, а Витя отхлебнул и раскашлялся.
– Ты чо, не рад рождению ребенка? Эх ты, хонурик необразованный.
– Извините, но я не могу.
– Не могешь? Не ври мне только, я в гробу таких видал, понял?
Тут прибежала теща, обняла Витю, поднесла стакан с водкой к его губам и сказала:
– Ну выпей, зятек, ничего с тобой не будет, ты у себя дома. Если у тебя все пойдет обратно через рот, что ж, и это надо испробовать. Что это за мужчина, который ни разу не выбрасывал пищу из верхней части желудка через рот? Пей давай. И тебе хорошо, и дед успокоится.
Вите пришлось «причаститься», а потом посетить туалет, благо он бы в квартире.
Конфликт, слава богу, был потушен, и даже произошло некое примирение, особенно когда Лиза вернулась из больницы в сопровождении всей семьи.
– Не урони ребенка! – кричала теща Вите, а он все сильнее прижимал к груди невинное коллективное дитя.
* * *
Надвигался Новый год, большой праздник счастливого советского народа. И вот в канун Нового года возник новый конфликт, переросший в скандальчик, а скандальчик вырос в скандал.
Накануне Нового года Витя приехал домой в восемь часов вечера, не зная, что его ждет сюрприз.
Теща кисло улыбалась.
– А у нас гость, – сказала она. – Угадай, кто?
В прихожей стоял обшарпанный огромный чемодан и одна авоська с батоном, съеденным наполовину. Кто бы это мог быть? Витя никому не давал свой адрес, ни землякам, ни родственникам. Только мать и сестра знали адрес, он всегда был на конверте писем.
– Гость в ванной, моется. Он, наверное, год нигде не мылся, я насильно втолкнула его туда. Сегодня мы ведь встречаем Новый год, а от гостя несет как от перченого козла. Что, у вас там люди не моются?
Витя заглянул в ванную и увидел двоюродного брата Ивана. Иван выскочил из ванной, прикрываясь большим полотенцем, бросился на шею Вите и начал его слюнявить.
– Да ты мокрый весь, – сказал Витя, упираясь в него руками.
– Ничего, – сказал Иван, – снимешь одежду, высушишь, до наступления праздника еще целых четыре часа.
– Как ты меня нашел?
– Язык до Киева доведет. Адрес у меня был еще с прошлого года. Я случайно на почте твое письмо увидел и думаю: «Дай перепишу адрес, авось пригодится». И пригодился. Ты разве не рад? Такая встреча двух братьев, пусть не родных, бывает раз в столетие. У тебя в этом городе ближе меня никого нет. Твоя теща мне очень обрадовалась, она хорошая женщина. Повезло тебе, брат.
– Ты бы хоть письмо написал, телеграмму дал, а ты как снег на голову.
– Не думал, брат, что попаду к тебе. Вся наша бригада поехала в колхоз – наниматься на строительство фермы. А у меня как раз деньги кончились: ни выпить, ни закусить. «Дай, – думаю, – испробую счастье. Найду – хорошо, не найду – к своим вернусь, к бригаде пристроюсь». И вот я здесь. Тесть у тебя – полковник. Может, он пристроит меня куда, а? Как ты думаешь? Если бы у меня был такой тесть, я бы голову носил высоко и не каждому руку подал. Я очень рад за тебя. Ты в рубашке родился, брат.
Иван говорил нарочно громко, чтоб теща слышала. А Лиза стояла за дверью ванной и улыбалась от удовольствия.
– Да тише ты, что так расшумелся? Я сам знаю, в какую семью я попал, – сказал Витя, вырываясь из цепких рук брата. – А потом, я не глухой.
Наконец сели за стол. На столе – коммунизм: всего полно, и каждый берет по потребности, сколько хочет. Иван пропустил рюмку, потом вторую, а третью сам себе налил и опрокинул.
– Никандр Иванович, дорогой! Наденьте китель с погонами плутковника, прошу вас. У вас, конечно, много всяких наград – орденов, медалей. И их наденьте, я хочу на вас посмотреть. А если есть лишний китель, дайте и я одену, я ведь тоже офицер.
– В каких войсках вы служили? – спросил Никандр.
– Я? О, я служил в венгерской армии, дослужился до лейтенанта.
– Значит, ты воевал против русских. Сколько русских ты убил?
– А что было делать? Дали мне роту, сказали: «Ну, русский Иван, бей русских Иванов».
– Да врешь ты все, хвастун, – сказал Витя, краснея до ушей.
– Да нет, пусть говорит, – злобно прошипел Никандр.
Иван ничего не понял и продолжал:
– Я принимал участие в боях под Сталинградом. Моя рота, конечно, стреляла в русских, а сколько их погибло, я не знаю. Врать не буду. Могу только сказать, что где бы мы ни появлялись, от нас всегда убегали. Мы как бы прорывали линию обороны. Однажды мы так глубоко врезались в тыл русских, что сами перепугались. Кто-то предлагал возвернуться назад, а я был против. Я знал, что у русских девиз «Ни шагу назад» и тоже придерживался этого. У нас радио работало круглые сутки, я слушал и понимал, о чем шла речь. Это было в сорок втором году. Тут мне стукнуло в башку: а что, если остаться и перейти на сторону русских, ведь они все же свои, наши старшие братья? Тогда я приказал своей роте сложить оружие и вывесить белый флаг. Вскоре к нам пришли парламентеры. «Я требую Никиту Хрущёва», – сказал я. И действительно, он вскоре пришел. Обнял меня, поцеловал и сказал: «Молодец, наш младший брат». С тех пор я стал командовать взводом особого назначения. Я принимал участие в пленении Паулюса, имею награды. Орден Отечественной войны мне сам Калинин вручал. Вернулся в родное село, мне сразу автомат дали в руки и сказали: «Будешь в родном селе строить социализм, а потом и коммунизм». Я строил с автоматом на груди, потому что ни социализм, ни коммунизм без автомата построить невозможно. Работники НКВД, видя мое старание, назначили меня секретарем сельского совета и закрепили за мной автомат, он у меня всегда был в железном сейфе. Вернулись евреи, настучали на меня, будто я с бандерами связан и передаю им шифрограммы о дислокации войск НКВД. Тогда-то меня и сграбастали. Хотели дать расстрел, но учли мои награды и дали только десять лет. Все десять лет я отбухал в Магадане. С вашим зятем переписку вел, когда он служил в городе Минске. Правда, Витя? Ну скажи «правда», чего стесняться?
– Ты много болтаешь и к тому же хвастаешь, – сказал Витя.
– Ну и биография у тебя, – сказал Никандр, – ничего не скажешь. Как ты по земле ходишь? Как ты попал в закрытый город? Таким, как ты, здесь нельзя находиться. В русских стрелял, в бандерах участвовал.
– Пришили, – сказал Иван простодушно.
Никандр Иванович позеленел. Он бросился к телефону, чтоб вызвать соответствующую службу и передать гостя в более надежные руки.
– Заразы, – процедила Лиза.
– Никандр! Успокойся, – сказала теща. – Не слушай ты его. Он врет все. Никаким венгерским или немецким лейтенантом он не был, а то, что сидел в тюрьме, – бог с ним. У нас каждый второй сидел, что тут такого? Коммунизм без тюрем не построить, а социализм тем более. Отсидел – вернулся. Лишь бы он был хорошим человеком, правда, Иван?
– Ну конечно, конечно, – лепетал Иван, поняв, что допустил словесный понос, – я не хотел вас обидеть. Я просто рассказал трудную свою судьбу вам как близким людям. Мы же теперь – родственники, свои. Вот братан мой, ваш зять, он еще маленьким был, когда все это происходило со мной, он почти не помнит всего этого.
– Если бы он был постарше, он тоже был бы с тобой на пару: яблоко от яблони недалеко падает, – прошипел Никандр, опрокидывая очередную рюмку.
– Я очень рад за своего брата, – продолжал Иван, не обращая внимания на шипение хозяина. – Мой брат попал в настоящую семью и хорошо живет. Раньше у него этого не было. Спасибо вам большое, что вы согласились выдать за него свою единственную дочь. И тебе, Лиза, красавица, спасибо. Такой красивой и работящей, как ты, в наших краях просто не найти. И в университете учишься. Тебе, Витенька, надо ее на руках носить, ее следы целовать. Я всем расскажу, какая у тебя хорошая жена, какие у нее замечательные родители.
– Замолчи, трепло, – сказал Витя, со злостью глядя на двоюродного брата.
– Я хочу предложить тост, – сказал Иван, вставая. – За реализацию решения двадцать второго съезда КПСС, за Никиту Сергеевича Хрущёва! И за полковника, героя всех партизан Белоруссии Никандра Ивановича – ура!
– Ну, вот это хорошо, – сказала теща.
– Притворяется, сволочь, – сказал Никандр, – надо его сдать в КГБ. Ты мине мозги не пудри. В русских стрелял? Стрелял – сам признался. Я посажу тебя еще на один срок. На наших стройках коммунизма как раз таких, как ты, не хватает. И брата своего двоюродного можешь прихватить, а дите мы вырастим как-нибудь.
– Коллективного ребенка надо в коллективе выращивать, – сказал Витя.
– Брось ты, пузотрон, как тебе не стыдно? Ты тоже уже пьян, как я вижу. Ну ты только подумай: бандер и тюремщик, отбухавший десть лет в магаданской тюрьме, – брат твоего зятя, да еще у тебя в гостях. Что о тебе подумают на работе, скажи?!
– Я всегда был против этого брака, – сказал Никандр, не обращая внимания на то, что рядом сидит зять. – Сразу видел, что у него глаза не так расположены и что в его глазах кипит ненависть ко всему советскому. Одним словом, западники-бандеры, и этим все сказано.
– Ну папульчик, я там была, там хорошие люди живут, – сказала Лиза. – Ко мне как к восточной ни у кого никаких вопросов не возникало. Народ там хороший, добрый. После окончания университета я попрошу туда направление, я хочу там работать. Ты можешь к нам свободно приехать, никаких банд там давно нет, и возможно, их и не было, это все басни, сказки про белого бычка.
– А что, газеты врут? Вы, молодежь, бросьте мне зубы заговаривать. Бандеры есть бандеры, чтобы мне ни говорили. Их уничтожать надо, каленым железом выжигать.
Под разгоревшуюся перепалку членов семьи, в которой почему-то начался раскол, Иван поманил пальцем Витю на лестничную площадку, достал сигарету и сказал:
– Мне нужны деньги. Я поэтому и заехал к тебе. У меня, браток, нет денег на дорогу, ни гроша – веришь ли? Сделай милость, одолжи пятьсот рублей, я тебе вышлю почтой, клянусь. Как только доберусь до дома.
– Так ты же на заработки с бригадой отправился, как же у тебя денег нет?
– Да это я так, наврал малость. Я домой еду. Мне покупки сделать надо, а денег нет. Понимаешь, такой красивый шерстяной платок увидел в магазине, душа обрадовалась, дочке надо подарок привезти. А он, платок, поганец, дорогой. Одолжи мне пятьсот рублей, и платок – мой. И на дорогу не хватает. У тебя, должно быть, денег куры не клюют. Ты же зять плутковника, не то что я.
– Врешь ты на этот раз довольно правдиво, – сказал Витя брату, – но у меня денег нет. Ни копейки.
– Тогда я попрошу у твоей тещи. Скажу: «Пока не дадите денег взаймы, я от вас никуда не уеду – у меня нет денег на дорогу». И она даст, куда денется, правда?
– Проси! Но я не стал бы этого делать, будь я на твоем месте.
В это время открылась входная дверь, на пороге показалась теща:
– Заходите давайте, а то Никандр думает, что вы тут заговор собрались организовать.
Опять уселись за стол. Иван запел «По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах…», а теща поддержала его. Никандр не выдержал такой ереси и встал из-за стола. Он нащупал пистолет под подушкой и успокоился.
– Мы из твоего братика, – начала теща, поглядывая на зятя пьяными глазами, – мы из него человека сделаем или… котлету.
– Сначала сделайте котлету из своей дочери, она жирная, как откормленная хрюшка, а я худосочный, из меня котлета не получится, – сказал Витя, вставая из-за стола. – Я пойду на воздух, душно здесь.
13
Витя сдал зимнюю сессию на «хорошо» и «отлично», а Лизе выставили зачеты и поставили тройки на экзаменах, на которые она все же являлась, но с ребенком на руках. Щипала его за ножку, чтоб дитя плакало, и преподаватель срочно требовал зачетку, не задавая студентке пятого курса ни одного вопроса.
На период зимних каникул тесть с тещей уехали в санаторий на двенадцать дней. Витя с Лизой остались одни. Однажды Витя, приготовив обед и убрав квартиру, сел читать. У него в руках был роман Драйзера «Финансист».
– Ну ты что сел читать? – спросила Лиза, опираясь о дверную коробку смежных комнат. – Ты что – уже на пенсии? Тебе уже нечего делать? Я смотрю на тебя: розовощекий, крепкий – с чего бы это? На чужих харчах хорошо живется, не правда ли?
– Лиза, ты это мне уже вчера говорила, зачем опять то же самое? Не нравится тебе – отпусти меня в общежитие, нам обоим будет спокойнее. Что я тебе такого сделал, что ты по поводу и без повода все время затеваешь ссору?
– Ты плохой муж. Не можешь содержать семью, никак не устроишься на работу. Все университетом козыряешь. Брось ты этот университет к чертовой матери. Ну если уж ты не можешь стать дипломатом, сделайся хотя бы директором завода… Петровского или Ильича по крайней мере. Ты меня не любишь.
– Пошла бы ты на кухню да помыла посуду.
– Я? Посуду? Ты с ума сошел. У меня маникюр. Вот ты сейчас этим и займешься. У нас равноправие, или забыл? Моя матушка готовит, а ты моешь полы, посуду, стираешь пеленки. А как ты думал?
– Почему тогда отец не моет полы?
– Отец? Отец – полковник. А ты кто? Когда у тебя будут погоны полковника на плечах – тогда, может быть, я начну возиться на кухне, а лучше будем держать служанку.
– У меня никогда не будет погон полковника на плечах, тем более полицейских, – сказал Витя.
– Ты на что намекаешь, неблагодарный? Давно ли ты сбросил полицейский мундир?
– Я полицейский мундир носил по нужде, и то недолго, и тем более ненавижу его.
– Молчи… писатель… Как это я клюнула на твои стихи? Такая муть…
– Ты… на себя посмотри, полицейская дочка. Я разочаровался в тебе и могу уйти в любой день. Плесневей здесь без меня. Где мой чемодан?
Резкие слова, впервые брошенные Лизе так открыто, подействовали на нее положительно. Она вся сжалась, встала у двери, растопырив руки.
– Не пущу, – заявила она. – Каким бы ты ни был – ты мой, и весь сказ. Я просто хочу из тебя человека сделать. И папочка мне все время говорит: «Дави на него, пока не поздно. Тут так: либо ты его, либо он тебя». Я верю папочкиным словам. Иди лучше вымой посуду.
Витя бросился на кровать и разрыдался, как маленький ребенок.
– Не хочу жить, не хочу никого видеть, и твою рожу тоже. Отпусти меня на свободу. Ваша семья – это настоящее гестапо, нет, намного хуже гестапо. Я не понимаю, на что я клюнул. Как человек ты просто дрянь, как женщина в постели – ничто. У тебя, по-видимому, было около сотни мужиков, потому что я, когда с тобой бываю, – тону в тебе, как в ванной, наполненной киселем.
– Ты на себя посмотри. У тебя стручок пятнадцать сантиметров, а мне нужен – двадцать пять, не меньше, хотя ребенка ты все равно сбацал. Как я теперь одна буду его воспитывать, скажи? Уж что есть, то есть, что теперь поделаешь? Просто ты много воображаешь. Ты невнимательный, неблагодарный, хоть раз бы папе в ноги поклонился.
– За что?
– Да хотя бы за то, что единственную дочку за тебя отдал, голяка такого. Я за дипломата могла выйти.
– Неужели ты думаешь, что дипломаты на дороге валяются? – сказал Витя. – А потом, ты, моя прелесть, достигла таких размеров, что дипломат посмотрел бы на тебя только ради любопытства.
– Ха, хорошего человека должно быть много, – не растерялась Лиза. – В этом ты виноват. Если бы ты не сделал мне ребенка, я была бы, как и раньше, только упитанной, только аппетитной девочкой, а сейчас немного поправилась, но это пройдет. Вот начну работать у тебя на родине, начну по горам лазить и буду стройненькая, как Афродита.
– Ну хорошо, Афродита. Завтра пойду устраиваться на работу, но только на период зимних каникул.
– Почему только на зимние каникулы, а не на все время? Ты не думаешь, что можешь потерять жену?
– Жен много, а университет один.
– Ну, вот и поговорили.
Глава вторая
Периферия
1
Погода в конце января на Днепропетровщине не пойми-разбери: то дождь, то снежок робкий, жидкий, иногда в виде небольшой метели. Закроет тонким слоем поле и тут же тает от теплой черной, как мазут, почвы, особенно если в небе разорванные тучи и солнечные лучи пробиваются, чтобы поцеловать землю. Ночью может приударить морозец – робкий такой, щадящий, но такой желанный, потому что земля в этот период рыхлая, размоченная, жидкая, слизкая – выйти без резиновых сапог совершенно невозможно. Так и хочется набрать этой земли в авоську и унести с собою, потому что такое богатство трудно найти где-нибудь в другом месте. Это просто черное золото. Возможно, сам Ленин видел этот чернозем, понял, что это за прелесть, и решил не отдавать крестьянам. Недаром немцы, оккупировав Украину, нагружали этим черноземом вагоны и увозили в Германию. Если бы у них была такая земля – это был бы самый богатый народ в мире. Гитлер точно не стал бы начинать Вторую мировую войну. Зачем? Такой земли хватило бы на две Германии.
Витя ехал в Томаковку автобусом по узенькой дороге с твердым покрытием, на которой все чаще и чаще попадались выбоины, так что в автобусе трясло как в камнедробилке.
В здании райкома партии и райкома комсомола уже никого не было, но дежурный направил непрошеного лектора в гостиницу, дабы ему не пришлось ночевать на улице. В гостинице, невероятно грязной и неуютной, неотапливаемой, было намного холоднее, чем на улице. Только три человека устроились здесь на ночлег по причине того, что не сумели ввиду отсутствия транспорта добраться кто в село Анаста-совку, кто в Китайгородку, кто в Чумаки. А транспорт – это гусеничные тракторы да еще брички как наследие проклятого прошлого, с которым Ленин покончил в семнадцатом году. Никакая другая машина в село не пойдет: грунтовые дороги размокли, раскисли, даже резиновые сапоги погружаются до щиколотки.
Дежурная нянечка сообщила, что кровать свободная еще имеется, а вот белья нет. Есть соломенный матрас, подушка, набитая соломой, и даже байковое солдатское одеяло, а вот простыни не привезли из прачечной.
– Сперва машина сломалась, а када машину починили – шофер загулял, уже третий день без просыпу. Выговор яму будеть, хоч вин на цей выговор начхал. Вы уж как-нибудь переночуйте, не обижайтесь, в войну хуже было. Вон мой дед рассказыват: послушаешь – уши вянут.
– Как зовут вас? – спросил Витя.
– Бабка Дуся.
– Бабушка Дуся, а туалет где?
– Тувалет? На улице он. Тут в здании ишшо с прошлого года засор. Сколько раз обращались в исполком – бесполезно, расстройство одно.
– Так что, и воды нет?
– Есть, сынок, а то как же? В графине, ишшо на прошлой неделе заполнила. Воды полно, настоящая коммунизьма с водой, полное, так сказать, изобилие, бери – не хочу. Только пройтить надо с полкилометра до колодца, покачать ручкой насоса, и водичка потекет сама в изобилии. Это и есть коммунизьм. А вы кто будете? Небось, механизатор?
– Нет, инспектор.
– Иншпектор? О, это большой человек. Так вы нашу гостиницу проиншпектируйте, почему ничего нет: ни простыней свежих, ни отопления нормального, ни тувалета. Я как-то в Днепре была в гостинице, так там все есть: и мыло, и полотенце, и вода, и в тувалете так чисто, как у меня на кухне, даже чище. Честное слово.
– Я завтра займусь этим вопросом.
– Только меня прошу не впутывать в свидетели, я ничего не знаю, ничего не говорила… Моя хата с краю, я ничего не знаю.
* * *
Томаковский райком комсомола забеспокоился, заволновался: лектор обкома комсомола – это не шутка. Завотделом агитации и пропаганды бросился обзванивать колхозы – лектор едет, транспорт нужен.
– Как это нет? Что, ни одного трактора нет на ходу? Все в ремонте с осени? Тогда лошадей выделяйте. Передохли? Да вы что?! Как вы допустили, как вы докатились до этого, да вы же передовой колхоз! Ваш председатель на доске почета! Ну-ка, позовите его к телефону! Я буду ждать.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?