Текст книги "Короткая память"
![](/books_files/covers/thumbs_240/korotkaya-pamyat-294932.jpg)
Автор книги: Вера Колочкова
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)
– У меня и правда внутри все болит, бабушка… Вот ты думаешь, что я еще маленькая и ничего не понимаю, да? А я все понимаю. Наш папа полюбил другую тетю, а маму разлюбил, ведь так получается? Правильно? Если на словах – ведь так?
– Это папа тебе сказал, да?
– Нет… Он все по-другому говорит. Он не может мне ничего толком объяснить. Я ему – про маму, а он твердит, что меня любит. Я ему говорю – мама плачет, ей плохо, а он мне – потерпи, она скоро успокоится, и все будет хорошо. Да как хорошо может быть, если он с нами жить не будет? Как он меня тогда будет любить? Вот как?
– А ты с ним все время общаешься, да? – спросила она осторожно, чтоб не спугнуть откровения. – Каждый день он тебе звонит?
– Да я ж тебе рассказывала уже, бабушка! Что ты опять спрашиваешь!
– Ну я забыла… Так общаешься или нет?
– Нет! Еще чего! – тут же огрызнулась Ниночка. – Только два раза разговаривали, и все! Я потом не стала на его звонки отвечать! Он же предатель, он нас бросил! Мама сама так говорит – он предатель!
– Ну зачем же ты так…
– А как? Как надо говорить, бабушка? Что он молодец, что ли?
– Но ты же сама только что сказала, что он пытался тебе что-то объяснить… Сказал, что любит тебя…
– А я ему больше не верю! Если он так… Не верю, и все! И вообще… Зачем он разговаривает со мной как с маленькой!
– Так ведь и не больно ты велика, Ниночка…
– Между прочим, мне скоро уже девять лет исполнится! Я большая уже!
– Ладно, ладно, согласна. Конечно, большая. И умная. Вон как по-взрослому рассуждаешь. Только ты одно пойми – не надо тебе на папу обижаться. Как они с мамой разберутся – это их дело, кто кого любит, не любит… А ты все равно его дочка, он всегда тебя будет любить.
– Да как это – не надо обижаться? Что ты говоришь, бабушка?
– Как есть, так и говорю.
– А мама все не так говорит, не так… Она говорит, что папа и меня тоже предал… И кому теперь верить, скажи? Папа небось не плачет, его не жалко… А маму жалко. Мне ведь все равно надо выбирать, на чьей я стороне, правда?
– Не надо выбирать, Ниночка. Потому что мама и папа тебя одинаково любят.
– Ну да… Вот и папа так же говорит – одинаково… А еще говорит, что это же я с мамой развожусь, а не с тобой. Что я всегда буду для тебя папой, а ты всегда будешь моей любимой дочкой. И что между нами все по-прежнему будет…
Ниночка вздохнула, задумалась. Потом опомнилась будто, встрепенулась, проговорила сердито:
– В общем, несет всякую ерунду, честное слово!
– Да отчего ж ерунду?
– А разве нет, ба? Как, как может быть все по-прежнему, ну сама подумай? Мама будет лежать и плакать, и болеть, а я к папе пойду? А потом снова к маме? Думаешь, ей это не обидно будет, что ли? Хочешь, чтобы и я тоже предательницей была, да? Чтобы мама еще больше плакала и на меня обижалась? Нет уж… Я так не хочу. Если он маму бросил, значит, и меня бросил. Я так ему и сказала. И все, все! И не говори мне больше ничего, бабушка! Иначе я твой борщ есть не буду! И вообще, я уже большая, понятно? Мне скоро уже девять лет! Сколько тебе можно это повторять?
– Ладно, ладно, молчу… Давай ешь, потом за хлебом в магазин сходишь. Я хлеба забыла купить. И с подружками погуляешь… Я видела, там Даша из соседнего подъезда на качелях качается. Ты же с ней дружишь, правда?
– Нет. Не пойду я к подружкам. Еще чего.
– Ну почему, Ниночка? Ну что ты все дома сидишь… Надо же отвлекаться как-то!
– Сказала же, не пойду!
– Но почему?
– Потому… Они меня жалеть будут, не понимаешь, что ли? Противно же, когда тебя жалеют… Раньше завидовали, а теперь… Еще и обрадуются…
– Чему обрадуются? О чем ты?
– Ну как же! У Дашки ведь никакого папы никогда не было, а у меня был! А теперь нет папы! Тоже нет, понимаешь? Как и у Дашки…
– А… Теперь поняла. Надо же, как у вас… По-взрослому все прям…
– А может, он к нам вернется, ба? Как думаешь? Ну что, что плохого мы ему сделали? Вот я… Что я ему плохо сделала, что?
– Ниночка, Ниночка… Ну что ты все от себя пляшешь, нельзя так… Ничего плохого ты папе не сделала, просто все так получилось, что… Что папа и мама…
– Да ты и сама не можешь ничего объяснить, бабушка. Ты бы лучше пошла к нему на работу да все и спросила бы. И рассказала, как маме плохо… Может, он тебе тогда поверит? Если мне не верит… Может, ему стыдно станет, а? И тогда он вернется? И скажи ему – пусть сам посмотрит на маму, какая она стала… И что мы все время врачей к ней вызываем… Сходи, бабушка, а? Он тебя послушает…
Ниночка будто задохнулась своей же скороговоркой, выдохнула и расплакалась, и повторила уже со слезным отчаянием:
– Сходи, бабушка, сходи! Ну пожалуйста!
– Ниночка, не плачь… Успокойся, милая, что ты… – кинулась она к ней испуганно. – Ладно, Ниночка, я схожу! Я прямо сейчас пойду, хочешь? Вот соберусь прямо сейчас и пойду!
– Правда? Ты не… Не обманешь?
– Нет, нет… Я и сама об этом думала, и сама хотела… Надо ведь и впрямь выяснить, что у него за намерения. Глаза в глаза выяснить, а не по телефону… Вдруг он квартиру делить будет? Отнять совсем не отнимет, права не имеет, но вдруг… Хотя вроде не должен, я думаю. Нет, он не такой… Он порядочный человек. Но все равно – про квартиру спросить надо…
Она и не заметила, как сердито глядит на нее Ниночка – даже плакать вдруг перестала. И очнулась, когда услышала ее возмущенный голос:
– Да при чем тут квартира, бабушка! Ты что! Я тебе о маме говорю, а ты – квартира! Ты ему про маму скажи, что ей плохо! Пусть ему стыдно станет!
– Хорошо, Ниночка, хорошо… Я поняла, Ниночка… Только ты не плачь так больше, ладно? Не пугай меня… Только ведь я не знаю, куда идти-то… Павел ведь говорил, они в новый офис переехали!
– А я знаю, где это. Мы с мамой там у него были. Это возле памятника героям, там еще фонтан недалеко… Большое такое стеклянное здание. А папин офис на седьмом этаже вроде. Или на восьмом… В общем, на лифте надо подниматься.
– А как его контора теперь называется? То есть офис… То есть фирма… Ты знаешь?
– Ой, а я не помню… А кстати, у мамы же такая бумажка маленькая в сумочке есть, я видела! Забыла, как она называется!
– Визитка?
– Да, точно! Визитка! Сейчас я тебе ее принесу! Я видела, мамина сумочка в прихожей лежит… Только ты маме ничего не рассказывай, ладно? Ну, что к папе пойдешь…
– Конечно, не стану рассказывать. Чего ее зря обнадеживать?
– А может, и не зря все, ба… Может, он тебя увидит, и ему стыдно станет… Ты, главное, ему сразу скажи, что если он не вернется, то мама скоро умрет!
– Да ну тебя, Ниночка… Типун тебе на язык!
– Чего сразу типун-то… Сама ты типун!
– Да это поговорка такая… То есть нельзя так говорить, это нехорошо!
– Ну ладно, пусть не умрет… Скажи, что мама болеет сильно… Пусть он испугается, пусть ему будет стыдно. Ведь должно же быть стыдно, если из-за тебя кто-то болеет? Ведь совесть есть у него, правда?
Ну что, что она могла на это ответить? Ничего и не могла. Слов подходящих не было, чтобы объяснить ребенку… Только вдруг поймала себя на мысли, что со стороны очень странно все это выглядит, наверное. Сидят старый да малый, рассуждают о совести и стыде… Хотя в данной ситуации это совсем неприемлемо. Развод, он и есть развод. Обычное, в общем, дело. Какая совесть, какой стыд? Но как все это ребенку объяснить – вот задача…
Так и промолчала, понурившись. Потом произнесла тихо:
– Давай, неси визитку… А я пока собираться буду.
– А знаешь, что еще ему скажи, ба? – задумчиво проговорила Ниночка, сузив глаза. – Скажи ему… Если не вернется, то я его больше знать не захочу. И эту его тетку… Ну, на которую он маму променял… Я всегда ее ненавидеть буду. И его тоже, и его! А вырасту – вообще убью… Пусть так и знает…
Так произнесла это «убью», что у Елены Михайловны даже горло перехватило. Уставилась на внучку во все глаза и шевелила губами, не в силах ни слова вымолвить. Ноги не удержали, плюхнулась на стул, переспросила сипло:
– Родного отца? Убьешь? Ты хоть понимаешь, что говоришь сейчас, дурочка? Да разве так можно, что ты?
– А ему можно, да? Ему можно? – запальчиво крикнула Ниночка, указывая пальцем в сторону спальни. – Ему так с мамой можно? Он разве ее не убивает, скажи?
И тут же заплакала навзрыд, развернулась, убежала. Было слышно, как она с шумом захлопнула дверь в свою комнату. Ей ничего не оставалось, как пойти за внучкой, приговаривая:
– Ну все, Ниночка, все… Не плачь, что ты… Ну сказала глупость, и забудем давай…
Толкнула дверь ее комнаты, вошла. Ниночка лежала ничком на тахте, худенькие плечики ходили ходуном в приступе плача. Подошла, села рядом, огладила ее по светлым волосам. Ниночка дернулась, повернула голову, проговорила сквозь всхлипывания сердито:
– Не надо, ба… Иди лучше к нему… Ну пожалуйста… Иди, ба! Не надо, я сама успокоюсь!
– Ну хорошо… Тогда я пошла.
– Иди…
* * *
На улице было свежо – только что прошел дождь. Елена Михайловна вдохнула полной грудью, остановилась на минуту, прикрыв глаза. Подумалось вдруг с отчаянием – не идти бы сейчас никуда… То есть не ехать в офис к Павлу. А просто прогуляться не спеша по бульвару. Идти потихоньку и не думать ни о чем. Просто замечать, как солнце светит ярко, приветливо. Тополя шумят, белые облака в свежих лужицах отражаются. И вздыхать – хорошо так, господи! Жизнь кругом…
Она и в самом деле была – жизнь. Только не для нее. Вон, люди спешат по своим делам, и нет им дела до чужих горестей. Хотя, может, у всякого они есть, горести-то, большие или малые. Чужого груза на плечах не видно, а свой груз несешь кое-как, спотыкаешься.
На остановке автобуса было людно – середина дня, всем куда-то поспешать надо. Кругом город шумный, суетный, разноцветный. В другое время этой городской суеты и не замечаешь, а когда несешь беду на загривке – света белого видеть не хочется. Взял и померк в одночасье.
А казалось бы – так хорошо, так счастливо все складывалось! У нее ведь всегда одна забота была – чтоб доченьку хорошо в жизни пристроить. Чтоб в достатке жила, не мыкалась в безденежном одиночестве. И так думала об этом, и сяк… Тем более что доченька особых надежд на жизненные успехи не подавала, в школьных науках не преуспела. Больше в зеркало смотрела, чем в учебники.
Да уж, если вспомнить школьные годы… Как однажды вызвала ее на разговор классная руководительница Анна Антоновна, как начала его осторожно:
– По-моему, вы свою Нинель очень балуете, Елена Михайловна. То есть слишком много времени уделяете ее внешнему виду и развитием девочки совсем не занимаетесь. Это неправильно, Елена Михайловна… Вы хоть задумываетесь над тем, куда она после школы пойдет, какую профессию получить сумеет?
– Ну не знаю… – развела она руками растерянно. – Куда все, туда и она… В институт поступит или в техникум…
– Боже, да о чем вы! Какой институт, какой техникум! Она же учиться совсем не хочет, мы едва-едва ее на тройки тянем! Да это еще полбеды… Она же у вас такая… Как бы это сказать… К самостоятельной жизни не приспособленная. И в этом ваша вина, я думаю. Вы растили ее, как нежный цветок, да? Ограждали от трудностей, даже от домашних дел ограждали?
– Так она ж у меня одна… Без отца растет… Я ее жалею. Да пусть и цветочком растет – что в этом плохого?
– Ну да, ну да. Нежный цветок ухода и полива требует постоянно, и цель у него одна – глаз услаждать. А что, если поливать и ухаживать некому будет? Не будете вы всю жизнь этим заниматься, Елена Михайловна? Насколько я понимаю, Нинель – поздний ребенок?
– Ну да. Поздний. Что ж теперь…
– Да ничего. Я просто хочу сказать, что вы своей материнской самоотверженностью большой вред ей наносите. Это чистый эгоизм с вашей стороны. Вы ведь скорее для себя все это делаете, чтобы в свою жизнь внести смысл? Вы хоть сами-то это понимаете, Елена Михайловна? Неужели никогда не задумывались над тем, правильно ли вы Нинель воспитываете?
– Ну не знаю… Как умею, так и воспитываю. И ничего плохого я в этой, как вы говорите, материнской самоотверженности не вижу. Да каждая приличная мать жизнь за ребенка отдаст, если потребуется! Разве не так? Не говоря уж о том, чтобы оградить его от лишних трудностей!
– Нет, не так. Ребенку и трудности тоже нужны. И заботы по дому. И упорство в учебе – это ведь тоже своего рода трудность. А Нинель у вас в учебники не любит заглядывать, ни к чему не стремится, ничего не хочет. При всем при этом слишком озабочена своей внешностью – все время в зеркало смотрится. Однажды я видела, как она плачет во время урока… Начала допытываться, в чем дело, а оказалось все просто! Оказывается, у нее на носу прыщ выскочил! Вот горе какое! А то, что по математике двоек нахватала, – это не горе. Ну вот что нам с ней делать, что? Из школы выгонять? И куда вы с ней пойдете, вы подумали?
– Ой, не надо выгонять, что вы, Анна Антоновна… Я репетитора найму, она математику подтянет…
– Ну хорошо, эту маленькую проблему вы решите, допустим. При репетиторах, при нашем хорошем к девочке расположении мы ее до аттестата дотянем. А потом что? Куда она пойдет? Ей же не поступить никуда… Кстати, почему вы ее в училище какое-нибудь не отправили после девятого класса?
– Да ну, какое училище… Она же еще ребенок, что вы…
– Вот-вот. По вашей вине она всю жизнь ребенком и останется. Требовательным эгоистичным ребенком. Что вы с ней потом будете делать – не знаю…
– Ой, вы так говорите, Анна Антоновна… Послушать, так Нинель у меня совсем уж никудышная да глупая!
– Нет, она не глупая. В ней просто стрежня нет, понимаете? Она просто по течению плывет, не хочет ни о чем думать. Развиваться не хочет, что-нибудь новое для себя узнавать. Да она, по-моему, ни одной книжки не прочитала, неинтересно ей!
– Ну кто из детей сейчас книжки-то читает…
– Представьте себе, читают. И очень много читают.
– Ну да, ну да… Но я ж не могу ее заставлять, правда? Если не хочет она… Говорит, у нее от чтения глаза болят. Как я ее заставлю? Жалко ведь…
– Вот-вот! Вы ее жалеете, и она подхватила от вас этот флаг и тоже себя жалеет. Не хочет себя ничем утруждать, привычки такой нет. Да, есть такой тип людей… Помните, как у Пушкина? «Но труд упорный ему был тошен…»
Не помнила Елена Михайловна про Пушкина. Не до Пушкина ей было, жизнь другая была. И вообще… Не нравился ей весь этот разговор с учительницей. Оскорблял он ее, вот в чем дело. В лучших материнских чувствах оскорблял. Но не скажешь об этом учительнице – не поймет…
А Анна Антоновна между тем продолжала развивать свою мысль, глядя поверх головы несчастной Елены Михайловны:
– Да, есть такой тип людей, особенно среди молодых женщин… Зачем трудиться над своей жизнью, зачем самой чего-то добиваться? Есть ведь другие способы добиться всех жизненных благ, правда? Например, удачно выйти замуж и устроиться за чьей-то спиной. Быть украшением чьей-то жизни. Не личностью, а просто украшением.
– Ну и что же в этом плохого, я не понимаю? – пожала плечами Елена Михайловна. – Что плохого, если жена видит себя украшением мужа? Это ведь так и должно быть по сути… Всегда на Руси так женщину и рассматривали – чтоб за спиной у мужа была.
– Да в принципе нет ничего плохого, конечно… – грустно усмехнулась Анна Антоновна. – Беда в том, где бы такую спину найти в нынешних-то условиях… Так нынче спин – раз-два и обчелся. Современные мужчины сами норовят за женские спины спрятаться, если уж на то пошло… Как оглянешься кругом – или женщина одна живет, или мужа-бездельника на себе тащит…
Анна Антоновна вдруг вздохнула, да так тяжко, что Елена Михайловна догадалась – о наболевшем сейчас говорит. О своем, о женском. Видать, тоже хлебнула тяжкой женской долюшки, бедолага. А еще ее чему-то учит, как правильно, как неправильно…
– Ну ладно, что-то мы не о том уже говорим, Елена Михайловна! – живенько встрепенулась Анна Антоновна, выпрямляя спину. – Я бы, знаете ли, вот что вам посоветовала… Отправьте-ка вы Нинель после школы на курсы секретарей. Я думаю, это ваш путь… Из школы мы ее с горем пополам выпустим, а на курсы секретарей экзаменов сдавать не надо. Нинель девочка красивая, я думаю, ей повезет. Иногда секретарши очень даже успешно за хорошую спину пристраиваются. А некоторые так вообще – за нерушимую каменную стену. Может, эта ее очаровательная нежная неприспособленность в данном случает и сыграет решающую роль… Сильные мужчины часто на этот крючок попадаются. Да, я думаю, это хороший шанс… Подумайте над этим, Елена Михайловна.
– Ой, да чего тут думать, Анна Антоновна! Это вы сейчас хорошо сказали, это прям… Это то, о чем я и думала, только у меня не получалось так складно! Вы мне сейчас по полочкам все разложили! Конечно, о чем тут думать… Спасибо вам огромное… Дочку хорошо пристроить – первая материнская забота!
Все так и получилось, как насоветовала да напророчила Анна Антоновна.
После школы Нинель пошла на курсы секретарей. Правда, потом долго искала себе работу – слишком уж было много претенденток на хорошие места. Видать, не они одни такие умные были, со своими коварными планами. Нинель все ей рассказывала и очень искренне огорчалась:
– Такие вопросы непонятные на собеседовании задают, мам! Будто профессора на должность секретаря принимают! Ну откуда я знаю про баррели и всякие там индексы, даже не помню чего? А на последнем собеседовании у меня вообще спросили, какую я последнюю книгу читала…
– И что ты ответила?
– Да я растерялась как-то… Сказала, что Пушкина люблю. А она опять пристает – какое произведение у Пушкина вам нравится? Еще и улыбается так противненько, мам… Будто я совсем уж дурочка какая-то… Скажи, вот зачем, спрашивается, менеджеру по персоналу знать про то, какие я книжки читаю? Да и кто сейчас вообще книжки читает? Все в интернете сидят…
– Ну не знаю. В мое время много читали.
– В твое время это модно было. А сейчас уже нет! Сейчас все посты в блогах читают!
Елена Михайловна только вздыхала тихо. И как тут не вспомнишь Анну Антоновну с этим ее «труд упорный ему был тошен»… А впрочем, сейчас почти все девчонки такие – мало кто книги запоем читает. Такое поколение, что с этим сделаешь. Всех этот проклятый интернет испортил с его блогерами и постами, будь они не ладны!
А может, это она сама виновата – упустила что-то, недоглядела. Слишком любила свою милую доченьку, баловала, ни к чему силой не принуждала. Права, права была Анна Антоновна…
А может, и не права. Может, природа так распоряжается – одному дает трудолюбие да к наукам стремление, а другому ничего не дает. И тут уж какую силу к нему ни прикладывай, все равно толку не будет. Вот он и плывет по течению, куда вынесет.
Но ведь и не скажешь, что Нинель совсем уж глупой выросла! Все, что для женской жизни нужно, она знает и понимает! Может, ей лишнего и не надо вовсе? Может, у нее путь такой – замуж удачно выйти и детей рожать, за домом следить? У каждой женщины свой путь, правда?
– И что, тебя опять на работу не взяли, да? – снова вздохнув, продолжила она разговор.
– Ну почему, взяли… Я уже и с директором побеседовала. Вполне приличный дядька. Только строгий очень.
– Женатый?
– Да не знаю я, мам… Не буду же я у него об этом спрашивать?
– Ну молодой хоть?
– Не… Старый. Как ты примерно.
– А я что, старая?
– Да тебе уже пятьдесят восемь, мам! Конечно, старая!
Она даже не обиделась, только улыбнулась грустно. Надо же, как время бежит… Уже и доченька ее в старухи записала. А Нинель спросила капризно:
– Ну что ты улыбаешься, мам? Лучше скажи – идти мне на эту работу или нет?
– Иди, Нинель. Хоть опыта наберешься. Все лучше, чем ничего. Иди…
Первое время доченьке пришлось трудновато, но потом ничего, освоилась. И начальник ее, Владимир Аркадьевич, оказался вполне покладистым. Тем более ему очень понравилось, как Нинель кофе варила. И как угощала его домашними печеньицами, которые сама дома пекла с большим старанием. В этом у нее свой талант был, как говорится, глаз горел, а руки проворными были. Каждому ведь свой талант судьбой даден, правда? Кому книжки читать, а кому на кухне вертеться.
Вечерами Нинель с удовольствием рассказывала ей, как день прошел. И делилась информацией, доступной каждой уважающей себя секретарше.
– Владимир Аркадьевич второй раз женат, мам, представляешь? Старую жену бросил, на молодой женился. Но зато своего сына на фирму к себе взял… Это того, который от первой жены родился. Его Павлом зовут. Классный такой, мне нравится… Высокий, красивый…
– Холостой? – автоматически поинтересовалась Елена Михайловна, наливая себе чай.
– Павел-то? Не знаю. Может, и холостой. Но кажется, у него девушка есть… Девчонки из отдела маркетинга говорили, Павел у них там начальник.
– А сколько этому Павлу лет?
– Кажется, около тридцати…
– И до сих пор не женат? Почему, интересно?
– Сейчас не модно рано жениться. Сейчас модно просто вместе жить. А может, он и женатый, откуда я знаю, мам?
– Так узнай. Сама же говоришь – он тебе нравится.
– Ну да… Мне кажется, я ему тоже нравлюсь. Он все время со мной шутит… А знаешь, как он ко мне обращается?
– Как?
– Милая Ниночка. И улыбается. Но только как-то… Несерьезно улыбается. Ну, я не знаю, как объяснить… Будто посмеяться надо мной хочет.
– Чего ему вдруг над тобой смеяться?
– Не знаю… Не могу понять. Вроде и не обидно он улыбается, а вроде как и обидно. Лучше бы на свидание позвал, чем так улыбаться.
– А ты дай ему понять, что ты серьезная девушка. Он улыбается, а ты гляди, знаешь, печальненько так. Будто с вызовом. Чего, мол, зря улыбаться? Лучше спроси, мол, отчего у меня взгляд печальный такой.
– Да ну, мам… Ерунду говоришь. Может, в ваше время так и завоевывали мужчин печальными взглядами, не знаю… А сейчас нет. Сейчас все по-другому.
Нинель загадочно улыбнулась, потом попросила задумчиво:
– Ты мне платье голубое погладь, ладно? То самое, фирменное, из дорогого магазина. У нас корпоратив завтра будет. Большой праздник, десять лет фирме, юбилей. Я уже с Танькой из третьего подъезда договорилась, ну, парикмахерша из салона, помнишь? Она с утра мне офигительную прическу сделает. И на маникюр успею сходить. Хочу быть самой красивой…
Уж не знала Елена Михайловна, как потом прошел этот корпоратив, Нинель ей ничего не рассказывала. Да и вообще – странная она ходила, притихшая, время от времени морщила свой прекрасный гладкий лобик, будто прислушивалась к себе. Елена Михайловна даже пугалась – уж не заболела ли, часом?
Как оказалось позже, вовсе не заболела. Через три месяца Нинель объявила, что беременна. Глядела на мать то ли с испугом, то ли с вызовом:
– Только не говори мне ничего, мам, пожалуйста… Я и сама не знаю, почему сразу тебе об этом не сказала. Я думала, что сначала Павлу скажу…
– Так это ты с тем с самым Павлом… А ты что, с ним встречаешься, да? Это у вас все серьезно?
– Да нет… – поморщилась Нинель, как от зубной боли. – Я тоже думала, что после того корпоратива… Когда все случилось… Думала, он по-другому будет ко мне относиться… А он по-прежнему улыбается, и все! Будто ничего и не было! А я все ждала чего-то, ждала…
– Так ты ему сказала, что беременна?
– Сказала. Вот только три дня назад и сказала. И что аборт поздно делать, тоже сказала.
– А он что?
– Он сначала не поверил, потом испугался.
Потом почему-то прощения начал просить – мол, не помню ничего, пьяный был… Я заплакала, а он и того больше испугался. Теперь ходит такой потерянный…
– Ну что ж… Это хорошо, что он такой потерянный. Это хорошо, доченька.
– Да чем это хорошо? Что ты опять ерунду говоришь, мам?
– Не сердись. И не психуй. Тебе это сейчас вредно. И знай, что я тебя в обиду не дам. Да мало ли – пьяный был? Ишь, как отговориться захотел, надо же! Нет уж, не выйдет! Пусть отвечает за свои поступки, не отворачивается!
– И еще, мам… У меня ведь он первым был… Я еще ни с кем никогда…
– Ну так и тем более! Ничего, ничего, доченька, я правды добьюсь! Ты же знаешь, я ради тебя горы сверну, и огонь и воду пройду, и медные трубы! Ничего, ничего…
С каждым произнесенным словом она чувствовала, как растет внутри злая решительность. Ее доченьку обидели, как могли, как посмели!
Всю ночь потом глаз не сомкнула, готовилась к бою. Так себя раздраконила, что казалось, будто сердце огнем горит. Утром велела Нинель оставаться дома, а сама отправилась к ней на работу. И первым делом – к начальнику. Рванула дверь в его кабинет, проговорила с вызовом, подходя к столу:
– Ну что ж, давайте знакомиться, Владимир Аркадьевич! Я мама вашей секретарши Нинель, и разговор у нас будет долгим! Водички не дадите, а то мне что-то с сердцем нехорошо…
– Да, конечно… – засуетился Владимир Аркадьевич, наливая ей воды из стоящей на столе бутылки. – Вот, пожалуйста… Что-то случилось с Нинель, да? Что-то серьезное? Вам помощь нужна?
– Да уж серьезнее некуда, Владимир Аркадьевич… Серьезнее некуда…
Между прочим, он ей сразу понравился. Хороший такой дядька, глаза умные, добрые. И выглядит молодо, подтянутый такой, спортивный. А вот как он повел себя потом – совсем не понравилось…
– Так что случилось… Как вас зовут, кстати?
– Еленой Михайловной меня зовут. А случилось то, что моя дочь Нинель беременна от вашего сына. Я сама вчера только об этом узнала. Так что решайте, Владимир Аркадьевич, решайте, что дальше делать!
Он молчал долго. Сидел, сцепив руки и сведя к переносью красивые брови. Потом произнес тихо:
– Ну, если даже и так… Почему вы ко мне с этим пришли, не понимаю? Вам к моему сыну с этим надо…
– И к сыну тоже пойду, не сомневайтесь. Но вы же отец ему!
– И что? У меня вполне взрослый самостоятельный сын, он сам отвечает за свои поступки и сам принимает решения. Тем более у него есть девушка, на которой он намерен жениться, насколько я знаю.
– Ну так вызовите его сюда, все вместе поговорим! И выясним, на ком он должен жениться! Вы пристыдите его, в конце концов! Вы же отец! Он обязан, как честный порядочный человек…
– Нет. Не буду я его вызывать. Это его дело, я не должен в него вмешиваться. Да, я так вижу ситуацию, извините.
– То есть вам все равно, что у вас скоро родится внук или внучка?
– Нет, не все равно. Не передергивайте. Если у меня родится внук или внучка, это будет мой внук или моя внучка априори. Но это уже другая тема, для другого разговора, правда?
– А моя дочь как же? Одна будет ребенка растить? На ее дальнейшей судьбе можно крест поставить? Кому она с ребенком на руках будет нужна? Нет, нет, нам с вами нужно что-то решать… Я не уйду, пока мы не примем решение.
– А я вам еще раз говорю – это уже Павел решать должен. Он взрослый самостоятельный человек, я ничего приказать ему не могу. И даже посоветовать не могу. Если хотите, можете с ним в моем кабинете поговорить, а я выйду. Позвать его?
– Что ж, зовите!
Владимир Аркадьевич нажал какую-то кнопку, произнес коротко:
– Павел, зайди! Срочно!
Пока ждали Павла, молчали. Это молчание было таким тягостным, что Елена Михайловна почувствовала, как холодная струйка пота сбегает по спине. Когда Павел вошел, Владимир Аркадьевич тут же встал и проговорил быстро:
– Это к тебе, Павел! Садись на мое место, разбирайся! Тут я тебе не помощник и не советчик. Давай сам…
Так сказал сердито, будто ругнулся на сына – ну и дурак же ты, ей-богу! Сам наделал делов, сам теперь и расхлебывай! А меня уволь, умываю руки!
Павел осторожно сел в большое кожаное кресло, глянул на Елену Михайловну удивленно – мол, что это за тетка такая, чего ей надо? И почему отец так злится? Потом произнес вежливо:
– У вас какое-то дело ко мне? А вы кто, собственно? Мы разве знакомы?
– Нет, мой дорогой, не знакомы… – неожиданно мягко произнесла Елена Михайловна и даже улыбнулась слегка. – Но, как видишь, пришло время познакомиться. Меня Еленой Михайловной зовут. Я мама Нинель Веткиной. Знаешь такую? Ведь очень хорошо знаешь, правда?
– Ах, вот оно в чем дело… – проговорил Павел тихим голосом, в котором явно слышалась безнадега. – Ну что ж, давайте поговорим, Елена Михайловна…
– А о чем говорить-то, интересно? Так прямо мне и скажи – жениться будешь? Да или нет?
– Но почему сразу так… Дело в том, что…
– А ты не юли, ты мне отвечай четко и ясно! Да или нет?
– А может, мы все же с Нинель решим этот вопрос? Я знаю, что она беременна, да… Но мы сами должны…
– Да что вы сами! Я же вижу, что ты не хочешь жениться! Если бы хотел, сразу бы так и сказал!
– Ну, допустим, не хочу… И не понимаю, почему я должен… Мы с Нинель… Это было между нами всего один раз, и мы оба были не совсем, скажем так, в адекватном состоянии. Я прошу у вас прощения, но…
– Да знаю я, что ты пьяный был, мне Нинель все рассказала! И она, видать, тоже… А ты воспользовался и сделал свои дела, и отвечать ни за что не хочешь, так я понимаю? А это ничего, что она до тебя еще ни разу ни с кем… Что девушкой еще была… Ничего, что ты ей всю жизнь теперь хочешь испортить? Ведь поздно уже, аборт нельзя делать! Что ж теперь ей, из-за тебя всю жизнь несчастной быть, да? И ребеночек будет без отца расти?
– Ну, от ребенка я не отказываюсь, что вы. Если так все получилось… Я готов нести ответственность за ребенка, я не отказываюсь.
– Да уж, получилось! И ты действительно за это несешь ответственность! А ты как думал? Если моя Нинель такая скромная, то думаешь, за нее заступиться некому? Я мать, я свою дочь в обиду не дам! Давай-ка женись, поступи как честный мужик! Да и чем она тебе не жена? Она у меня воспитанная, хозяйственная, добрая… Не гулящая, как нынешние-то молодки! Вон, в девках еще была, пока ты ее не обрюхатил. Между прочим, браки по залету самыми крепкими и бывают. Сначала мужик не хочет жениться, а потом живет и не нарадуется! Ну, чего молчишь-то, а? Я все говорю, говорю, а ты молчишь…
Павел покрутил головой и снова замолчал, будто собираясь с духом. Потом проговорил тихо, но твердо:
– Я не люблю вашу дочь, Елена Михайловна. Да, было у нас… Можно сказать, случайно получилось… Да и вообще, нонсенс какой-то… У меня такое чувство, будто я сейчас очень старое кино смотрю. Она честная девушка, а он подлец, жениться не хочет… Я не подлец, вот в чем дело. И я уверен, что и Нинель меня не любит. И вообще… Давайте мы и впрямь сами во всем разберемся? И сами решим…
– Да с чего ты взял, что она тебя не любит? Как раз и любит… А иначе бы голову не потеряла, не стала бы с тобой… Это… Ну будь же мужиком, не заставляй ее страдать!
– Мы сами решим, что нам делать. Сами. А сейчас извините, мне надо идти. У меня работа. Всего вам доброго, Елена Михайловна.
Павел выбрался из кресла, быстро пошел к двери, будто боялся, что она догонит его и остановит.
– Да знаю я, что ты решишь… Уж понятно все… – махнула она вслед ему рукой.
Потом услышала, как он спросил удивленно, открыв дверь в приемную:
– Катя? Что ты здесь делаешь? Да, отец вышел куда-то… Не знаю, когда вернется…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?